Олимпионик из Ольвии

Никогда ещё стадиум Ольвии не собирал столько зрителей. На его склонах не было где яблоку упасть. В первом, сидячем, ряду, где обычно восседало высокое городское начальство, также не было свободных мест. И это, несмотря на то, что кое-кто из этого начальства не счёл за срам принять участие в состязаниях и потому находился на атлетических площадках.

Такой повышенный интерес к этим состязаниям объяснялся несколькими причинами. Начать с того, что ольвиополиты, как и все эллины, любили атлетику и атлетические состязания. Для них это было самым желанным зрелищем и развлечением. Большим даже, чем театр. В особенности для мужского населения. А ещё Ольвия впервые намеревалась на средства города послать своего атлета на Олимпийские игры. И целью этих отборочных состязаний было выявить наиболее достойного для поездки в Олимпию. Поэтому неудивительно, что всем хотелось своими глазами увидеть, кто сможет добиться права представлять Ольвию на этих всеэллинских атлетических состязаниях, которыми по праву гордились все до единого эллины мира.

К тому же на сей раз, чтобы придать состязаниям большую значимость, они проводились среди эфебов и взрослых. По отдельности, разумеется. Можно сказать, что это была олимпиада местного, городского масштаба. Руководил состязаниями, как обычно, гимнасиарх — с виду, как всегда, строгий и величественный, будто сам верховный бог Зевс. В качестве судей ему помогали два гимнасийных педотриба.

По давней традиции состязания открыли представители самого захватывающего и популярного в Ольвии вида атлетики — кулачного боя. Но и на сей раз юные кулачники ничего примечательного, кроме разбитых носов, не показали. Зато взрослые бойцы ещё до начала боя вызвали среди зрителей заметное оживление. Прежде всего тем, что среди взрослых, пожелавших проверить мощь своих кулаков, нашлось всего лишь два человека: кузнец Эвдам, крепыш лет под пятьдесят с довольно внушительными волосатыми кулаками, и член коллегии архонтов Перот, молодой человек тридцати лет, не отличавшийся особым телосложением, зато сухопарый, проворный и выносливый. Несмотря на разницу в возрасте и комплекции, противники оказались достойными друг друга. Их поединок, отличавшийся упорством и остротой, стоил Эвдаму выбитого зуба, а Пероту — рассечённой брови и окровавленного носа. Верх в конце концов взяла молодость, и победа была заслуженно присуждена молодому архонту, трижды сбившему кузнеца с ног. На это архонт-басилевс не без тени иронии заметил:

— Теперь в общении с коллегой Перотом всем волей-неволей придётся быть повежливее.

Сам архонт-басилевс также не был чужд спортивному азарту, приняв участие в состязаниях метателей диска весом в десять мин[116]. Правда, достижение Гиппарха выдающимся назвать было нельзя: его диск улетел всего лишь на восемнадцать оргий, что явилось четвёртым результатом среди семи участников. Но первый архонт нисколько не огорчился. Когда кто-то поинтересовался у него, почему он так слабо выступил, Гиппарх, нисколько не смутившись, бодро ответил:

— Важен не результат, а участие! А ещё больше важен пример, который я, архонт, подаю юношам.

В отличие от своего отца Эвдама его сын Леокс отличился в стрельбе из лука. Выпущенная им стрела пролетела без малого два стадия. Ещё более впечатляющим был выстрел взрослого лучника, городского судьи Посидея: его стрела пролетела два с половиной стадия. К сожалению, стрельба из лука не входила в программу Олимпийских игр, и поэтому и Леоксу, и Посидею оставалось довольствоваться славой чемпионов Ольвии.

Каждое выступление, в особенности удачное, встречалось одобрительными возгласами и рукоплесканиями зрителей. Хотя очень уж большого восторга не наблюдалось. Да это и понятно: все берегли силы и эмоции на заключительный вид состязаний — дромос, ради которого, собственно, и были организованы эти игры. Весь город знал, а если не знал, то догадывался, что всё эти состязания были организованы исключительно ради Тимона.

Желающих потягаться с Тимоном в дромосе набралось двенадцать человек. Почти все они были учениками гимнасия. Всех бегунов разделили на три группы по четыре человека в каждой. Тимона и Матрия как главных соперников развели по разным группам.

В первом забеге победил ученик гимнасия Силий — низенький, крепко сбитый мальчуган, который, казалось, не бежал, а, наподобие круглого мяча, катился по беговой дорожке.

Во второй группе выделялся Матрий. Прежде всего, ростом и заносчивостью. Бегом — тоже: без особых усилий он первым в своей группе достиг финиша.

В третьем забеге, в котором кроме Тимона принимали участие три ученика гимнасия, первым на финише был Тимон. Правда, с небольшим отрывом от соперников, что вызвало некоторое недоумение зрителей. Хотя, похоже, Тимон хитрил, — берёг силы. И, как тут же оказалось, недаром.

Чтобы не дать Тимону хотя бы немножко отдохнуть, гимнасиарх, пошептавшись о чём-то с Эвклесом, который почему-то постоянно вертелся около судей, сразу же объявил финальный забег. На беговую дорожку вышли Силий, Матрий и Тимон.

К Тимону, несмотря на предупреждающие знаки одного из педотрибов, подбежал Феокл и торопливо прошептал ему на ухо:

— Сынок, выложись до конца! От этого забега зависит вся твоя дальнейшая судьба!

Тимон хотел что-то ответить, но ему не дал это сделать раздражённый окрик гимнасиарха:

— Почему здесь посторонние? Вы мешаете проведению состязаний!

Феокл не стал препираться и молча отошёл в сторону.

Бегуны выстроились в ряд на стартовой черте, приняли предстартовое положение, и судья поднял руку, чтобы дать отмашку. Но не успел он её опустить, как Матрий сорвался с места. А когда судья опустил наконец руку, и оба других дожидавшихся сигнала бегуна стартовали, чемпион гимнасия уже был впереди на добрых четыре пахюса. Нарушение правил было явным. Обычно в таких случаях нарушителя наказывали, случалось, даже розгами, и забег начинали заново. Но в этот раз и судья, и гимнасиарх сделали вид, что ничего не произошло.

И хотя зрители дружно загудели, засвистели и заулюлюкали в адрес судей, забег не был остановлен.

Впрочем, все ухищрения судей оказались напрасными. Уже на середине дистанции Тимон показал Матрию спину, а когда достиг финишного столба, его главному сопернику надо было ещё преодолеть больше пяти оргий. Третьим, с незначительным отставанием от Матрия, финишировал Силий.

Стадиум взорвался бурей аплодисментов и восторженных выкриков.

— Молодец, Тимон! Ты настоящий Авр! Вот как надо бегать! Слава Тимону! Так держать, малыш! Вот уж действительно — Авр! — неслось со всех сторон. Тимон давно уже сделался любимцем города, и симпатии горожан всецело были на его стороне.

Восторга зрителей не разделяли лишь отец Матрия, Эвклес, и гимнасиарх Сириек. Пока стадиум шумел, Эвклес перекинулся несколькими словами с гимнасиархом, и когда зрители наконец затихли, гимнасиарх неожиданно преподнёс всем новый сюрприз, обратившись к зрителям с такими словами:

— Спору нет — Тимон лучший бегун среди юношей города. Мы все это видели. Но у нас есть ещё неплохие взрослые бегуны. А что, если кто-то из них бегает лучше Тимона? Но в Олимпию поедет не лучший, а Тимон. Разве это справедливо? Конечно, нет! Поэтому я предлагаю провести ещё один, дополнительный, забег. А чтобы всё было по справедливости, побегут Тимон, Матрий и двое лучших взрослых бегунов: Папий и Госон. Только в таком случае мы будем знать, кто в Ольвии действительно лучший бегун и кто по праву должен представлять наш город в Олимпии.

Застигнутый врасплох стадиум молчал, пытаясь понять, что кроется за очередной уловкой гимнасиарха.

Пользуясь тишиной, архонт-басилевс, который уже успел вернуться на своё место в первом ряду, поднялся и попросил внимания.

— Позволю себе не согласиться с тобой, уважаемый Сириск! — заявил он. — Не кажется ли тебе, дорогой, что ты несколько хватил через край? Я никак не могу взять в толк, какое отношение к юным атлетам имеют взрослые, если цель этих состязаний — выявить лучшего юного бегуна. Победил Тимон — значит, лучший бегун Тимон. Победил бы Матрий — лучшим юным бегуном был бы признан Матрий. К тому же только что мы видели наших лучших взрослых бегунов, и там не было никого, кто претендовал бы на поездку в Олимпию. Поэтому нет никакой целесообразности в проведении ещё одного, никому ненужного забега.

Воспользовавшись тем, что гимнасиарх не сразу нашёлся что ответить первому архонту, заговорил педотриб Тимона, Феокл:

— Уважаемый архонт! Уважаемый гимнасиарх! Уважаемые судьи! Мы с Тимоном тоже понимаем, что этот предложенный гимнасиархом забег никому не нужен, но ради того, чтобы раз и навсегда развеять сомнения относительно лучшего бегуна Ольвии, мы с Тимоном просим вас всё же провести такой забег.

— Ну... разве что вы просите... — неохотно согласился архонт. — Но мы не слышали Тимона.

— Я не имею ничего против забега со взрослыми, — отозвался мальчишка. — Больше того — я рад посостязаться со взрослыми. Мне ещё ни разу не приходилось этого делать...

Гимнасиарх пригласил к старту Папия и Госона — первого и второго призёров недавнего забега среди взрослых — и Тимона с Матрием (похоже, гимнасиарх всё ещё не терял надежды, что его питомец всё-таки победит когда-нибудь недавнего раба). Против ожидания, этот забег оказался самым неинтересным. Уже со старта Тимон вырвался вперёд и, пахюс за пахюсом наращивая разрыв, в конце концов опередил своего ближайшего преследователя, всё того же Матрия, почти на семь оргий. Тимон получил свою порцию аплодисментов и восхищённых возгласов, а посрамлённые взрослые бегуны, выслушивая насмешки в свой адрес и понося гимнасиарха за его глупую затею нехорошими словами, поспешили затеряться в задних рядах зрителей.

Тут снова встал архонт-басилевс и, обернувшись к зрителям, поднял руку.

— Прошу внимания! — подождав, пока установится тишина, сказал он. — Уважаемые граждане Ольвии! Все вы сегодня имели возможность убедиться, что Тимон является абсолютным чемпионом Ольвии в дромосе. Равных ему нет ни здесь, ни во всей Элладе, я думаю. С этим, как я понимаю, не могут согласиться лишь двое людей. — Здесь архонт бросил красноречивый взгляд в сторону перешёптывавшихся с недовольными минами на лицах гимнасиарха и Эвклеса. — В связи с этим у меня к вам имеется несколько необычное предложение. Начну с того, что городской совет принял решение, а коллегия архонтов его поддержала, отправить Тимона на Олимпийские игры на деньги из городской казны. Думаем, город от этого нисколько не пострадает, а вот прославиться может на весь эллинский мир. Если, конечно, Тимон станет олимпиоником. В чём я нисколько не сомневаюсь. Но все вы знаете: чтобы наше решение стало законным, необходимо согласие народного собрания. Собирать народ ради одного только этого вопроса как-то не с руки. Но есть возможность упростить это дело. Поскольку сейчас здесь, на стадиуме, собралась большая часть мужского населения города, то я предлагаю считать нас, здесь присутствующих, внеочередным народным собранием. Кто поддерживает такое предложение?

Такое предложение архонта-басилевса поддержали почти все зрители. А было их на стадиуме не меньше четырёх тысяч.

— В таком случае, — продолжил архонт, — поддерживает ли народное собрание Ольвии решение городского совета послать в Олимпию за счёт городской казны Тимона, сына Фокрита, вместе с его педотрибом Феоклом? Но, прежде чем голосовать, вспомните, что этот мальчишка сделал для нашего города!

Под одобрительный гул четырёх тысяч мужских глоток над стадиумом дружно взметнулся кверху лес рук.

Часть вторая

ПУТЬ В ОЛИМПИЮ

Обычно плавание от Ольвии до Пирея продолжалось не больше четырнадцати дней. В редких случаях — пятнадцать. Исходя из этого на городском совете с участием архонта-басилевса, Фокрита, Феокла и Тимона было решено, что в Элладу Тимон должен отплыть не позже четвёртого дня второй декады месяца фаргелиона[117]. Теперь, летом, корабли из Эллады приходили в Ольвию едва ли не каждый день и попасть в метрополию[118] к назначенному сроку не представляло никаких сложностей. Тем более Тимону, отца которого, Фокрита, знали едва ли не все греческие владельцы кораблей.

Второго дня второй декады фаргелиона пополудни, когда солнце начало катиться к западу, к причалу Ольвийского порта пришвартовался «Гелиос», корабль афинского купца Лемоха. Несмотря на длительное плавание, Лемох сошёл на берег, как всегда, подтянутый, бодрый, оживлённый. На пристани его встретил Фокрит. После радушных приветствий и традиционных расспросов о здоровье, семье, плавании Лемох перешёл к более серьёзному разговору:

— Как в этом году дела в Скифии с урожаем пшеницы? Будет что везти в Аттику? Следующий свой рейс в Ольвию я планирую за зерном.

— Пшеница, благодаря богам, уродила у нас на славу, — охотно отвечал Фокрит. — Урожай ожидается богатый. Без хлеба твои афиняне не останутся. Об этом можешь не беспокоиться.

— Как мои заказы?

— Всё, что ты заказывал, я заготовил. Есть шкуры и меха, есть лён и шерсть, привёз мёду и воску. Словом, порожним твой «Гелиос» назад не пойдёт.

— Это хорошо! Спасибо. Тебе я привёз оливковое масло, хиосское вино, шерстяные ткани, сушеную рыбу редких пород. Выгружать начнём завтра с утра. Сегодня команда пусть отдыхает. Нас немного потрепал в пути шторм, люди устали.

— В таком случае тебя я забираю на ночь к себе. Переночуешь у меня.

— Приятно провести время в беседе с хорошими людьми! Только приду я к тебе несколько позже, к вечеру. Надо вернуться на судно, отдать кое-какие распоряжения. Ну, и всё такое...

— А у вас что нового? — смог наконец спросить Лемох после того, как удовлетворил неиссякаемое, казалось бы, любопытство хозяев.

Как и в прошлый раз, Лемох, Фокрит, Мелисса, Тимон, два раба и две рабыни ужинали за большим столом во внутреннем дворике дома Фокрита, освещённом двумя светильниками в виде керамических башмаков и небольшого очага, на котором рабыни то и дело поджаривали хлеб или мясо.

— У нас?.. — загадочно заулыбался Фокрит. — У нас теперь есть сын. — Фокрит указал на Тимона, который внимательно слушал рассказ заморского гостя. — Вот он, наш Тимон. В прошлом году мы усыновили его. Но и это не всё. Наш Тимон — лучший бегун Ольвии. — В голосе хозяина дома слышалась неподдельная гордость. — И городской совет посылает его за свой счёт в Олимпию на атлетические Игры. Представляешь? Ему предстоит морское путешествие в Элладу.

— Так это же чудесно! — обрадовался Лемох. — Через четыре дня я должен покинуть Ольвию. А это означает, что в Элладу Тимон может плыть на моём «Гелиосе». Как, Тимон?

— Я бы рад, конечно! — встрепенулся Тимон.

— Значит, договорились, — заключил Лемох. — Плывёшь со мной.

— Сколько это будет стоить? — деловито осведомился Фокрит.

— Фокрит, ты о чём? — нахмурился Лемох. — Неужели ты думаешь, что я возьму с вас за это деньги? А тем более с будущего олимпионика? Ну, Фокрит! Вот уж не ожидал... — развёл руками Лемох.

— Но он ведь не один, — попытался загладить неловкость хозяин дома. — С ним будет его педотриб.

— Если на судне есть место для одного пассажира, то найдётся и для двоих, — сказал на это Лемох. — Словом, Тимон, отплываем через четыре дня. То есть четвёртого дня второй декады фаргелиона. Если прибудем в Пирей несколько раньше, ничего страшного: будет время осмотреть Афины. Поглядеть там есть на что. Жалеть не будешь. А сэкономленные за проезд деньги пригодятся. Подарки родителям купишь...

Вечером во время ужина Фокрит неожиданно сказал, обращаясь к Тимону:

— Сынок, ты ведь хочешь попасть в Олимпию и победить там?

— Ещё как хочу! — встрепенулся мальчишка и с тревогой в голосе спросил: — Но почему ты спрашиваешь, отец? Ведь мы уже всё обсудили.

— Всё, да не всё. Раз ты стал гражданином Ольвии и нашим сыном, значит, ты грек. Так ведь?

— Так... — осторожно произнёс Тимон, не зная, к чему клонит отец.

— А раз ты грек, то должен чтить греческих богов и поклоняться им. Я это к чему? — Фокрит многозначительно поднял кверху указательный палец. — Я это к тому, что тебе следовало бы пойти в теменос и заручиться заступничеством покровителя Ольвии Аполлона Дельфиния. Для этого достаточно отнести Аполлону какое-нибудь пожертвование и вознести ему соответствующую случаю молитву.

— Но я не знаю ни одной молитвы, — растерянно заморгал глазами Тимон.

— Не беда, — успокоил его Фокрит. — Зато множество молитв знает твоя мать. И если мы её попросим, она сегодня же выучит тебя одной из них. Как, мать?

— Конечно, выучу! — отозвалась Мелисса. — Кто же выучит, если не я?

— Вот и хорошо, — продолжал Фокрит. — Кстати, в теменос собирается сходить Лемох. Вот ты, сынок, и пойди вместе с ним. Думаю, что и Феокл составит вам компанию. Дорога в Олимпию ведь далёкая и, между прочим, опасная. Защита Аполлона всем необходима.

— Хорошо, отец. Я обязательно пойду.

За день до отплытия Лемох, Тимон и Феокл побывали в Теменосе. В храме Аполлона Дельфиния они вознесли молитвы, в которых просили могущественного покровителя Ольвии уберечь их в пути от всякой напасти. А чтобы олимпиец услышал их молитвы и не оставил без своей защиты, на одном из алтарей принесли в жертву ему кролика и арибалл[119] с благовониями.

* * *

Утром шестого дня второй декады месяца фаргелиона проводить Тимона и Феокла на пристань Ольвийского порта пришли Фокрит с женой Мелиссой, Софон и его сын Плавт, сосед Кладос и даже архонт-басилевс Гиппарх Филотидос. Были тут, конечно, и незнакомые Тимону любители атлетики, то есть спортивные болельщики, сердца которых успел пленить Тимон. Им ничего не оставалось, как со стороны смотреть на то, как обнимают и целуют их кумира родственники и близкие.

Выбрав подходящий момент, Фокрит отозвал в сторонку Тимона и Феокла. Сунув Феоклу мешочек с деньгами, он сказал:

— На случай, если городских не будет хватать. И мой совет: деньги раздели с Тимоном поровну и каждый держите свою половину при себе. Если пропадут у одного — а это дорога, причём дорога далёкая, в ней всякое может случиться, — что-то останется у другого. Предосторожность никому ещё не повредила... Ну, что, Тимон? Счастливого пути! Постарайся уж там. И пусть поможет тебе Ахилл Понтарх. А ты, Феокл, присматривай за Тимоном. Он хоть и атлет, но всё-таки ещё мальчишка...

Несколько хороших напутственных слов сказала Тимону его мать Мелисса, не преминув, конечно, пустить при этом слезу.

Кладос, как обычно, был суетлив и многословен. А говорить он мог на любую тему и сколько угодно. Вот и в этот раз он прочитал Тимону целое наставление о том, что надо делать, чтобы победить на Олимпийских играх. Можно было подумать, что он всю жизнь только тем и занимался, что принимал участие в этих самых Играх.

Плавт не мог нарадоваться за товарища. Непосвящённый мог бы подумать, что в Олимпию посылают не Тимона, а его, Плавта.

Гиппарх был немногословен.

— Ждем тебя, Тимон, с победой. Не подведи Ольвию! Покажи Элладе, что и в нашем городе есть атлеты. И не хуже, чем там, у них, — напутствовал он Тимона.

— Никак Тимона в Олимпию провожаете? — приостановившись, весело выкрикнул проходивший мимо давний приятель Фокрита и не менее давний почитатель атлетики купец Анит.

— Как видишь! — ответил Фокрит. — Пусть Эллада знает, что и в Ольвии есть атлеты.

— И не один, кстати, — заметил Анит. — Вчера ведь Эвклес повёз в Элладу своего Матрия. И тоже на Олимпиаду. Повёз рабов в Элладу продавать, а заодно и Матрия прихватил. Грозился привезти обратно олимпиоником.

— Вот как! — немало удивился архонт. — И мне ничего не сказал. Странно... А, впрочем, это даже к лучшему: два атлета от Ольвии — это всё-таки не один. Это уже кое-что!

— Ну что же, Тимон, счастливо! — помахал рукой Анит. — Ты уж там постарайся! Не ударь в грязь лицом.

При виде отдалявшихся и потому становившихся всё меньше людей на причале Тимону стало не по себе, и он готов был пустить слезу. Заметив это, Феокл положил руку на плечо своего подопечного и, наклонившись к его уху, бодро прошептал:

— Парень, не вешай нос! Через каких-нибудь два месяца, а то и раньше мы вернёмся. И не так себе вернёмся, а с олимпийским венком. А может, и с двумя. Думай о будущем.

— Тебе, дядюшка Феокл, хорошо говорить, — с нескрываемой грустью в голосе ответил Тимон. — Ты столько раз путешествовал, — наверное, полсвета объездил. Тебе не привыкать. А я впервые покидаю Ольвию, отца с матерью, товарищей... Да ещё так надолго.

Из гавани «Гелиос» выбирался с помощью вёсел. А когда гавань осталась позади, проворно работавшие матросы быстро подняли и укрепили парус. Он несколько раз оглушительно хлопнул, затем, наполнившись попутным ветром, вздулся. И полетел, подгоняемый упругим бореем[120], «Гелиос» по безбрежному морю, словно сказочная птица с огромным красным крылом.

Когда Ольвия скрылась за прибрежными холмами, к продолжавшим стоять на корме Феоклу и Тимону подошёл Лемох.

— Ну, что? Будем обустраиваться? Свои вещи можете сложить в кубрике, где лежат вещи всех членов команды. Мои тоже там. Ничто ваше не пропадёт. На моём судне ничто никогда не пропадает. Спать или отдыхать будете на палубе, под тем вон навесом, вместе со всеми. Для этого у нас имеются тюфяки и одеяла. Они лежат там же, под навесом, в углу. Ничего лучшего предложить не могу. Сам сплю вместе со всеми.

— А нам ничего другого и не надо, — ответил Феокл. — Мы ничем не лучше остальных.

— Вот и чудесно! — сказал Лемох. — Как говорится: в тесноте, да не в обиде.

Тимону и раньше приходилось бывать на кораблях, чаще всего выполняя поручения Фокрита. Правда, такие посещения были, как правило, кратковременными, не позволявшие как следует рассмотреть корабль изнутри.

И хотя теперь времени для этого было предостаточно, — плыть ведь предстояло не один день, — едва «Гелиос» вышел из Ольвийского порта, как Тимон тотчас приступил к детальному ознакомлению с судном. И помогать ему в этом вызвался сам хозяин (он же и капитан корабля) Лемох.

— С чего начнём? — спросил он.

— Да вот... хотя бы... Из чего сделан твой корабль, дядюшка Лемох?