Только люби

Он смерил меня пристальным взглядом, нахмурился.

— Подвинься, — скомандовал.

Послушно сдвинулась на край лавочки. А Стас растянулся на ней, устроив голову у меня на коленях, и закрыл глаза.

А я затаилась, боясь шелохнуться. Дышать боялась…я…впервые боялась, что нас могут увидеть вместе. И это было так странно и глупо, но я ничего не могла с этим поделать.

— Стас… — прохрипела, — что ты делаешь? Тут же люди и мы…нас…

— Похуй, — был мне ответ. — Но если ты…

— Лежи уже, — выдохнула, не позволив ему закончить.

И сделала то, о чем мечтала всю неделю: зарыла пальцы в его мягкие волосы.

Мягкими движениями массировала его голову, украдкой нюхая пальцы, на которых оставался его запах, и просто наслаждалась тем хрупким, что между нами было в эти мгновения.

— Ты знаешь, что у тебя проблемы, Ева? — его низкий голос по коже бархатом. Так нежно и так будоражаще. — Спишь в моей футболке, нюхаешь мои волосы.

— Ты вкусно пахнешь, — краснея, но ни капельки не соврав. Его аромат сводил меня с ума и я хотела, чтобы он знал об этом.

— Да я вообще весь вкусный, — хмыкнул, потираясь макушкой о мою ладонь.

— Не знаю, не пробовала.

— А хочешь? — глаза в глаза, прожигая насквозь, вынимая и раскладывая на алтаре душу.

Я знала только один ответ на его вопрос. Но обида внутри еще тихонько всхлипывала.

— А как же твоя мисска? — пересохшим горлом.

— Прости, Бабочка, — вдруг выдохнул он, дрогнув всем телом, как будто по мышцам запустили электрический разряд. — Пришлось повоевать немного.

И я даже знать не хочу, что же это за война такая и почему мне так больно от его слов. Невыносимо. Но ведь должно стать легче, тогда почему только хуже?

— И как? Выиграл?

— Только первую битву, Бабочка. Но это того стоило. Ты такая сексуальная, когда ревнуешь.

Что? Я? Ревную? Задохнулась возмущением, потому что вдруг поняла: он прав. Сто тысяч раз прав, будь оно все неладно. Снова прочел меня как раскрытую книгу. Ну что ж, Беляев, я тоже умею играть в эти игры.

— Тогда попробуй еще разок полапать свою мисску, — балансируя на грани дьявольского искушения. — И прочувствуешь на себе все прелести моей сексуальности, — прижалась к его рту, выдыхая ему в губы последние слова и тут же прикусила нижнюю, ощутив на языке солоноватый вкус его крови.

Отпрянула, шалея от безумия в его глазах.

— Твою мать, Бабочка… — слизывая кровь.

А уже через мгновение Стас тянул меня за собой. Затолкал в машину и рванул с места.

Глава 15.

Я не знала, куда Стас меня везет. И мне было все равно. Вместе с ним я отправилась бы даже в ад. Вместе с ним я не боялась ничего, даже если буду гореть в котле за все свои грехи. Если он будет рядом, я буду самой счастливой женщиной на планете. И я улыбалась своим мыслям.

— О чем думаешь, Бабочка? — неожиданно спросил, входя в очередной поворот.

Город остался позади, а под нами расстилалось искрящее солнечными зайчиками море. Мы молчали уже несколько часов, а я все это время думала о том, что еще недавно мечтала скрыться от всего мира. Уехать далеко-далеко. Туда, где никто ничего не знает обо мне. И просто наслаждаться жизнью. И вот Стас, сам того не подозревая исполнял мое самое тайное желание, в котором я страшилась признаться даже себе. Я никогда не хотела одиночества. Я всегда мечтала только об этом мужчине, что с таким напряжением ждал ответа.

— О тебе, — говорить правду – легко. И она отозвалась в каждой черточке его напряженного и уставшего лица. — Тебе нужно отдохнуть, Стас.

Он молча кивнул, принимая мой ответ, и снова уставился на дорогу, что серым серпантином ложилась под колеса его джипа.

— Почему ты не спрашиваешь, куда я тебя везу?

Пожала плечами.

— Мне все равно, — ответила и тут же ощутила жгучий взгляд, от которого по коже рассыпались предательские мурашки. Вздохнула, понимая, что сказала совсем не то, что Стас хотел услышать. — Главное, ты рядом, — перехватывая его прищуренный взгляд.

— Так мне доверяешь? — продолжал допытываться он.

— А ты? Кому доверяешь ты, Стас? — и смысл моего вопроса комком застрял в глотке, мешая вдохнуть. Ведь кто-то должен быть в его жизни, кому он рассказывает о своих проблемах, с кем делится переживаниями и кто обнимает его, разделяя его боль. Кто-то очень близкий. Может, даже та самая мисс красоты.

— Доверие, Бабочка, непозволительная роскошь, — дернул плечом, выбивая меня из собственных догадок,  и за оставшийся отрезок пути не проронил больше ни слова.

А у меня горечь растеклась под кожей, отравляя. И непрошенные слезы жгли глаза. Но я упрямо не позволяла им пролиться. Я давно взрослая и не реву по таким мелочам. Я давно привыкла разочаровываться в людях и еще одно разочарование не причинит мне боли. Вот только сердце ныло в груди и тоска, глухая, безмолвная вновь тихо заскулила на самом краешке души.

Когда Стас остановил машину и заглушил мотор, по небу разливались алые кляксы отгорающего заката.

Он выбрался из салона, распахнул передо мной дверцу и протянул руку. А я зависла на его широкой ладони со свежими царапинами – отметинами острого лезвия. Спазм скрутил легкие. Схватилась за горло, выцарапывая для него хоть каплю кислорода. И не могла оторвать глаз от изрезанной широкой ладони.

Что же ты творишь с собой, Стас?

Покачала головой, так и не найдя в себе силы коснуться его ладони. Стало почему-то страшно. Я не могла причинить ему боль. А ему ведь наверняка больно. Стас фыркнул и отошел на несколько шагов, позволяя мне самой выбраться из машины.

— Что, Бабочка, феминистки рулят? — не удержался от издевки.

Резко вскинула голову, тут же отмечая, что следы моих ногтей давно зажили, как не осталось следа и от ссадины после драки с Даней. Но на лице пролегли следы дикой, ничем не стираемой усталости.

Почему ты никому не доверяешь, Стас? Что стряслось в твоей жизни? Когда ты стал таким? Я же помнила, как он был близок со старшим братом, только его одного считая самым верным и преданным человеком на этой планете. Что изменилось за эти годы?

И спросить бы, но я не могла говорить. Просто взяла его изрезанную ладонь и коснулась ее губами. Забирая его боль. Отдавая в этом невесомом прикосновении всю себя.

Стас тихо выругался и рванул меня на себя. Прижал к себе так крепко, что дышать оказалось невозможным. Вцепилась пальцами в его плечи, боясь, что отпустит, а я не смогу…стоять не смогу. Я и сейчас держалась до последнего, хватаясь за него, как за спасательный круг. И тонула…тонула в его запахе: горьковатом с шоколадным послевкусием. Терпком и мучительно сладком, пьянящем, подкашивающим колени. А он гладил мой затылок, пропуская сквозь пальцы мои волосы. Накручивал их на пальцы или сгребал в кулак, вдыхая их запах. Игрался, и я каждой клеточкой тела чувствовала его наслаждение. И улыбалась, уткнувшись носом в ямку между его ключицами.

— Ты улыбаешься, — прохрипел он, носом потираясь о мою макушку.

Кивнула, губами коснувшись его кожи. Запоминая его вкус, такой же упоительно сладкий, растапливающий горечь.

— Идем, Бабочка…

Сплел наши пальцы и увлек за собой. По узкой тропинке на самый край утеса. Замер, обняв меня со спины. А я в который раз за этот сумасшедший день перестала дышать. Прямо под ногами стелилась изумрудная гладь моря, а над нами горело алым небо. И солнце, такое огромное и такое притягательное, медленно скатывалось в морскую пену перекатывающихся гребешков волн.

— Когда я был маленький, Миха часто привозил меня сюда. Мы сидели на самом краю, свесив ноги над пропастью, и он рассказывал мне о маме, — притаилась в его руках, боясь спугнуть такое неожиданное откровение. — Она умерла во время родов, — вот тут я не смогла сдержать удивленного вздоха, потому что я знала его мать. Глянула в его глаза, но он смотрел за горизонт, и в его космосе отражалось солнце. Оно горело алым костром, в своих отгорающих лучах сжирая нашу на двоих боль. — Я до сих пор помню ее по его рассказам, — на обветренных губах притаилась улыбка, мягкая с оттенком грусти. — Он, знаешь, словно воскрешал ее специально для меня. И это были самые лучшие моменты в моей жизни. Миха был самым близким человеком для меня. Самым родным, понимаешь?

Кивнула, хотя он совсем не ждал моего ответа. Но я…я знала, каково это терять самых близких. И я понимала его, как никто. Вот только я точно знала, что его брат жив и здоров. Тогда почему он говорил о нем в прошедшем времени?

— А потом я рассказал ему свою самую большую тайну, — усмехнулся. А на мое плечо вдруг села пестрая бабочка. Улыбнулась, наблюдая, как она подставляла свои рыжие крылышки утопающему в море солнцу. Моргнуть не успела, как Стас одним резким движением поймал ее, сжав в кулаке. — А он просто взял и сломал все. Раздавил меня, как эту бабочку, — разжал ладонь, на которой распласталась несчастная бабочка. Такая красивая и навечно сломанная. Но вдруг…один удар сердца и она расправила свои узорные крылышки и спорхнула с его ладони навстречу солнцу. По щекам скатились слезы, и я в немом изумлении уставилась на Стаса, провожающего взглядом бабочку.

— Но ты…ты же не сломал бабочку…Ты не такой, как он, Стас.

— Конечно, не такой, — улыбнулся как-то обреченно, словно думал совсем иначе, костяшкой большого пальца стирая мои слезы. — И я до одури хочу тебя, Ева…

— Хочешь – бери, — выдохнула, больше не боясь собственных желаний. — Я вся твоя, Стас, — развернувшись в его руках и пальцами касаясь его красивых, словно нарисованных губ. — Твоя, мой Темный рыцарь…

Глава 16.

Я не видела, откуда он здесь появился. Одноэтажный дом, сложенный из деревянных бревен. С маленькими окошками и покатой крышей, оплетенной лозой. Красивый и сказочный будто. Избушка семи гномов, не иначе.

Не заметила, как остановилась в полушаге от массивной дубовой двери, с восхищением рассматривая витиеватые узоры, вьющиеся по темному дереву. И как Стас отпер эту самую дверь, увлекая меня за собой.

А потом прижал к теплому дереву, носом зарывшись в мои волосы и тяжело дыша. А я смотрела на него, такого сильного, красивого и сейчас такого моего, что внутри все сжималось от дикого восторга. И моя любовь, которая, казалось, никогда больше не воскреснет, прошивала меня изнутри черными стежками его космических глаз, пришивая намертво к Стасу, гладящему мои бедра.

Я никогда не думала, что любить можно так бездумно. Не анализируя, не оглядываясь, не ожидая подвоха. Просто любить, словно дышать. Никогда не верила ему, такому не по годам умному мальчишке.

… — Вы любите его, Евгения Матвеевна?

Вопрос застает меня врасплох, как и само присутствие Стаса в кабинете. Уроки давно закончились, и я точно видела, как он уходил из школы в обнимку с Настей Звонаревой из параллельного класса. А я только закончила бессмысленный разговор с мужем. Снова ни о чем. Снова пустая ссора. Вздыхаю, стоя у окна.

И тут Стас и его вопрос, прямой и откровенный, как он сам.

Оборачиваюсь слишком резко на только вымытом полу и впервые жалею, что нацепила туфли на шпильке. Нога подламывается, и я падаю, неловко взмахнув руками и тихо ругнувшись. Колено прошивает острой болью, и я зажмуриваюсь, слыша только толчки боли и треск рвущейся юбки. Но вздрагиваю от опаляющего тепла горячих рук. Распахиваю глаза и скрещиваюсь с черным космосом на дне внимательного взгляда. всего мгновение и его взгляд падает на мою подогнутую ногу.

— Дай я посмотрю, — просит, касаясь своими изумительными пальцами моей стопы. Не могу оторвать глаз от этих длинных пальцев. От тонких запястьев, обнимаемых кожаными фенечками. От синих рек вен, перевивающих жилистые руки. Не могу, потому что у него шикарные руки. Такие изящные и вместе с тем настолько мужские, что мне, как маленькой, хочется пищать от восторга, потому что они касаются меня. Странное, до нелепости глупое желание.

— Все нормально, Беляев, — делаю неуклюжую попытку подняться, но оказываюсь в кольце его рук. Как маленькую он подхватывает меня подмышки и усаживает на парту. Юбка задирается и в разорванном шве виднеется резинка чулок. Я тут же ловлю на себе обжигающий и голодный взгляд. Совсем не мальчишки. А пальцы сжимают стопу, мягко ощупывая, как-то на автомате, что ли. Потому что Стас смотрит не на свои руки, а на полоску кожи между чулком и бельем.

— Черт, Беляев, руки убери, — зло шепчу, стягивая на бедре юбку и краснея от стыда. И жду препирания или…или черт знает чего. Но Стас удивляет меня, перестает меня касаться и даже отступает на шаг. А у самого пальцы подрагивают. Я вижу. И он замечает это, сжимает пальцы в кулаки и поспешно прячет их в карманы брюк.

Осторожно наступаю на подвернутую ногу. Покалывает слегка, но терпимо. Жаль только обуви сменной нет. придется на полусогнутых добираться, потому что вряд ли я буду чувствовать себя теперь комфортно.

— Болит? — сипло спрашивает Стас, посылая по мне волну дрожи. Мотаю головой, потому что понимаю – отвечу и выдам себя с потрохами.

— А сменка есть? — он уже совладал с собой, но в глазах по-прежнему космическая тьма. Или это за окном потемнело? И словно в унисон моим мыслям класс освещает вспышка молнии. — Ливанет сейчас, — говорит Стас. — Босиком идти не вариант.

Хочу ответить, что это вовсе не его дело, но в окна врывается бойкий дождь. Барабанит по подоконнику, приковывая к себе мое внимание.

— Я же говорил, — хмыкает Стас. А я невольно переступаю ногами, отмечая, что сейчас уже не лето и прогулка босиком не пойдет мне на пользу. И что, похоже, ничего не остается, как топать домой на каблуках и в разорванной юбке. Вот будет радость коллегам, которые и без того перемывают мне косточки при каждом удобном случае. Шутка ли, попасть на работу по протекции директора. Место чье-то тепленькое занимаю, как пить дать. А подставлять Аллу Викторовну, нашего директора, совсем не хочется.

— Пиздец, Бабочка, ты меня убиваешь нахрен, — выдыхает Стас с упреком.

— А ты снова ругаешься, — парирую, не заостряя внимания на прозвище, которым он меня назвал. Впервые не Евой и не по имени-отчеству. Бабочка, надо же.

— Это в крови, — фыркает, подхватив рюкзак и достав из него новехонькие кроссовки и спортивные брюки. — Переодевайся. Не бойся, новье все, — успокаивает, поймав мой изумленный взгляд.

— Беляев, ты рехнулся, — снова шепчу с плохо скрываемой злостью. — Ты  мой ученик.

— И что? — вздергивает бровь.

— Что обо мне подумают?

— Что ты охренительно сексуальна в моих спортивках и кедах, — не задерживается с ответом. И каждое его слово острыми мурашками по коже. — И что ты классная училка, раз ученики настолько тебя любят. Одеждой вон жертвуют, — и впихивает мне в руки брюки с кедами. А у самого черти ламбаду выплясывают в глазах.

— Беляев, ты…

— Не зли меня, Бабочка, — шепчет, нависнув надо мной, вмиг окутав своим терпким запахом. — Иначе я сам тебя переодену. И поверь, красивая моя, лучше тебе это сделать самостоятельно.

— Ты забываешься, Беляев, — собрав всю свою злость. Швыряю в него одеждой. — Думаешь, раз папа олигарх тебе все можно? Думаешь, все можно получить, если только очень захотеть?

Одежда падает на пол с глухим стуком. Стас же смотрит на меня, наклонив голову на бок. И от его взгляда пол мира можно в льды заковать. Но мне плевать. Потому что он всего лишь зарвавшийся мальчишка, привыкший получать все по щелчку пальцев. И потому что сейчас я права и его нужно поставить на место иначе я не смогу здесь работать. Иначе из примерной жены и педагога с идеальной репутацией превращусь в предательницу и распутницу.

Стас не говорит ни слова, подхватывает свой рюкзак и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. А я, прихрамывая, добираюсь до своего стола, плюхаюсь на стул и роняю голову на руки, пряча лицо в ладонях. И не замечаю, как по щекам стекают слезы. Смахиваю их тыльной стороной ладони и долго смотрю на черные полосы от растекшейся туши, не понимая, почему я плачу. Вздыхаю. Это нервное. У меня сложный класс, который уже больше месяца не хочет принимать меня, как своего классного руководителя. У меня восьмилетний сын, который напрочь отказывается возвращаться домой без меня. У меня муж, в очередной раз пытающийся устроить мою личную жизнь. И Стас…этот наглый и упрямый мальчишка, которому зачем-то понадобилась я. И который вопреки здравому смыслу нужен мне.

Достаю из сумочки влажные салфетки и пудреницу. Медленно, глубоко дыша, стираю макияж, и возвращаюсь к тетрадям. Сегодня Даня у бабушки с дедушкой, поэтому домой можно не спешить. Откладываю последнюю проверенную тетрадь и отчетливо понимаю, что не хочу домой. А еще…я боюсь возвращаться домой, где меня ждет муж, вдохновленный своей новой безумной идеей. Гляжу за окно. Дождь прекратился, но всполохи грозы по-прежнему слепят своей яркостью.

Навожу порядок на столе: стопку тетрадей кладу на край, ручки рядом, тут же ежедневник. Поднимаюсь, с неохотой всунув ноги в туфли. Ступню тут же сводит судорогой и я невольно бросаю взгляд на брошенные Стасом кеды. Может, плюнуть на все и засунуть подальше свою никому не нужную сейчас гордость?

Качаю головой, пережидаю волну судороги, подхватываю журнал, который нужно занести в учительскую, и в дверях сталкиваюсь с Беляевым.

Он промок. Вода стекает с его взъерошенных волос на затянутые кожанкой плечи. Но он не замечает крупных капель, прокладывающих влажные дорожки по его шее. Спокойный и холодный, что арктические льды. Но буря, беснующаяся на дне его темных глаз, выдает его с головой. Ничегошеньки он не спокойный.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — напоминает срывающимся голосом. И морщится, потому что – я уверена – ему не нравится, что я слышу его слабость.

— А ты на мои, — снова парирую, прослеживая путь очередной дождевой капли, сорвавшейся с его волос, упавшей на висок, катящейся по скуле, через ямочку на щеке, вдоль рвущейся под кожей артерии.

— Не любишь ты его, — вдруг выдыхает с какой-то отчаянной радостью.

— Что ты можешь знать о любви, глупый мальчишка, — качаю головой, разворачиваясь к нему спиной и возвращаясь в кабинет. Боже, как я устала. Когда же закончится этот долгий день?

— …любовь, — останавливает хриплый голос меня на полпути. Оборачиваюсь и тону в его черном, что грозовое небо, взгляде. —  Ее голодный взгляд

Сегодня утолен до утомленья,

А завтра снова ты огнем объят,

Рожденным для горенья, а не тленья…

— Шекспира цитируешь, браво! — не удерживаюсь от издевки. — За красивыми словами может любой дурак спрятаться. Но это ничего не значит.

— Одевайся, Бабочка, и я покажу тебе, что такое любовь, — и протягивает мне бумажный пакет. Беру на автомате и долго не решаюсь заглянуть внутрь. Стас тем временем сгребает в рюкзак свою одежду, забирает у меня журнал и уходит, бросив напоследок: — У тебя пять минут. Не успеешь, будешь переодеваться при мне.