Сюрприз в рыжем портфеле

— Не обманываешь? Как мы условились с тобой?

Аллочка забралась на диван и стала листать журнал, взрослые продолжили разговор.

— Вы много времени отдаете воспитанию дочки? — спросила Люся-Мила Оглоблину.

— Да, я очень люблю воспитывать.

— Воспитание — это главное, — бесстрастно произнесла Свинцовская. — Это краеугольный камень, который призван служить инструментом формирования подрастающего поколения.

— Камень… э-э-э… инструмент, понимаете ли… — гудел вслед за супругой Свинцовский.

— Милица Георгиевна, а чем занимается сейчас «Фивопрос», если, конечно, это не секрет? — спросил Костя.

Свинцовская стала еще серьезнее.

— Наш филиал, — начала она с расстановкой, не спеша, — решил уже много проблем. Несколько работ подготовил кабинет по изучению творчества Макаренко.

— Есть такой? — спросил Ромашкин.

— Да. Там четыре сотрудника…

— И что же они делают?

— Они читают Макаренко и пишут о его методе…

— Но, по-моему, Макаренко все сам за себя написал, — возразил Ромашкин. — Он, в общем, владел пером…

— Но он был писатель, следовательно, писал не по-научному.

— Да-да, — согласился Ромашкин. — Очень правильно!

Окрыленная участием, Свинцовская продолжала:

— Недавно один наш сотрудник защитил кандидатскую диссертацию. Он взял такую тему, которой до него никто не касался: как одевать детей, которые занимаются зимой в лесных школах на открытых верандах…

Сидящие за столом перестали хрустеть огурцами, повернулись к Милице Георгиевне.

— …Так этот сотрудник посадил на веранде сорок мальчиков и девочек и в течение двух часов измерял им температуру лба и пяток. Диаграммы показали, что пятки на морозе охлаждаются быстрее, чем лоб, значит, ноги в таких случаях следует термоизолировать…

— Какой любопытный вывод! — искренне сказала Гречишникова.

— Очень! — поддержал Ромашкин. — Моя бабушка была неграмотной, но у нее были совершенно явные задатки научного работника! Когда я зимой шел гулять, она всегда говорила: «Костик, надень валенки».

Гречишникова неодобрительно посмотрела на Ромашкина. Милица Георгиевна, глядя куда-то в стену, продолжала свой рассказ. Неизвестно, сколько бы еще она держала речь, если бы ее не перебил Ферзухин.

Ферзухина прорвало. Оп поднял стопку и, чуть покачиваясь, торжественно произнес:

— Выпьем за наш УКСУС, который мы так любим, с которым связана вся наша судьба, так сказать, и без которого мы не можем жить!

Оглоблина и Ферзухин так энергично стали чокаться с другими гостями, что первая разлила половину бокала, а у второго на стопке появилась трещина.

Ни к кому не обращаясь, Ферзухин сказал:

— Жизнь дала трещину…

— Не вижу оснований для такого заключения, — заметила Гречишникова.

Ферзухин и Оглоблина многозначительно переглянулись. Наступил самый удобный момент говорить по существу.

— Вы не видите оснований, — сказал Ферзухин, — а другие видят… Говорят, кое-кого будут откомандировывать…

Гречишникова, собиравшаяся было произнести тост, отставила рюмку в сторону.

— Что за ерунда! Мне эти слухи тоже известны. Но я не думаю, чтобы обошли местком…

— Местком обойти… э-э-э… не могут, — заверил Свинцовский.

Оглоблина просияла:

— Да-да, конечно… Товарищи, вы что-то загрустили, а у меня есть тост. Я сегодня говорила со своей портнихой Софьей Абрамовной, и она мне знаете что сказала?

Выдержав паузу, достаточную для того, чтобы все притихли, Оглоблина торжественно воскликнула:

— Ко-стя и Лю-ся же-нят-ся!..

Люся опустила глаза, Костя стал внимательно смотреть в потолок.

Гости захлопали в ладоши.

— Ну-с, будущие молодожены, — продолжила Оглоблина, — надеюсь, вы не будете отрицать? Софья Абрамовна сказала точно: платье для невесты должно быть готово в субботу…

— Ваши сведения верные, — сказал Ромашкин. — Как в телеграфном агентстве.

— Выпьем, раз так! — воскликнул Ферзухин и неловко покачнулся на стуле.

— Очень приятная пара, — бесстрастно резюмировала Милица Георгиевна.

— Вот каких людей… э-э-э… воспитал, так сказать… э-э-э… — прогудел Свинцовский, но дальше у него произошел запор мысли, и он замолчал.

— Воспитал наш славный, сплоченный коллектив, — закончила его мысль Гречишникова, — который под руководством руководства смело осуществляет задачи, которые поставлены перед ним руководством.

— Это наше счастье, что УКСУС возглавляют такие замечательные люди, — растроганно произнесла Оглоблина. — Вчера я встретила в коридоре товарища Чарушина, и мне показалось, что он снова сильно похудел. Прямо жаль! Горит человек на работе, думает о ней днем и ночью!

— Вот именно! Он даже во сне мыслит, — поддержал Ферзухин. — А мне, например, сны никогда не снятся…

Свинцовский несколько раз попытался воткнуть вилку в маслину, но маслина не давалась. Убедившись в бесполезности этого занятия, он сказал, тупо глядя в тарелку:

— Это как-то не того… странно… э-э-э… во сне мыслить.

— Ну и что ж, что странно, — возразил Ромашкин. — Чарушин — великий человек, а всем великим людям присущи странности: химик Менделеев на досуге любил делать чемоданы, Аристотель — охотиться за бабочками, Шуберт — играть на гребенке, а Чарушин любит мыслить во сне…

Свинцовский ошалело посмотрел на Ромашкина.

— Э-э-э… Чемоданы… Бабочки, говоришь?.. Гребенки? Что-то я ничего не понимаю…

Он утратил монументальность и стал похож не на памятник, а на мешок.

— Что-то у нас стало совсем тихо, — заметила Гречишникова, — а мы еще не выпили за товарища Груздева.

— А мама его хочет утопить… — донесся из угла голос Аллочки.

Все повернули головы к дивану, на котором дочь Оглоблиной листала иллюстрированный журнал.

— Дочка, не говори глупостей, — сказала Оглоблина, пристукнув рукой по столу.

— А я и не говорю, — ответила Аллочка.

— Постой-постой, детка, — вмешалась Милица Георгиевна. — Что ты говоришь? Утопить? Откуда ты слыхала это слово?..

Никто уже ничего не жевал, все челюсти остановились, и в комнате стало зловеще тихо, как в рентгеновском кабинете.

— А мама по телефону говорила. Она сказала: «Груздева могу всегда утопить, я про него такое знаю…»

— Что ты говоришь, Аллочка? Скажи, что это неправда!

— Нет, мамочка, зачем же я так скажу? Мы как с тобой условились? Говорить только правду.

Оглоблина привстала, но, почувствовав, что силы ей изменяют, откинулась к стене и застыла в позе княжны Таракановой.

Гости поднялись со стульев. Свинцовский, с которого хмель слетел мгновенно, стал снова монументален.

— Что я слышу? — зарокотал он. — Покушение на руководство?

— …Под руководством которого, — добавила Гречишникова.

— Нам пора! — объявила Милица Георгиевна.

— Нам тоже! — присоединился Ферзухин и резво вышел из комнаты. Через секунду с крыльца послышался кошачий визг. Должно быть, в темноте Ферзухин наступил сапогом на хвост одного из «львов», охранявших благополучие оглоблинского дома.

VII. Новый сон Чарушина.

Вздыхать или радоваться Оглоблиной?

День неожиданностей.

Ромашкина женят

— Товарищи, нашему учреждению двадцать пять лет, и сегодня с этой высокой трибуны…

Нет, Груздев стоял не на трибуне, а перед собственным столом, репетируя юбилейную речь.

— Гм, гм… Ох, Чарушин, сегодня у меня голос не тот. Не пойдет. Отложу. Ты бы рассказал мне что-нибудь, Чарушин. Опять, наверно, сон видел?

— Видел, — вздохнул Чарушин. — Замучили меня эти сны. И надо, же, чтобы такое в голову пришло! Будто стоит Свинцовский на пьедестале в парке. Белый китель, белые брюки… Руку вперед протянул. Стоит и не шевелится, как статуя. Ему кричат: «Свинцовский, сойдите!» Он — неподвижен, как парализованный. Но тут подъезжает трактор, статую обвязывают тросом, тракторист включает мотор, дергает, и она падает…

— Да, — неопределенно произносит Груздев. — Что бы все это могло означать?

Разговор о необыкновенных сновидениях Чарушина был прерван появлением Ферзухина. По взволнованному лицу заведующего снабжением можно было догадаться, что в УКСУСе что-то произошло.

— Докладывай! — сказал Груздев.

Ферзухин как-то сразу обмяк и начал лепетать:

— Так я не пойму… Мне что — дела сдавать? Посылают меня куда-то…

— Посылают? — удивленно переспросил Груздев. — Куда же, интересно?

— В колхоз вроде бы как, — смущенно пояснил Ферзухин. — Или в совхоз. И не только меня — Оглоблину например. Слухи такие. Вот я и пришел…

Гладкие щеки Груздева задрожали, потом заколебалось все его тело. Груздев смеялся так, что если бы он сидел не в кресле с подлокотниками, а на обычном стуле, то определенно скатился бы на пол.

Наконец сквозь затихающие стоны Петр Филиппович произнес:

— Ох и ущекотал ты меня! Ох и анекдот!

Потом вытер платком глаза, подтянул галстук, положил руки на стол и продолжил уже серьезно, без улыбки:

— А ты не слушай всякие глупости! Смею тебя заверить, никого мы никуда не посылаем и не собираемся. Наоборот: мы будем расширяться.

— Я тоже так думал, — подобострастно сказал завснаб.

— Вот-вот. А что касается тебя, Ферзухин, то позволь заметить, ты — растущий товарищ, и в этом сам скоро убедишься… Правильно я говорю, Чарушин?

Чарушин, в течение всей беседы безучастно глядевший в окно, повернул свое пасмурное лицо и кивнул.

Ферзухин улыбнулся такой широкой улыбкой, какая только могла уместиться на его узком лице.

— Ну, за дело! — призвал Груздев. Он любил прерывать беседы на неожиданных местах, чуть-чуть недоговорив. Это всегда производило нужный эффект. Начальство должно недоговаривать, оно всегда знает «что-то такое еще».

Чарушин с Ферзухиным вышли, но в тот же момент на пороге груздевского кабинета возник Свинцовский. Он плотно прикрыл дверь, оглядел кабинет (нет ли посторонних?) и только тогда спросил:

— Можно?

— Пожалуйста, заходи.

— Я к вам, Петр Филиппович, э-э-э… с одной неприятной, так сказать, информацией. Я бы не стал беспокоить… Я бы не стал нарушать… Но мой долг…

— Случилось что-нибудь?