Гомункул

— Кошачий корм, — обронил Нарбондо, кивнув в сторону мертвой рыбы.

— Прискорбная расточительность, — ответил Шилох. — Дети божьи голодают без хлеба.

— Так сотвори же чудо насыщения народа! — воскликнул Нарбондо, взбешенный лицемерием старика. Одним рывком выдернув рыбу из ящика, он высоко воздел ее за хвост и, потрясая в воздухе карпом, забрызгал пол кровью. — Полдюжины таких, и ты сможешь накормить целый Лондон!

От услышанного богохульства Шилох скривился:

— Люди умирают от голода на этой самой улице.

— А я, — прохрипел Нарбондо, — я поднимаю их и заставляю ходить. Но ты прав, это стыд и срам. «Когда б не милость Провиденья»[20] и все такое.

Он прошествовал через комнату, отпер ставню, распахнул окно и выбросил карпа на мостовую, где того немедленно окутало облачко серебристой чешуи.

Следом туда же был опорожнен ящик с потрохами — прямо на головы двух мужчин и старухи, которые уже сцепились из-за рыбы, оглашая улицу криками и проклятиями. Раздраженно захлопнув створку, Нарбондо приглушил шум назревающей свары и, с брезгливостью в лице отвернувшись от окна, вырвал кожаную суму из руки старика.

Проповедник испуганно вскрикнул, но быстро овладел собой и пожал плечами.

— Кто сей несчастный брат? — спросил он, кивая в сторону трупа на столе.

— Некий Стефан Биддл, сбитый кэбом пару недель тому назад. Лошади затоптали его насмерть, бедолагу. Но я всегда говорю: мертвецы тоже умирают, мы оживим этого бездельника. Завтра к полудню будет разносить брошюры не хуже прочих, если ты будешь так добр убраться отсюда и оставить меня в покое, — вывернув сумку на стол, Нарбондо присмотрелся к одной из монет. — Ты мог бы зарабатывать лишку, продавая их сбытчику самостоятельно и не перекладывая эту обязанность на меня. Видишь ли, мое время дорого стоит.

— Я плачу за скорое возрождение царства Божиего, — последовал ответ, — а что до торговли монетой, у меня нет ни желания рисковать, ни склонности якшаться с мазуриками этого сорта. Я…

Глухой хохот Нарбондо прервал тираду. Горбун отсмеялся, утер глаза и покачал головой.

— Приходи завтра в полдень, — сказал он, кивая на дверь. Та же не замедлила отвориться, впуская Уиллиса Пьюла с охапкой книг. Он неприветливо поклонился Шилоху и сунул ему потную руку, только что теребившую созревающий на щеке фурункул. С выражением превосходства и отвращения на лице проповедник широким шагом направился к распахнутой двери, оставив без внимания протянутую кисть.

Занавески в окне второго этажа дома напротив задернулись, чего не заметили ни Пьюл, ни Нарбондо, уже согнувшийся над безжизненным телом на столе. Минутой позже входная дверь означенного здания отворилась, и человек с повязкой на глазу сбежал по полудюжине ступеней крыльца на мостовую, надеясь не выпустить из виду удалявшегося проповедника, который взял курс на Уордор-стрит, ведшую к Вест-Энду.

Лэнгдон Сент-Ив брел по улице в вечерних сумерках. Живительное действие шампанского и устриц, которыми он опрометчиво отобедал, быстро слабело под натиском общего отчаяния, нараставшего от тщетности поисков борделя — подумать только! — в котором он не смог бы признать «тот самый», даже уткнувшись в него лбом. Хуже того, сию деликатную миссию он взял на себя по совету человека, изувеченного годами беспробудного пьянства, который на полном серьезе считал, что Земля опоясана ремнем, имеющим целью поддержать пару экваториальных штанов.

Неприятнее всего был спектакль, сопровождавший переход к сути дела: предстояло дать распорядителю понять, что ему требуется не беглое удовлетворение, что акт должен непременно включать и машинерию… Вернее, некий определенный механизм. Бог весть, какие умозаключения вызывала к жизни эта просьба, какие преступные бесчинства в эту самую минуту вменялись в вину технологиям. Стоило, пожалуй, налечь на шампанское. Полумеры никогда не срабатывают.

Будь Сент-Ив основательно пьян и шатайся он при ходьбе, его уши не так ужасно горели бы во время исполнения этого нелепого монолога. И тогда, если когда-нибудь в будущем ему доведется столкнуться на людях с кем-то из опрошенных хозяев притонов, он смог бы свалить вину на постыдное опьянение. Но увы, он был непростительно трезв!

Следуя указаниям кэбмена, он приблизился к двери с маленьким подъемным окошком, трижды постучал и отступил на фут-другой, чтобы не выглядеть изнывающим от похоти. Дверь тяжело отворилась, и наружу выглянул ливрейный лакей, кажется, слегка раздосадованный. Просто вылитый Хасбро, которого Сент-Ив от всей души желал бы иметь своим спутником в этом приключении. Выражение лица лакея ясно подсказывало, что Сент-Иву, с его трубкой и твидовым пальто, следовало бы удалиться в проулок и стучать в заднюю дверь.

— Да? — обронил лакей, готовясь произнести заученную отповедь.

Сент-Ив бездумно почесал фальшивую, подклеенную к подбородку бороду, порой норовившую поддаться действию гравитации и бесславно пасть на землю. Кажется, держится довольно прочно. Он зажал монокль глазницей и сощурил свободный глаз, чтобы испепелить лакея сквозь прозрачную линзу. Стоило создать впечатление отстраненной, рафинированной снисходительности.

— Кучер моего кэба, — начал Сент-Ив, — посоветовал мне искать у вас некоего удовлетворения, — и хмыкнул в кулак, уже сожалея о выборе слов. Что может подумать этот малый? Идет ли речь о вызове на дуэль? Или это лишь грубый намек на плотские удовольствия?

— Удовлетворения, сэр?

— Совершенно верно, — отчеканил Сент-Ив. — Если без обиняков, мне было указано, что здесь смогут дать мне опробовать, скажем так, некую особую машину.

— Машину, сэр? — в голосе лакея звенело искреннее возмущение. Едва возникнув, подозрение обратилось уверенностью: Сент-Ив уже не сомневался, что его провели — либо кэбмен, либо этот ухмыляющийся упрямец, чей подбородок нагло торчал вперед, точно вытянутый щипцами. Лакей стоял молча, разглядывая Сент-Ива в полуотворенную дверь.

— Возможно, вы не поняли, любезный, с кем говорите, — ответом ему было молчание. — У меня имеются некоторые… желания, скажем так, связанные с механическими аппаратами. Уловили смысл?

Изобретатель многозначительно сощурился, в процессе выронив монокль из глазницы; тот звякнул о пуговицу пальто, и Сент-Ив, смешавшись, зашарил в бороде.

— А-а… — протянул красноречивый оратор в дверях. — В следующий раз воспользуйтесь черным ходом. И подождите минутку.

Дверь захлопнулась, шаги удалились. Когда же дверь распахнулась вновь, лакей протянул Сент-Иву небольшой сверток. Тот принял его и, не придумав ничего лучше, сразу распечатал, чтобы обнаружить, что стал обладателем будильника с восьмичасовым циферблатом, украшенного двумя железными горгульями по обеим сторонам треснувшего овального стекла.

— Я не… — начал было Сент-Ив, но тут же получил увесистый хлопок по спине, и чье-то плечо оттеснило его в сторону, заставив отступить с крыльца. Старик в плаще взлетел по ступеням, протиснулся мимо лакея и, хрипло ворча, скрылся в глубинах дома. Дверь со стуком захлопнулась.

«Да чтоб меня!» — подумал Сент-Ив, переводя изумленный взгляд с часов на дом и обратно. Уже собрался было снова взойти по ступеням, но на полпути вдруг замер, охваченный внезапным приливом вдохновения. Развернулся, сунул сломанные часы под мышку, укрепил монокль в глазнице и зашагал по улице, вознамерившись временно оставить свои поиски и поискать вместо этого часовщика. В спешке он чуть не налетел на джентльмена с округлым брюшком и нашлепкой на глазу, который вышагивал, постукивая по камням тростью, в противоположном направлении.

— Прошу прощения… — пробормотал Сент-Ив, получивший локтем в живот.

— Н’чего, — последовал ответ, и мгновением позже оба свернули каждый за свой угол, разойдясь, как дна корабля в сумраке вечера.

Дородный мужчина топал себе и дальше по Лондонским улицам, в высшей степени довольный результатами сегодняшней прогулки. Выйдя в Сохо, он свернул на Руперт-стрит и скрылся за распахнутой дверью «Богемского сигарного салона», рассеянно охлопывая себя по карманам, будто бы в поисках именно сигары.

IV

ЗЛОДЕЙСТВО

Уиллис Пьюл любовался своим отражением в витрине булочной на Кинг-стрит. Внушающее уважение лицо, не огрубленное солнцем или ветрами, высокий лоб — а следовательно, вместительный череп. Правда, впечатление слегка портила коварная угреватость, отражавшая все попытки ее вывести. Чистка пемзой и щелоком, спиртовые примочки — все они оказались бессильны. Пьюл даже воздерживался от раздражающих пищевод приправ; все без толку, красный бугор на щеке блестит, словно отполированный. Его можно было бы припудрить, но Уиллис так жутко потел, что пудра просто сползла бы с лица.

Скверное состояние кожи портило Пьюлу настроение; он повернул голову и оценил себя в профиль. Ему доводилось посещать тайные пыльные хранилища европейских библиотек, которые обычные историки полагали выдумкой, а его познания в алхимии и не снились людям, подобным Игнасио Нарбондо!

Копаясь в позабытых всеми трактатах, он и узнал впервые о существовании гомункула. Упоминания о человечке и его корабле уходили в глубокую старину, но, утомительно редкие и невнятные, связывались в единое повествование крайне хрупкими нитями смутных предположении, вплоть до внезапного появления гомункула в Лондоне несколько веков назад. «Дьяволеныш в бутылке», поносимый на все лады умирающим морским капитаном, чей судовой журнал представлял собою мрачную повесть о его собственном сползании в безумие и погибель, вне сомнений, был тем самым существом, которое несколько лет спустя продал Джоанне Сауткотт абиссинский купец, вслед за капитаном сошедший в преждевременную могилу. Источники намекали, что тварь имела власть над жизнью и смертью, движением и энергией, трансмутацией металлов. Она якобы служила источником вдохновения Ньютону и Джеймсу Максвеллу, а также погубила Себастьяна Оулсби.

Казалось, за гомункулом тянется длинный след, сотканный из ужасов, но Пьюл приписывал эти россказни невежеству былых поколений. Необразованные, отягощенные предрассудками люди впустую транжирили невероятные силы этого создания! Когда Нарбондо потерял его из виду, Пьюл испытал настоящее потрясение. Хотя горбун был полезен. Все они окажутся полезны, прежде чем Уиллис Пьюл достигнет своей цели.

А ставки, похоже, росли. Открытие, что существо в шкатулке бесследно исчезло сразу после убийства Себастьяна Оулсби, прямиком вывело Пьюла на игрушечника Кибла, а также — Уиллис заулыбался при одной мысли — к его очаровательной дочери. Уже потом всплыла проблема второго ящика и весьма любопытной сделки между Оулсби и компанией «Драгоценные камни Западной Африки», завершенной за месяц до гибели ученого. Ясно же, что эта история сулит огромные деньги. Будь проклят Кибл с его идиотским «Трисмегистом»! Ничего, с ними Пьюл еще поквитается…

Из-за угла вдалеке, точно вовремя, показалась одинокая Дороти Кибл. Пьюл невольно выпятил грудь: дни терпеливого наблюдения не пропали даром! Рука дрожала в кармане пиджака, и он не сразу понял, что довольно давно дышит ртом. Опасаясь головокружения, он вцепился в железное ограждение поперек витрины булочной и принялся насвистывать, изображая равнодушие.

— Дороти Кибл? — окликнул он девушку, когда их разделяли считанные футы. Надетое на ней платье из тонкой темно-красной шерсти с отделкой сливочного цвета кружевами сужалось в талии манером, от которого голова Пьюла шла кругом. Девушка с интересом посмотрела на него — кожа у нее светлая, почти прозрачная, а невозможно черные волосы вольно спадают на плечи. Пьюла немедленно охватило желание коснуться этих волос, погладить это лицо, которое в сравнении с его собственным — все равно что слоновая кость рядом с пыльной полынью. Не без труда подавив его, Пьюл произнес:

— Полагаю, у нас есть общий знакомый.

— Разве? — переспросила она.

— Джек Оулсби, — пояснил Пьюл, декламируя заготовленную ложь. — Мы вместе учились в школе. Большие друзья.

— Рада с вами познакомиться, мистер…

— Пьюл, — последовал ответ. — Уиллис Пьюл.

— Вы здесь за булочками, мистер Пьюл? Не стану вас задерживать. Передам Джеку, что встретила вас, — она зашагала дальше, и Пьюл поплелся следом, досадуя на ее явное безразличие.

— Я изучаю историю тайных искусств, — продолжал он. — Учился и в Лейпциге, и в Мюнхене…

— Это просто замечательно, не сомневаюсь, — сказала Дороти, торопясь уйти. — Расскажу Джеку, он будет рад узнать, чем вы занимались. Не позволяйте мне отвлекать вас от покупок.

С тем она кивнула ему на прощанье. Пьюл вскипел.

— Могу ли я угостить вас чашечкой чаю?

— Мне так жаль…

— Тогда завтра?

— Боюсь, что нет. Но я ужасно вам благодарна.

— Так почему же нет?

Дороти повернулась к нему в удивлении:

— Что за вопрос! Простого отказа вам не достаточно?

— Этого мало! — взвизгнул Пьюл, хватая ее за рукав. Дороти отшатнулась, готовая обрушить на него свою сумочку. С перекошенным лицом, кожу на котором словно ожгло паром, он стоял на тротуаре, таращась на девушку. Брызгал слюной, неспособный вымолвить ни словечка.

— Приятного вам дня, — обронила Дороти.

— Вы меня еще увидите! — простонал Пьюл ей в спину. — И ваш отец тоже!

Она ускорила шаг, не клюнув на эту наживку.

— Погодите, я еще разыграю свою партию! — завопил Пьюл, но тут же взял себя в руки. Хватая ртом воздух, привалился к кирпичам ближайшей стены. Не годится сейчас давать волю гневу, Пьюл с этим подождет. Ничего, со временем — и очень скоро — Дороти образумится. Пьюл взглянул на свое отражение в темном окне, но оно не слишком его успокоило. Волосы дыбом, обычно чувственный и надменный рот искажен гримасой гадливости. Пьюл постарался расслабить лицо, но, казалось, то предпочитало остаться олицетворением маниакальной страсти.

Как раз в это время из-под забора выбрался тощий облезлый кот. Пьюл смотрел на него, проникаясь ненавистью. Схватив бродягу за шкирку, он поднял отчаянно извивающееся животное на вытянутой руке. Вылез из пиджака, спустил его на правую руку и обернул отбивавшегося кота, затем сунул сверток под мышку и зашагал в направлении лаборатории Нарбондо. В мозгу Пьюла ярко, словно гравюры на меди, вспыхивали видения расчлененного зверька.

Сент-Ив миновал парадную дверь отеля «Бертассо» на Белгрейв и взбежал на два пролета устланной ковром лестницы к своему номеру. От красных обоев, пестревших «королевскими лилиями», у него волосы едва не встали дыбом. Он презирал нынешнюю моду на вульгарно-яркие интерьеры. Неудивительно, что общество расколото, если некоторые его представители предпочитают жить среди безвкусицы, фальши и уродства.

Собственные рассуждения напомнили Сент-Иву об отце, но они были совершенно рациональны: эмпирический анализ подтвердит сделанные выводы. Человек — продукт того, чем он себя окружает. Не стоит ждать, чтобы из неказистых старых халуп, из хлама фабричной сборки, которым они заставлены, могли произрастать цельные, толковые люди.

Настроение ни к черту — и это можно понять, ведь он день-деньской разыгрывал дурака. Затея с часами скорее всего не сработает, и Сент-Ива попросту изобьют наемные громилы. Ему следовало быть умнее и заручиться помощью капитана, который, давно пора признать, куда лучше него разбирался в жизни.

По своей воле Сент-Ив забрел в публичный дом лишь однажды, еще студентом в Гейдельберге, когда шатался с приятелем в весьма сомнительной части города после бурно проведенного вечера. В тот раз он напрочь утратил дар речи. Так действовала на него выпивка: язык отяжелел, все слова вылетели из головы. Он только глупо ухмылялся, и ухмылка была верно истолкована худой старухой в затейливом платье, которая провела его в комнату, полную накрашенных женщин. «Пышные были девицы», — кратко и с удовлетворением заметил его друг-художник, когда оба возвращались в свою квартиру близ университета. «Да», — согласился Сент-Ив, которому нечего было добавить к этому утверждению.

Похоже, в этом-то все и дело. Заявись он к порогу дома на Уордор-стрит пьяный и распаленный, его бы впустили. Теперь же остается одно — положиться на удачу, выдав себя за часовых дел мастера. Утро вечера мудренее.

Толкнув дверь, Сент-Ив сразу же заметил на маленьком овальном столике у кровати пакет, явно только что доставленный по почте. Сорвав обертку, он извлек оттуда стопку из полутора сотен страниц желтоватой бумаги, исписанных знакомым мелким почерком, и сразу осел на кровать. В руках у него были разрозненные листы из тетрадей Себастьяна Оулсби, утраченные пятнадцать лет назад. Он взглянул на конверт. Отправлено из Лондона. Но кем? Он перелистал всю пачку, страницу за страницей.

Кракен не преувеличивал. Ничуть. Тут говорилось о вивисекции, об оживлении трупов. Это было тщательно задокументированное самим Оулсби нисхождение в безумие — ежедневный отчет, содержавший в частности и то, как за считанные недели до своей гибели исследователь умолял сестру убить его. Эксперименты подстегиваемого своекорыстием Игнасио Нарбондо принимали все более угрожающий характер: когда в конце мая 1861 года для его омерзительных опытов потребовался свежий человеческий мозг, Оулсби на пару с непоименованным сообщником при помощи огромного садового секатора срезали верхушку черепа у нищего, спавшего в парке Сент-Джеймс, и в мешке доставили свой кровавый трофей горбуну.

Оулсби свято верил, что гомункул обладает властью остановить энтропию, обратить вспять процесс распада, — или, во всяком случае, создать видимость этого — и сумел воспользоваться ею ценой утраты собственного здравого рассудка. Впрочем, причины падения остались неясны, Оулсби и сам понимал их лишь отчасти. Сент-Ив все больше убеждался, что распаду подверглась сама душа Оулсби; постепенное погружение ученого в пучину черной магии билось о скорлупу разума, пока та не рассыпалась в прах.

В моменты просветления Оулсби осознавал безмерность раскрывшейся перед ним бездны и предпринимал попытки удержаться на краю: Нелл было поручено убить брата, если тот снова впадет в безумие. Он забрал из «Драгоценных камней Западной Африки» свои вложения в виде огромного изумруда, который должен был унаследовать единственный сын, Джек, и добился от Кибла, чтобы тот изготовил для его надежного хранения ящик, почти идентичный причудливому ящику, где содержался гомункул.

Тетради бредили, несли бессвязный вздор, перескакивали с предмета на предмет. Оулсби все глубже увязал в своем безумии. Там говорилось о втором убийстве, о неприятностях со Скотланд-Ярдом, об уходе преданного Кракена, а в самом конце — о необходимости добыть железу, молодую железу, и о кошмарном путешествии сквозь туманную ночь до Лаймхауса. Избитого Нарбондо бросили в Темзу, и ему пришлось добираться вплавь до противоположного берега. Оулсби молил судьбу, чтобы горбун не выплыл, но та не услышала молитв. Значит, придется предпринять новую попытку, быть может, опоить опиумной настойкой какого-нибудь беспризорника… Записи обрывались за день до смерти Оулсби.

Содрогаясь от отвращения, Сент-Ив швырнул записки Оулсби на столик, будто листы бумаги вдруг обернулись высохшим крысиным костяком, покрытым отвратительной склизкой паршою. В самом конце дневников уже другой, женской рукой были выведены слова: «Ящик я отдала Бердлипу», — и более ничего.

Сент-Ив был поражен: ящик достался Бердлипу! Но который ящик? С изумрудом? Который из двух, с изумрудом или с гомункулом, поднялся в воздух на аэростате Бердлипа? И кто, кроме него самого, мог знать о местонахождении ящика? Разумеется, Нарбондо намеревался вернуть его себе… Это стоило обдумать. Горбун готов убивать налево и направо, лишь бы узнать, где спрятан ящик. Но как с этим связано топтание Нарбондо во мраке Джермин-стрит напротив лавки капитана? Никак не связано? Быть того не может… Сент-Ив потер лоб костяшками пальцев. Назревали странные события — это ясно. Сколь бы ни казались притягательны тайны снижения дирижабля Бердлипа и возможностей его внеземного пассажира, вдвое сильнее Сент-Ив стремился отыскать инопланетный космический аппарат. Потерпев неудачу, он немедленно вернулся бы в Харрогейт, чтобы снабдить собственный космический корабль оксигенатором, над которым все еще трудился Кибл. Всему свое время, в конце концов. Вот уже пятнадцать лет Бердлип заботился о себе и, по всей видимости, об одном из ящиков. Можно и дальше доверять ему. Но загадка этого полета все равно оставалась чертовски увлекательной…

Сент-Ив набил трубку табаком, поднес к ней спичку и запыхтел; восходящие клубы дыма, ударяясь в низкий потолок, оседали в его гостиничном номере зыбкими слоями тумана.

«А вот кому гороху?!» — выкрикивал Билл Кракен, шествуя от Хеймаркет к Ориндж-стрит. Близилась полночь, Хеймаркет и Риджент-стрит запрудила пестрая толпа праздных гуляк, представленных большей частью проститутками под ручку с только что встреченными джентльменами, выходившими из доходных залов «Аргайл Румз» и мюзик-холла «Альгамбра». Погода стояла на диво теплая. Похожий на пассат ветерок задувал уже три дня, и в воздухе прямо-таки ощущалось благоухание тропической ночи. Россыпи звезд сияли в вышине, и воздействие тепла, ночного неба, приближения лета, казалось, наполнило город духом беззаботного веселья.

Кракен и сам основательно им проникся. Энергия била ключом, и он до самого рассвета просидел у лампы, читая рассуждения о метафизике в двухпенсовом экземпляре «Сообщений о лондонских философах» Эшблесса, купленном в переулке у площади Сэвен-Дайлз. Населявшие корешок клопы обратили в пыль большую часть сафьянового переплета, но, к счастью, не пожрали самих философов. Томик и теперь лежал во внутреннем кармане пальто Кракена. Трудно сказать, сколько часов ему предстоит провести в праздном ожидании, прежде чем владелец вновь сосредоточит на нем свое внимание.

Гигантская, по-осеннему спелая полная луна низко висела в теплом небе и улыбалась копошившейся внизу толпе, щедро озаряя белые атласные капоры и шелковые платья куртизанок, равно как и чумазые физиономии юных чистильщиков обуви и подметальщиков перекрестков[21]. Музыка изливалась из кафетериев, словно кровь, несущаяся по венам и артериям Вест-Энда, и даже Кракен, уставший за день скитаний по Лондону непривычно протяженным маршрутом, чувствовал себя так, словно и его собственная кровь пульсировала в такт ритму жарких и шумных, залитых лунным светом улиц. Он шествовал сквозь облака кофейных ароматов, и четыре весело щебечущие француженки с расширенными от возбуждения глазами, выбежавшие из дверей «Турецкого салона», едва не отдавили ему ноги.

Кракен собрался было заговорить с ними, но момент прошел, да и черт с ним. Что они могли сказать торговцу вареными стручками? Ничего такого, что он хотел бы услышать, это точно. Но ночь была теплой и почти волшебной от круживших вокруг возможностей, а возложенная на него Лэнгдоном Сент-Ивом и капитаном Пауэрсом миссия неукоснительно, хотя пока и безрезультатно, исполнилась с восьми часов утра.

Кракен покосился на свое отражение в темной витрине шляпного магазина и сдвинул козырек кепки на левую бровь; немного подумав, сдвинул ее назад, на затылок, с видом человека, довольного собой и слегка презирающего всех прочих.

Рядом с отражением Кракена возникло ухмыляющееся женское лицо. Дама уже стояла тут какое-то время, но он заметил ее только теперь. И весело подмигнул. В кармане пальто, весьма кстати, у него лежала оловянная фляжка с джином, купленным у речного торговца под мостом Блэкфрайерс. На две трети уже пустая — или на треть полная, это уж как посмотреть. Прекрасная ночь для оптимизма. Кракен снова подмигнул отражению и, выдернув фляжку из кармана, вопросительно приподнял брови.

Женщина кивнула и улыбнулась. Кракен заметил, что передних зубов у нее нет вовсе. Он влил в горло теплый, отдающий можжевельником глоток, облизнул губы и повернулся, протягивая фляжку. Что такое несколько зубов? У него и самого не хватает двух-трех. Сама же дама, если брать в целом, не такая и страшная. То есть в ней как бы что-то есть — дело то ли в приятной пухлости щек, то ли в том, как умело она заполняла собою драное шерстяное платье, которое носила с такой осмотрительностью, будто тащила в руке полное ведро. Определенно, полное по самые края. Что ж, когда-то давно эта дама знавала лучшие дни. «Как и все мы», — подумал Кракен, воодушевленный сократической мудростью лондонских философов.

Женщина вернула оловянную фляжку пустой. Нос у нее был словно персик. Она поймала руку Кракена изгибом своего мясистого локтя, крепко зажала и потащила его вниз по Риджент к Лестер-сквер; кокетливо смеясь, приподняла крышку котелка и запустила свободную правую руку в горох. «Ну и пусть себе ест», — великодушно решил Кракен и похлопал ее по руке.

— Что вы знаете о звездах? — спросил он, подобрав подходящую тему.

— Много чего, — ответила дама, снова зарываясь в горох.

— На самом деле их всего несколько, — продолжал Кракен, возведя взор к небу. — Шестьдесят или восемьдесят. Небеса — это, видите ли, громадное зеркало. Дело в атмосфере, вот в чем, в отраженном свете Солнца, который…

— Зеркало, значит? Небо-то?

— Фигурально выражаясь, мисс. Солнце, понимаете, и Луна…

— Паршивое зеркало? Луна? Да ты больной, милок, да? — она тянула его по Ковентри, мимо многочисленных кафе, а Кракен все искал подходящие слова. Концепция казалась слишком обширной для того, кто не так подкован в научных и метафизических дисциплинах, как он.

— Это же астрономия, вот чего.

— Луна точно астрономия, — согласилась женщина, выковыривая из оставшихся зубов волоконце стручка. — Всех с ума сводит.

В подтверждение она широким жестом обвела всю улицу.

— Spiritus vitae cerebri[22], — благожелательно возгласил Кракен, — влечется к Луне тем же манером, каким стрелка компаса влечется к полюсу.

Он гордился своим запасом цитат из Парацельса, хотя тут они пропадали втуне. Крепко сжав ему руку, дама так сморщилась, что ее глаза скрылись за мясистой плотью переносицы. Потом игриво потыкала в Кракена полусогнутым пальцем.