Правая сторона

По интонации Матвей понял, что Дмитрий Иванович сказал не то, что думал, и пристально посмотрел ему в глаза.

— Честно, Дмитрий Иванович, не доверяете Рытову?

— Если честно, то несколько не доверяю, — слово «несколько» директор выделил голосом. Энергичными штрихами набросал волны возле лодки и, отложив бумагу, потер виски.

Матвей подождал немного, глядя в синие директорские глаза, но никаких объяснений не дождался. Насупился.

— Дело ваше. Посылайте кого хотите, — сказал безразличным голосом.

— Зачем вы так… Вместе подумаем. Что касается меня, то я бы предложил не лесничего, а его помощника, Стригунова.

— Артема? — удивился Матвей, брови его высоко взлетели. — Да он тут без году неделя. Тайги не знает, сроду не сидел в скрадке. А вдруг на самом деле придет Клубков? Вы знаете, что это за человек? И против него неопытного юнца? Ну, это не дело, Дмитрий Иванович…

— Мы не задерживать посылаем, а только последить. Установить личность. А браконьера накроем потом, дома. С милицией. Ох, как мне нужен сейчас браконьер! — Дмитрий Иванович, потирая руки, медленно поднялся из-за стола, подошел к висящей на стене карте угодий заповедника. — Вы, Матвей Матвеевич, правы, что Стригунов тайги, как вы или Рытов, конечно же, не знает. Это серьезный минус. Но его отсутствие никто не заметит. Это уже существенный плюс. И еще: он тут ни с кем ни родством, ни особым знакомством не связан. Понимаете?

— Как не понимать? — усмехнулся Матвей. — Может, и я с браконьером в скрадке чай распивал?

Дмитрий Иванович обернулся к нему спокойный, синие глаза его были грустны и смотрели участливо.

— Матвей Матвеевич, если вы обиделись, то… Поверьте, я вовсе не хотел обижать. Ни вас, ни Рытова, никого. Может, я неудачно выразился, так вы меня извините. Тут самого себя скоро начнешь подозревать… — Грустные глаза и просительный тон Глухова обезоружили Матвея.

— Да я что, Дмитрий Иванович, разве я сам не хочу поймать браконьера? Попадись он мне…

— Вот видите, Матвей Матвеевич. Цель у нас общая. Давайте все-таки попробуем Артема Стригунова. Выследит, так выследит, а не выследит, опять вам придется. Не упрямьтесь, пожалуйста. Мы с вами — главные руководители, должны понимать друг друга, поддерживать. Иначе как?.. Иначе нельзя.

— Это вообще-то так, — вздохнул Матвей. — Но ведь Стригунов… — и он безнадежно махнул рукой.

— Надо и Стригунову в курс дела входить. В конторе он тайги не узнает. Пусть привыкает. Вы его пригласите сюда. Если вас не затруднит. Только потихоньку.

2

В коридоре, перед директорской дверью Иван Рытов столкнулся с Матвеем, который только неловко кивнул и, не приостановившись, тяжело пошел по коридору.

Иван посмотрел ему вслед. Что с ним сегодня? Или сердитый, или озабоченный чем-то — трудно понять. Может, неприятный разговор с директором? В таком разе лучше сейчас к Глухову не заходить. Вопрос у Ивана важный, его не решить, если у директора плохое настроение. Все можно испортить. Но дверь была приоткрыта, Дмитрий Иванович уже увидел Ивана. Пришлось зайти и начинать разговор, к которому готовился давно, который и откладывать-то больше нельзя.

— Такое дело, Дмитрий Иванович… — Иван замялся, соображая, как бы поубедительней все объяснить. Сколько раз мысленно начинал он этот разговор, выходило стройно и гладко, а теперь все рассыпалось от волнения.

— Ну, ну, — Глухов приготовился слушать.

— Хочу посадить участок кедра, — рубанул Иван и сам покривился от такой прямоты.

— Не понял, — тут же перебил директор. — Какой участок, какого кедра? — и развел руками.

— Вы, Дмитрий Иванович, знаете ведь, какие пролысины в кедрачах, — продолжал Иван, стараясь взять себя в руки и обязательно убедить Глухова в своей правоте. — Леспромхоз у нас все склоны обезлесил. Валил кедрач напропалую.

— На то и леспромхоз, — заметил Дмитрий Иванович. — У них был свой план, они его и выполняли.

— Да я разве об этом? Теперь-то у нас никто не рубит, а пролысины так и остались. Молодняк-то не растет. Вот в чем дело. А посадки кедра принимаются плохо. Саженцы слабо приживаются. Кедр — дерево особое, ему условия нужны… Ну, в общем, очень мало мы еще об этом дереве знаем. Не умеем его выращивать искусственным путем. А надо научиться. Ведь кедр идет на убыль.

— Что-то я слабо улавливаю, — виновато улыбнулся Глухов и предложил сесть. — Вы попонятнее, я ведь не специалист.

— В общем, что я хочу сказать? В заповеднике кедр не валят, но ведь не в заповедниках-то валят. А молодняк не растет. Так что со временем кедр может искорениться.

— А почему вы ко мне пришли с этим? — спросил Глухов. — Собственно, что я могу сделать? От моего желания кедр расти лучше не будет. Не так ли?

Иван перевел дух.

— Вот я и хочу попробовать новый метод. В питомниках кедровые семена садят в лунки. Землю рыхлят, удобряют. Понимаете? А я хочу семена класть прямо в пласт. И ни в коем случае не рыхлить землю, не удобрять.

— Почему? — директор, кажется, заинтересовался, и это Ивана подталкивало.

— Да потому что в рыхлой земле грызуны и птицы скорее найдут семена и потравят их. Оттого и всхожесть на плантациях мала. Но это надо проверить.

— Чего же вы хотите?

— Мне бы участок с полгектара. Я посадил бы кедр семенами и саженцами. Изучал бы всхожесть, приживаемость. Если опыты удадутся, мы и у себя в тайге пролысины облесим, и лесхозам опыт передадим. Я давно уж этим заболел, Дмитрий Иванович. В огороде у себя опыты провожу, да тесно там. Плантация нужна.

Дмитрий Иванович слушал, склонив голову.

— Все это хорошо, Рытов, но — преждевременно. У нас еще нет ни базы, ни средств для научной работы. Вот окрепнем, тогда…

— Да не нужны мне никакие средства, — загорячился Иван. — С полгектара земли да штакетнику или жердей. Огородить участок, чтобы коровы не истоптали. Вот и все. А саженцы из тайги сам принесу, сам посажу.

— Допустим, вы займетесь кедром. Дело, конечно, нужное, государственное. А кто будет охранять лесничество?

— Я буду. Как работал, так и работать буду. А для кедра — свободные вечера и выходные дни.

Глухов, кажется, колебался.

— Даже не знаю, как с вами быть… Браконьеры замучили, столько работы… — и тяжко вздохнул. — Трудно. Очень трудно. Но участок я вам, пожалуй, дам, Рытов. Может, и не время, и не надо давать, а дам. И жердей выделю. Штакетник — не обессудьте — в другом месте нужен, а жердей — можно. — Неожиданно нахмурился, погрозил пальцем. — Но только, чтобы это была наука, а не баловство!

— Дмитрий Иванович!..

— Вот-вот. Чтобы и записи велись, и все прочее. А появится успех — буду рад. И даже сообщу о вас в районную газету. А ничего не получится — что же, тогда взыщу…

Иван был согласен на все. Честно говоря, он не очень-то и ожидал, что Глухов разрешит огородить плантацию, а мужик оказался с понятием. И Ивану хотелось поскорее уйти из кабинета. Боялся, как бы Глухов не передумал.

Когда лесничий ушел, Дмитрий Иванович устало усмехнулся чему-то и некоторое время смотрел на диван, где только что сидел Рытов. Но думал он уже не о Рытове. Вспоминал то особое выражение, с которым Матвей Матвеевич произносил имя Клубкова. Вот кого бы взять…

3

Озеро было спокойно. Пологие волны, накатываясь на берег, сонно шелестели песком, ворошили цветные камешки, переворачивая их с боку на бок. Солнце сквозь разрывы туч било косо, и пучки света, пронизывая зеленоватую толщу воды, уходили далеко вглубь и терялись там. Озеро сверкало и светилось изнутри, как живое. Вблизи оно было зеленым, дальше — дымчато-голубым, а у подножий далеких зубчатых гор почти фиолетовым.

Артем полюбовался озером, изумляясь богатству цветов и оттенков воды. В другое время он обязательно попытался бы найти сравнение с чем-либо, сложить несколько стихотворных строчек, но сейчас не до стихов. Постояла бы погода тихой, хотя бы часа два.

Он огляделся. Ни на берегу, ни на улице, выходящей к озеру, никого не увидел. На причале, за невысокой дамбой, выложенной из глыб дикого камня, покачивались на гладкой воде несколько лодок с поднятыми подвесными моторами. Среди них, как щука среди стайки чебаков, дремал патрульный катер «Дозор». Дверь рубки была открыта, и по отполированным ручкам штурвала прыгали солнечные блики.

Безлюдье на руку Артему. Это избавляло от лишних вопросов, от ненужного вранья. Ведь не скажет же он подвернувшемуся обходчику, куда поплыл. Вдруг тот передаст браконьеру.

Артем взошел на каменную гряду. По мягким полусгнившим доскам, настеленным поверх камней, добрался до середины дамбы, прыгнул на гулкий дюралевый нос своей лодки.

В лодке плескалась вода. Ночью было ветрено и волны хлестали через дамбу. Артем открыл багажник, сунул в него тощий рюкзак, в котором лежали буханка хлеба, завернутая в полотенце, полиэтиленовый мешочек с солью и несколько сырых картофелин.

Два длинных удилища пристроил так, чтобы концы торчали из лодки — будто едет он на рыбалку. А что особенного? Рабочий день закончен, и он чем хочет, тем и занимается.

Разобранное ружье затолкал в багажник, подальше от любопытных глаз. Жестяной банкой вычерпал воду и, подсоединяя к мотору шланг бензобака, услышал из открытой рубки катера непонятные звуки, будто кто там кряхтел и покашливал.

«Наверно, Ларион возится с мотором», — подумал с неудовольствием. Только моториста не хватало тут встретить. Этот сразу начнет набиваться в компаньоны. От настырного, прилипчивого, как смола, Лариона не скоро открутишься.

Но Ларион не появлялся на палубе. «Дозор» покачивался рядом, и Артем, вытянув шею, заглянул в рубку.

Там, на полу, обняв рулевую тумбу, похрапывал пьяный моторист, почмокивая во сне толстыми губами. Неизменная тельняшка была в пыли и пятнах машинного масла. Мичманка с начищенной кокардой аккуратно висела на крючке у иллюминатора — чистенькая. Берег ее Ларион.

Ларион — пришлый. Два года назад он сошел с теплохода в Полуденном вместе с женой, маленькой испуганной женщиной. Жена держала Лариона за рукав цепкой ручкой и семенила за ним по берегу как-то по-птичьи, боком, боязливо посматривая на озеро, на горбатые сопки, на дома с серыми от частых дождей и ветров крышами.

Брать его на работу сначала не хотели, подозревая неуемную страсть к спиртному. А подозрение это рождалось сразу, стоило увидеть его большеротое лицо с вишневым румянцем и припухшими веками. И нос выдавал Лариона, большой, вислый, с проступившими вишневыми прожилками. Такому носу только в рюмку и смотреть.

Однако Матвей, поразмыслив, что хорошего специалиста, пожалуй, не дождаться, в такую глухомань он не приедет, взял Лариона с испытательным сроком.

Месяц терпел Ларион, магазин за квартал обходил. Не могли нарадоваться: шторм не шторм, всегда плыть готов. Бесшабашный, дьявол, видать, и на самом деле встречал в своей жизни волны покруче. Но едва появился приказ о его зачислении в штат, моторист так упился, что пришлось отливать холодной озерной водой.

И с тех пор пошло. Ни один праздник без его выкрутасов не обходился. Если пьян, ему обязательно надо на люди, горланить, что на ум взбредет. Благо, голос — труба. Во всех дворах слышно. Выкатится на середину улицы, возле конторы и давай крыть начальство за то, что не разрешает Фросе водку, как другие продукты, отпускать под карандаш.

Выгнал бы его Матвей, да жалел жену Лариона — маленькую испуганную женщину. А потом в Полуденном как-то перестали обращать внимание на выпивки моториста. Примирились, будто с неизбежным злом. Катер-то всегда в порядке, и судоходное дело Ларион знал хорошо. К тому же пить в рабочее время остерегался. Но тут, видно, сделал исключение…

Подтягиваясь за другие лодки, Артем выплыл из-за дамбы на большую воду, завел мотор и на малом газу — так меньше слышно — пошел вдоль берега за мысок, куда обычно плавали рыбачить все полуденские. Удочками разрешалось.

За мысом было так же безлюдно. Но это не обрадовало. Одиноко и жутко ему стало под огромным предгрозовым небом, которое, казалось, опускалось все ниже и ниже. Уже не таясь, он повернул от берега, взял курс на кордон Кугушева, то и дело поглядывая на небо. Сначала озеро тускло, недобро светилось под редкими лучами солнца, потом блеск погас, оно стало серым и тяжелым, как тучи, а далеко впереди — тревожно-темным. Артем понимал, что выручить может только скорость. Он резко добавил газу, свободной рукой уцепился за борт.

Дюралевая обшивка мелко вибрировала. Низкие еще волны упруго бились под днищем, набирали силу. Лодку жестко трясло, подбрасывало, как телегу на неровной дороге, но он на это уже не обращал внимания и, чтобы хоть как-то отвлечься, вспоминал разговор с директором.

Напутствуя, Дмитрий Иванович предупредил: «Только, пожалуйста, никому ни слова». — «И Рытову?» — удивился Стригунов. Ему казалось нелепым таиться от лесничего. Ведь должен же он знать, чем занимается его помощник.

«И Рытову», — сказал Глухов. Но видя, как растерянно переминается с ноги на ногу помощник, добавил мягче: «Иначе все сорвется, понимаете?» — «Понимаю», — произнес Артем, хотя так и не понял, почему это надо скрывать от Ивана.

До конца рабочего дня он заполнял паспорта обходов для лесников и обходчиков, но сосредоточиться никак не мог, все думал о необычном задании. Льстило, что не кого-то другого, а именно его посылает директор в тайгу выследить браконьера, судя по всему очень опасного, опытного. И было бы просто здорово, если бы Артем, к которому и Иван, и Матвей, да и другие мужики относились снисходительно, выследил браконьера. Увлекшись, Артем перепутал в паспортах фамилии лесников.

Рытов это сразу же обнаружил. Не рассердился. Внимательно поглядел на помощника слегка прищуренными зеленоватыми глазами и покачал головой. Он обычно отмечал промахи помощника незлыми усмешками, и Артем не обижался. Вот и на этот раз Иван произнес любимое:

— Еро-пла-ан…

В это слово лесничий умудрялся вкладывать, в зависимости от ситуации, множество значений и оттенков. Оно могло прозвучать ласково, а то и с укором, как сейчас. Но уж лучше так, чем длинные поучения.

Ровно в пять Артем отложил в сторону паспорта и поднялся. Никогда раньше он не торопился уходить домой. Кто его там ждет, один Норд? А тут заспешил.

Иван искоса наблюдал за ним, курил сигарету, держа ее по таежной привычке в кулаке. Перед ним лежала пачка бумаг.

— Ну, ладно, пойду я, — сказал Артем и в нерешительности стал сдувать пылинки со стола.

— Ага, давай, — разрешил Иван, глядя на него, как казалось Артему, значительно, словно догадывался, куда направится сейчас его помощник.

И Артем мучался, не в силах уйти. Иван нравился Артему. Нравилась его сухая стремительная фигура, худощавое остроносое лицо, очень живое, умное, и теперь Артем чувствовал неловкость перед Иваном…

Лодка шла ходко, оставляя далеко позади узкий пенный след, и, судя по времени, бухта, о которой рассказал ему Матвей, должна быть рядом.

Артем сбросил газ, правил ближе к берегу, скальными обрывами нависавшему над черной водой. Далеко вверху темнели кедры, затаившиеся, угрюмые.

Показался узкий заливчик, в глубине его каменные ворота вели в бухточку. Место Артему понравилось: тихое, малозаметное с расстояния. Он заглушил мотор, сел на весла. Стараясь не греметь уключинами, погнал лодку в бухту.

Грести вскоре стало неудобно. Концы весел скользили по торчащим из воды острым камням, сдирали с них бурые хлопья водорослей. Тогда он одно весло убрал, другим отталкивался.

Проход постепенно сужался. Скалы уже нависали над самой головой, черны и мокры. Одуряюще пахло папоротником, гнездящимся в расщелинах. Скользкие, красноватые листья бадана задевали лицо, Артем вздрагивал от их прикосновений.

Под днищем натужно заскрипело, и лодка встала. Артем поежился, представив, что с ним станет, если вылезет на скользкие камни, возле которых круто начиналась глубина. Он вынул из уключины весло, попробовал столкнуть лодку с камня, но безуспешно, та засела прочно, будто клин.

В изнеможении опустился на скамейку, посмотрел наверх, и ему почудилось, что сидит он на дне глубокого колодца, а вокруг, будто оседая, потрескивает каменная толща. Недостает лишь громкого крика, резкого удара веслом, чтобы все это, глухо громыхнув, свалилось на него, погребло в каменной могиле.

«Что это я… Уж мерещиться начинает».

В лодку с черных стен звонкими струйками стекала вода. В выси ровно шумели кедры. Лодка вдруг стала покачиваться, и что-то постукивало возле борта.

Артем опомнился и выглянул. Там плавало уроненное весло. Поймал одной рукой, другой зачерпнул в ладонь воды, плеснул в лицо. Стало легче.

Теперь только до него дошло, что там, за кормой, в светлом проеме бились волны и порывы ветра влетали в расщелину.

«Северянка», — ужаснулся Артем. Об этом ветре ходили рассказы один страшнее другого, и надо было срочно пробиваться в бухту, иначе волны расшибут лодку.

Балансируя руками, Артем перебежал на нос, ухватился за свисающий куст маральника, потянул на себя. Корни не выдержали, и он долго протирал рукавом штормовки глаза, засыпанные землей и песком, как слепой шарил по стене, царапая руки о жесткий лишайник. Пальцы противно дрожали и цеплялись за малейшую шероховатость.

Все же ему удалось дотянуться до кустика дикой карликовой акации. Сначала в пальцах были только мягкие листочки, но Артем, рискуя свалиться в воду, перебирал пальцами, захватывая в ладонь слабые ветки все дальше, тянул к себе гибкий стволик. Кожу обожгла боль: вонзились иглы. Но он не отпускал, а когда понял, что акация крепка, потянул на себя.

Лодка чуть продвинулась, чиркая днищем о камни. Теперь ему помогали волны. Они равномерно били в корму, и Артем приноравливал свои рывки к их ударам.

Ему удалось еще ухватить крепкий куст, и он снова, не замечая боли, подтягивался, пока скрежетанье под днищем не замолкло. Лодка легко, освобожденно пошла вперед, подгоняемая волнами.

Стоя на носу, грязный и мокрый, с залитыми потом глазами, Артем разглядывал бухту. Впереди светлела узкая песчаная полоска меж камней, как раз, чтобы причалить. Со всех сторон ее теснило серое и черное каменное нагромождение, поросшее низкими кустами крыжовника, акации, Перевитое свистящими травами.

И все это уходило вверх. Уходило круто, опасно, куда нужно карабкаться и Артему. Там — тайга, там — тропа, помеченная на карте лесничества как конная.

Лодка ткнулась в песок. Артем спрыгнул, подтянул ее повыше, чтобы не достали волны, полез в карман за сигаретами и увидел, что руки кровоточили и все еще дрожали, но боли он не слышал и на кровь глядел непонимающе, будто кровь не его.

Он закурил и сел на сухой теплый песок.

Снова рванул с озера ветер. Закрутил вихрем, стеганул по лицу песком. Первые капли дождя тяжело ударили по штормовке. Артем несколько раз торопливо затянулся сигаретой и бросил в воду. Понял: надо до тропы добраться, пока трава и камни сухие, пока склон не размыло ливнем.

Из багажника лодки выкинул рюкзак, отшвырнул в сторону ненужные удилища, собрал одностволку, переломил, вогнал в ствол патрон с заводской турбинной пулей, щелкнул замком. С ружьем стало спокойнее.

Сначала продвигался сравнительно быстро, идя серпантином. Кусты ему и тут помогали. Но на самой середине склона — не ниже и не выше — застал дождь, крупный, резкий.