Я останусь

— А у тебя на каждой парковке припрятана машинка? — разрывая гнетущее молчание.

Игорь качает головой и лишь сильнее сжимает руль. С чего это он так изменился в один момент: от весельчака до жуткого мрачного типа? Не нравится он мне таким. Совершенно.

— Не, ну вообще было бы неплохо. А что? Идешь такой из метро, зашел в магазин и не рассчитал, значит, сил, затарился по самое не хочу, а тут – бац – и танк на парковочке. Круто же!

Игорь фыркает.

— Машин у меня две, — заговаривает, не сводя взгляд с дороги. — Я когда уезжаю,  оставляю их здесь, у Сани. Надежно и никому не мешает.

— Практично.

Пожимает плечами.

— А вторая такой же танк? — оглаживая кожаное нутро «Эскалады» интересуюсь я.

— Вторая? — и улыбается хитро. — Я дам тебе порулить, Марусечка, — вкрадчивое обещание. Изгибаю брови. — Тебе понравится.

— Я заинтригована, — и адреналин снова вспенивает кровь. — А когда? Мне прям не терпится, — я аж подпрыгиваю на сидении.

А Игорь тихо смеется. И от его смеха крышу сносит. Поймать бы его губами, попробовать, насладиться. И опьянеть от счастья: такого нереального и безбашенного, что становится страшно. Разве так бывает? Сумасшествие какое-то, но какое замечательное. И я осторожно касаюсь его скулы, поглаживаю щеку и  большим пальцем по контуру губ, а Игорь напрягается, но улыбка становится шире и соблазнительней. Ох, мамочки…

— Маруся, — хрипло и почти не дыша. — Мы сейчас разобьемся нахрен, а у меня, знаешь ли, совсем другие планы.

Я резко отдергиваю руку, прячу между коленей и отворачиваюсь к окну, улыбаясь.

Когда мы добираемся до моей квартиры, сил уже нет никаких. Его близость сводит с ума, и я тороплюсь, но роняю ключи. Игорь бережно отодвигает меня в сторону, легко проворачивает ключ в замке и, втянув меня внутрь, прижимает к захлопнутой двери. Ключи звякают о порог. Игорь подхватывает меня под попу, приподнимает, я обвиваю его талию ногами, и прижимается к моим губам. Поцелуй обжигает страстью: дерзкий и нежный. Он целует медленно и мучительно, словно давая шанс одуматься и сбежать, но я не хочу никуда сбегать. Только прижаться ближе, провести пальцами по коротко остриженному затылку и прикусить его нижнюю губу. Тихий рык Игоря взрезает тишину, а его напор вырывает стон наслаждения. Никакой больше медлительности и осторожности. Не выпуская меня из рук и не переставая меня целовать: щеки, глаза, губы, шею, — хрипло спрашивает:

— Где спальня?

— Прямо, — такой же хриплый ответ.

Но на пороге спальни он вдруг останавливается, переводя дыхание. Его ореховые глаза горят неистовым желанием, и я понимаю, что разорвись сейчас у нас под ногами бомба – ничерта не изменится. Не поймет, потому что в голове у него только скручивающее до боли желание. Как у меня.  Улыбаясь, я обнимаю его лицо, утыкаюсь лбом в его лоб.

— Игорь, — зову тихо, когда он ставит меня на пол.

— Ммм, — а сам медленно и сосредоточенно снимает с меня куртку, стягивает водолазку, потом джинсы и рвано выдыхает, когда я остаюсь перед ним в одном белье. Ладонями изучает каждый изгиб, щекочет живот и сжимает грудь, вырывая стон. И я невольно выгибаюсь навстречу его ласкам. Вцепляюсь в его плечи и только сейчас замечаю, что он до сих пор одет.

— И почему я уже голая, а ты – нет?

Хохотнув, Игорь быстро освобождается от одежды. И я не сдерживаю вздоха восхищения. Провожу ладошками по груди с мелкой росписью шрамов, широким плечам, наслаждаясь тем, как смуглая кожа Игоря покрывается мурашками от моих прикосновений. Подцепляю пальцем витую цепочку и странный медальон: серебряная кошка ложится на ладошку. Красивая и изящная на шее у такого мужчины – нечто невероятное. Откуда, интересно, у него такая красота?

— Обалдеть, — выдыхаю хрипло и теснее бедрами к нему прижимаюсь, остро ощущая его возбуждение.

— Маруся, — рычит Игорь. Подхватывает меня на руки и укладывает на кровать, сам нависает сверху.  И я напрочь забываю и о кошке, и о своем удивлении.

Его губы обжигают, руки доводят до исступления нежными поглаживаниями. Он не спешит, изучает, но с каждым вдохом, с каждым моим стоном его касания становятся резче, пальцы сжимают и гладят, поцелуи залечивают укусы. Он напирает – я поддаюсь. Я позволяю ему все, и мне все нравится. В его руках я словно глина – лепи, что хочешь. И это сводит с ума, рвет в клочья все страхи. И я вся горю, мечусь под его ласками, требуя большего. И он понимает. Одним движением рвет кружево трусиков и резким толчком входит туда, где сейчас больше всего нужен. Резкая боль вырывает вскрик, и я закусываю губу, а по вискам скатываются слезы.

— Твою мать, Маруся, — со злостью и бессилием. Игорь замирает, вглядываясь в мое лицо. А у меня нет сил что-то говорить, нет ни единого желания, кроме него и его близости.

Как завороженная, смотрю на маленькую кошку, и обвиваю Игоря руками и ногами, притягивая ближе, прихватываю зубами его нижнюю губу. И чувствую, как внутри все пульсирует и пылает, требуя его движений там, где горячо. И плевать, что больно – стерплю. Главное, чтобы он не останавливался.

— Остановишься – убью, — с дрожью и неистребимым упрямством, не сводя глаз с поблескивающей кошки.

— Маруся, — не то вздох, не то стон. А я смотрю в его ореховые глаза, сияющие такой неподдельной нежностью, что перехватывает дыхание. — Маруся, красотулечка моя, — и  его губы сминают мои.

Он двигается медленно, и целует шею, языком играет с набухшими сосками. Не дает передышки, распаляет, пока я не начинаю двигаться с ним в такт. Ногтями впиваюсь ему в спину, прогибаюсь, впуская его как можно глубже. Резче, острее. И боль стирается растекающимся по венам пламенем. И я кричу от удовольствия, захлестнувшего – не выбраться. Игорь ловит мой крик губами и его накрывает следом.

— Охренеть… — отдышавшись, выдыхает мой замечательный соседушка.

— Не встать, — добавляю я, ощущая, как меня потряхивает отголосками наслаждения. Игорь весело фыркает и пытается подгрести меня к своему горячему боку, но я уворачиваюсь и пытаюсь подняться. Освежиться бы, да и жор проснулся нешуточный.

— Куда? — Игорь реагирует молниеносно, словно и не он секунду назад лежал разомлевший и довольный как сытый котяра, перехватывает меня за талию и укладывает  на себя.

Все мои попытки вырваться из его загребущих рук проваливаются с треском. И тогда я, выдохнув, прикусываю его сосок. Ощутимо так, потому как в ответ слышу только отборные маты да еще столь витиеватые, что я аж заслушиваюсь. А потом роняю ему на грудь голову с неудержимым смехом. Но Игорь легко подтягивает меня выше и целует в смеющиеся губы. Его поцелуй нежен и невесом, как морской бриз. Но в удар сердца  становится мучительно жарко и влажно там, где, казалось бы, не может быть еще горячее. И желание пульсирует внутри, вырывается тихим стоном.

— Игорь, — выдыхаю ему в губы, шалея от его запаха, вкуса и отзывчивости в самых нужных местах.  От понимания, что причина его рваного дыхания, возбуждения и горящего взгляда – я.

— Маруся, — протяжно, уткнувшись носом в мою макушку. — Красотулечка моя сладкая.

Короткий выдох и я сижу на кровати, а Игорь командует уже с порога спальни:

— Ты – в душ, а я на кухню. А то ты с голодухи ненароком откусишь мне что-нибудь важное, как потом девушкам в глаза…

Он осекается от прилетевшей ему в торс подушки.

— Никаких девушек, котяра ты мартовский, — зло шиплю, остро чувствуя, как клокочет внутри что-то жгучее, ядовитое. Наблюдаю, как замирает Игорь, обжигая меня взглядом. — Только я. А то подвешу за яйца, нафиг.

В несколько шагов он пересекает комнату, наклоняется ко мне, одной рукой обняв затылок, слегка запрокинув голову, и выдыхает в самые губы:

— Только ты, красотулечка моя.

И накрывает мои  губы своими: настойчиво, без намека на нежность, присваивая. И я отвечаю ему тем же: дерзко, прикусывая нижнюю губу и слизывая капельки крови. И сама себя не узнаю в этой дикой, раскрасневшейся от возбуждения женщине, вытворяющей такое, что  всякие Камасутры и прочая хрень и рядом не стояли. Но с этим мужчиной я выпадаю из реальности, делая с ним все, что хочу. И он отвечает, разгоняя жидкий огонь по венам, заставляя стонать от нестерпимой муки и улетать на волнах наслаждения с его именем на губах.

А потом с улыбкой заглядываю в растревоженные, но лучащиеся радостью рыжие глаза и уверяю, что все замечательно и мне абсолютно, ни капельки не больно, а хорошо так, как никогда в жизни не было. И смеюсь, зарывшись лицом в широкую грудь, когда мой довольный котяра прижимает меня к себе. На слове «мой» я подвисаю. Повторяю мысленно, после — шепотом, катая на языке и балдея от невероятного кайфа, которое доставляет одно звучание этих простых трех букв. Ох, все-таки я рехнулась. Так вляпаться за один вечер.

— Спровоцировала, значит, — посмеиваясь, говорит Игорь, поглаживая меня по спине, попе, бедру, пока я вывожу круги на его груди и покрываюсь мурашками от невинной ласки, совершенно глупо улыбаясь.

— Угу. И мне совсем не стыдно. Я просто… — вздыхаю тихо, — очень сильно тебя хочу, даже сейчас. Я извращенка, да? — подняв голову.

— Ты самая замечательная, — широко улыбается Игорь и целует в кончик носа. — Но душ и ужин никто не отменял.

Глава 4.

4. Декабрь.

А еще никто не отменял институт и экзамен, который мне сдавать именно сегодня, в прекрасную солнечную субботу, когда не хочется ничего, только валяться в кроватке под теплым одеялом и глупо улыбаться, вспоминая прошедшую ночь. Блаженно так вспоминать, мысленно соглашаясь с подругами, что секс – это круто. Даже в самый первый раз. Хотя не дура же, понимаю, что чаще всего все не так: с болью и пятнами крови на простынях.  Выходит, мне чертовски повезло. Боль хоть и была, но напрочь стерлась под нежными ласками соседушки. Прикрываю глаза, выгибаюсь, чуть поморщившись — все тело ноет, каждая мышца. Но внутри, где-то в солнечном сплетении тепло так, как будто расцвело персональное солнце. Вот бы не вставать так хотя бы до вечера.

Но будильник упрямо напоминает о неминуемом и заставляет покинуть свое роскошное убежище. Отключив будильник и зевая, плетусь в ванную и встаю под душ. Теплые капли расслабляют, и в голову просачивается крамольная мыслишка забить на все и позвонить папе: пусть решит все без меня. Но представив папину реакцию – он же моментально примчится выяснять, в чем дело, — я резко включаю холодную воду. Вскрикнув от обжигающе ледяных струй, стою до последнего, пока зубы не начинают выбивать чечетку. И только тогда выбираюсь из кабинки и растираю кожу до красна. Высушиваю волосы, заплетаю в свободную косу. Недолго думая надеваю черные чулки, красное кружевное белье, черную юбку-карандаш и красную блузку – надо соответствовать сегодняшнему экзамену, а заодно и понервировать кое-кого — и отправляюсь на поиски этого самого «кое-кого». У меня за прошедшие сутки накопилось к нему много вопросов. Ох, как много.

Низкий бархатистый голос приводит меня на кухню, на мою кухню, где кудесничает сногсшибательный мужчина с просто совершенным телом. Мужчина, на котором из одежды только фартук. Он, с деревянной лопаткой в руке, поет: «I've become so numb I can't feel you there…»[1], — двигает бедрами в такт ритму песни, а я не могу отвести взгляд от его широких плеч, загорелой спины и черной кошки, растянувшейся на левой лопатке. Кошки, кошки, сплошные кошки. Но как же это чертовски сексуально, аж в жар бросает. И тут он перехватывает сковороду, делает взмах, блинчик взлетает в воздух, переворачивается и приземляется точнехонько на сковороду. А на столе уже красуется горка тоненьких блинчиков, салат и еще одна сковорода с чем-то мясным.

— Обалдеть, — выдыхаю, понимая, что мой словарный запас за последние сутки изрядно сократился. А жар огненной лавой растекается по телу и раскаленным шаром наливается в животе, пульсирует.

— Доброе утро, Марусечка, — не отвлекаясь от плиты, улыбается Игорь. А я понимаю, что в эту минуту мне абсолютно наплевать на все, кроме этого мужчины  и жгучего желания. И я забываю, что куда-то спешу, что так хотела что-то выяснять. К бесам.  Босыми ногами шлепаю по прохладному паркету кухни, обнимаю Игоря со спины, скользнув руками под фартук. Пальчиками провожу по груди, касаюсь сосков. Игорь замирает и, кажется, перестает дышать. Он одним движением выключает плиту и резко разворачивается, прижав меня к себе. И я в полной мере ощущаю его возбуждение. А его пальцы уже сжимают мою грудь под блузкой. С губ слетает стон. Я выгибаюсь ему навстречу, накрываю его ладонь своей, сжимаю сильнее. Игорь усмехается и подчиняется, сдавливая грудь до легкого покалывания. Голова идет кругом. А его губы уже скользят по шее вдоль пульсирующей жилки, слегка покусывая. Другой рукой он гладит мою спину, ниже, блуждая вдоль пояса юбки.

— И куда же это ты вырядилась, красотулечка моя? — хрипло, обхватив губами мочку уха.

— У меня через два часа экзамен, — на выдохе, упершись ладонями в край стола за спиной.

— Экзамен? — изгибает бровь, окидывает оценивающим взглядом. — Да ты же сейчас выглядишь, как…

— Как кто? — в тон ему. Решил оскорбить? Дудки.

— Как девушка, с которой хочется содрать все это нахрен. Да при виде тебя в этом у всех мужиков будет так же, — и он прижимается теснее бедрами, давая в полной мере ощутить, как и что именно будет с мужиками. — Какой экзамен, Маруся? В этом? Ты в своем уме?

— Нет, конечно, — усмехаюсь. — Стояла я бы с тобой, будь я в трезвом уме, — с трудом сдерживая улыбку, видя, как хмурится мой замечательный соседушка. И подавшись к нему, обвиваю руками шею и шепчу в самое ухо, касаясь его губами: — Я бы затащила тебя обратно в спальню и пытала, — поцелуй за ухом, — пытала, — неосторожный укус чуть  ниже, — пытала, — языком вдоль пульсирующей жилки.

— Маруся… — рваный выдох и стальные объятия, а следом – хруст рвущейся ткани.

— И ты порвал мой самый скромный наряд, — хрипло, запрокинув голову, подставляя себя ласкам Игоря. — Теперь мужской пол изрядно поредеет. Бедные-бедные мужчины.

На мгновение Игорь замирает, а потом взрывается неудержимым смехом. А я пользуюсь моментом и выбираюсь из его загребущих рук. Подцепив блинчик и, на ходу сложив его треугольничком, откусываю и замираю в дверях с блаженной улыбкой.

— Очуметь как вкусно, — протягиваю. — Да ты просто совершенство, а не мужчина.

А это совершенство уже не смеется, а смотрит на меня так, что сносит крышу. Я перестаю жевать, выдыхаю.

— И не надо на меня так смотреть, — слежу за его взглядом, скользнувшим по моей груди в красном кружеве лифчика. — Мы еще многое не прояснили.

— Как по мне я все предельно объяснил, — наступая, как хищник, говорит Игорь. — Ты никуда не пойдешь в этом, — чеканя каждое слово.

— В этом, конечно нет, — покладисто соглашаюсь, не сводя глаз с напряженного смуглого лица, на котором проскальзывает удовлетворение. — Я же не сумасшедшая, появляться на людях в порванной блузке, — и ловко стягиваю ее с себя, отправляю на пол.

Игорь шумно выдыхает, замерев. А я млею от его голодного взгляда: была бы я чем-то съестным, от меня бы уже и крошечки не осталось – слопал бы, котяра мой мартовский. И это будоражит, разгоняет жидкий огонь по венам, ворует дыхание. Но я так просто не сдаюсь.

— У меня, знаешь, на такой случай платье есть шикарное, — вжикаю молнией юбки, та с тихим шорохом соскальзывает по затянутым в черный шелк чулков ногам. Я легко переступаю через нее, не отпуская потяжелевший взгляд Игоря. И кажется, отвернись я сейчас – сорвется мой котяра с невидимого поводка. Или я. Сглатываю и ловлю понимающую улыбку моего соседушки. — Тебе понравится, — пячусь в коридор. Неторопливо, не разрывая зрительный контакт – а напряжение то растет, как и возбуждение. И чье бабахнет первым – не понять. И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рвануть навстречу тому, кто неспешно идет следом. Тому, кто лениво развязывает фартук на шее, потом на талии и отшвыривает в сторону с тихим рыком. Тому, чье тело словно высечено из камня: рельефное, твердое, мощное. И мне хочется прижаться к нему, изучить каждый миллиметр губами. Хочется оставить свои метки подобно той, что красуется в районе ключицы. Хочется впечатать его в себя, обуздать, присвоить, как он присваивал меня всю ночь. Показать, что он тоже – мой. Выдохнув, качаю головой. Ох, мамочки, что со мной делается-то?

— Но сначала я хочу знать, откуда ты знаешь мое имя? Это первое.

— И что ты водишь мотоцикл, — словно прочитав мои мысли, подсказывает Игорь.

— И что я вожу мотоцикл, — повторяю вслед за ним.

Игорь кивает и как-то незаметно оказывается совсем рядом, прижимает к стене всем своим горячим и тяжелым телом. Выдыхаю рвано. А он, упершись ладонями в стену над моими плечами, проводит носом по моей шее, щеке, виску, утыкается в волосы.

— Два месяца назад, — хрипло куда-то в макушку. А я вдыхаю аромат его, несомненно, дорогого парфюма, кофе и блинчиков, и ощущаю, как плыву. Еще немного и мне будет абсолютно неважен его ответ. Но я старательно тяну время, мучась от нехватки его кожи под моими пальцами; от тянущего, как карамель, желания, пульсирующего между бедер, которое может удовлетворить только он. Заполнить собой пустоту там, где все горит и жаждет только одного: его, такого мощного и нежного внутри, его движений, вспарывающих тело, его губ, кусающих и ласкающих. И, черт, как же невыносимо сдерживать себя, когда он так близко. Когда так хочется коснуться бархатистой кожи его плоти, провести подушечками пальцев до самого основания. И я закусываю губу, видя, как он подрагивает от моих прикосновений. Как на самой вершине проступает прозрачная капля. И краем сознания улавливаю сиплое: «Маруся…».

Заглядываю в его потемневшие глаза, горящие, горячие и, поддавшись странному порыву, указательным пальцем собираю крупную каплю его сока и медленно размазываю по своим губам. Игорь смотрит, как завороженный, и от его потрясенного взгляда подкашиваются ноги. А я облизываю губы, слегка прикрыв веки, смакуя чуть солоноватый, с горькой ноткой кофе, вкус. Его вкус. И понимаю, что мне хочется большего: опуститься на колени, вобрать его в себя, насладиться им самим. Но он держит крепко и смотрит так, что становится неловко от собственных желаний.

— Маруся, — легкое касание губ, — ты что делаешь? Что ты со мной делаешь?

— Что? — эхом.

— С ума сводишь.

— Это хорошо, — с улыбкой.

Игорь коротко смеется, а я ловлю его смех губами.

— Тогда позволь мне… я хочу…

И снова касаюсь его плоти. Он выдыхает, перехватив мое запястье.

— Нет, — жестко.

— Пожалуйста…научи меня…научи любить тебя…сейчас…я хочу.

— Сумасшедшая, — выдыхает, потянув за руку.

Но дойти до кровати не получается. Невыносимо терпеть и искать подходящее место, просить. Просто толкнуть его в плечи, прижать к стене, поцеловать и не позволить опомниться. Ощутить шелк его кожи, провести языком по всей длине. И потеряться во времени, когда, он, наконец, отпускает себя, позволяя мне сделать ему приятно так, как хочу я. Сперва неумело, но с каждым его стоном раскрепощаясь, ускоряя темп и замедляясь, лаская языком и целуя. Слушая его ласковые слова и собственное имя сорванным голосом, кайфовать и возбуждаться, доходить до предела и замирать на самой грани. А когда уже становится мучительно сладко в низу живота от желания, Игорь с рычанием опрокидывает меня на спину и резкими толчками вспарывает тело. Дикими поцелуями и укусами лишь разжигая еще больше, подталкивая за грань наслаждения, и срывается вместе со мной, уткнувшись лицом в мою шею.

— Значит, так, — подтянув меня на себя и запустив пятерню мне в волосы, заговаривает Игорь, когда мы смогли наконец нормально дышать и даже принять душ. По очереди, потому что вдвоем ничего толкового бы не вышло — стопроцентно. Правда, одеться этот наглый котяра мне не позволил. И теперь я, совершенно голая, слегка поерзав, устраиваюсь поудобнее на нем и прикрываю глаза, наслаждаясь его лаской. Он усмехается моей возне, а сам едва ли не мурчит от удовольствия. — Дело было два месяца назад. Машина у меня сломалась, и пришлось брать другую. А я, — я отчетливо ощущаю, как он морщится, — не люблю ездить в городе не на «Эскаладе», — еще бы, на таком танке не страшны самые длинные «пробки» и каверзные выбоины. — В общем, злой как черт. И тут такая красотулечка да еще на байке. Грех не влюбиться. Вторая с ней тоже ничего, — и замирает, ожидая моей реакции. А я пытаюсь вспомнить тот вечер два месяца назад. И ни-че-го. Так, стоп! Приподнимаю голову, заглядывая в лукавые рыжие глаза. Какая вторая? — Рыжуля такая, тоненькая, как кукла, — словно угадав мой вопрос, продолжает мой обнаглевший соседушка, которого хочется чем-нибудь стукнуть, аж руки чешутся. — Роза, кажется.

И как по мановению волшебной палочки в памяти кадрами мелькает тот вечер: ссора с отцом из-за учебы, его норовистый «сапсан» подо мной и трясущаяся от страха Розетта сзади. Ох, как она материлась всю дорогу. Подруга в тот вечер открылась мне с новой и крайне неожиданной стороны. А когда мы таки доехали (а по словам Розетты – долетели) до моего дома и моя подруга ступила на бренную землю – Розетта пропала, зависнув на каком-то мажоре, подпирающем  лупоглазый «Hennessey Venom GT». Теперь «подвисла» я. Конкретно так. Не в силах воспринимать окружающий мир. От слова «совсем». Бесстыже желтый «лупоглазик» выглядел насмешкой среди серо-черных однотипных джипов и седанов. Моя мечта, неисполнимая, недосягаемая. И красивая до невозможности. Настолько, что пальцы закололо – так остро захотелось ощутить под руками оплетку руля, вжаться, слиться в единое целое с этим массивным «насекомым». И это желание настолько потрясло и разозлило, что я как можно быстрее ретировалась из двора, не запомнив владельца и совершенно забыв о подруге. Розетта пришла сама чуть позже, немного расстроенная, но воодушевленная и загадочная. Нашла, видать, новую жертву. Оная «жертва» еще долго стоял у капота желтого красавца, взглядом блуждая по окнам дома. А потом вдруг шутливо козырнул мне рукой и скрылся в подъезде. А утром лупоглазика во дворе уже не было. И больше свою мечту я не видела, а о владельце напрочь забыла. А теперь получается, что той «жертвой» был Игорь. И его вторая машина…тот самый желтый лупоглазик…я задыхаюсь от собственного предположения.

— Игорь? — привстаю, упершись ладонями в его грудь. Он смотрит…долго…затягивающе…и глаза его совсем пьяные. Ох, спасите-помогите. — Игорь? — тряхнув волосами, щелкаю у него перед носом. Он выдыхает рвано. И ровный взгляд, потемневший, тяжелый, но «протрезвевший». Вот и хорошо. — Ты хочешь сказать, что тогда…на желтой…желтом лупоглазике был ты?

Отточенный изгиб брови, легкая полуулыбка и едва уловимое недоумение.

— На чем? На лупоглазике? — я киваю, а его улыбка становится шире. Он едва сдерживается от смеха. — Это ты так о гиперкаре в тысячу лошадок?! Лупоглазик?!

Я снова киваю, хмурясь. Понимаю, что он откровенно смеется надо мной, но ничего не могу поделать. Лупоглазик он и есть лупоглазик, хоть сколько угодно в нем тысяч «лошадок». Красивый, мощный, обтекаемый. Мечта. Вздыхаю под тихий смех Игоря.

— Да ты никак втюрилась, красотулечка моя? — прижимает к себе. Дергаю плечом, хотя отрицать очевидное – глупо. Я давно и безнадежно влюблена в эту сказочную машинку. С того самого дня, как пару лет назад прокатилась во Франции, где я была по обмену опытом. Жаль, порулить не дали.  И папа наотрез отказывался покупать мне такую. Без объяснения причин.

— Люблю красивые машины, — уклончиво.

— О, она не только красивая, не так ли? На треке бы на такой погонять, да?

И снова он меня удивляет. Заставляет сверлить его взглядом и требовать ответа. Впрочем, ответ является сам: трелью дверного звонка и долгим вызовом на мобильный. Розетта!

Телефон обнаруживается в ворохе одеяла на полу. Я злюсь, а Игорь весел и игрив. Не сводит с меня голодного взгляда, перевернувшись на бок и подперев рукой щеку.  Словно я не девушка, а миска сметаны. И улыбается ехидно так, по-кошачьи. Скотина! И Розетта! Когда только спеться успели? Неужели она за одну короткую встречу выложила этому наглому котяре все обо мне? Как?!

Задыхаясь от злости, выдыхаю в трубку резкое и короткое: «Да!»