Несовременные записки. Том 4

— Все философии говорят об одном.

Голос разговаривал со мной очень вежливо. Я позвал Сашу Першинова, и мы поехали в МЖК на лекцию.

В этом месте можно выразиться возвышено… Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу… В поезде «Одесса — Свердловск» я проболел, отравившись какой-то дрянью, съеденной на одесском ж/д вокзале, и я всерьёз подумывал о том, чтобы снова стать вегетарианцем, начать делать каждый день асаны. Короче, всё не так, как надо, состояние диссатисфакции и алертности. Я хотел, чтобы произошло какое-то важное изменение.

Этот парень из Москвы стал рассказывать о философии Сознания Кришны. Мне не нравился его московский прононс, мне не понравились цены на книги (40 рублей), которые он привез с собой, но логика меня убедила, я решил попробовать. Мысль стать кришнаитом мне показалась весёлой и вдохновляющей, тем более, что они были вегетарианцами, признавали Бога, кроме того совершенно ошарашивали меня утверждением, что Бог — это Личность, у Него есть флейта, телята, в волосах павлинье перо, и Он, как товарищ из Москвы выразился, «неотличен от своих игр и развлечений». Женщина, помогавшая ему на лекции, написала на доске мелом мантру:

Харе Кришна Харе Кришна Кришна Кришна Харе Харе

Харе Рама Харе Рама Рама Рама Харе Харе.

Я запомнил и, прийдя домой, записал.

Вполне ясно и просто и столько новой информации. Бог — это мальчик-пастух. Я слушаю и не нахожу противоречия ни с буддизмом, ни с чань-буддизмом, ни с христианством, ни с аутотренингом. «Математическому» уму в целом по силам понять библейское «Имей веру с горчичное зерно, скажи горе: перейди отсюда туда, и гора перейдет». И вот Прабхупада приезжает в Америку с этой верой, и эта вера передвигает гору отсюда туда. И должным образом прочитанные древними брахманами мантры создают планеты, оживляют мертвое тело. Иерархи-архангелы, представилось мне, сияющие теми принципами, которые составляют первоэлементы, способны вносить любые изменения. Мир построен, таким образом, из наших вер и фантазий, из их силы. Наше желание даст нам силу, если наше знание и сердце обращены к Абсолютному существу, сила нашего желания, наши вера — безграничны. Мы уже полны такого могущества, но оно это могущество направлено на материальные, то есть, на ограничивающие принципы.

Душа 10 тысяч солнц. Даже больше. Но она модулируется, она совсем как у психолога Узнадзе ограничена установкой. Бог-то бог, но сам будь не плох. И эта душа вечна. Но мы не помним прошлые жизни. Факт — не помним, даже эту жизнь помним лишь фрагментами. Но нас это ещё меньше интересует, чем, скажем, древние таджикские диалекты. Но вот Поливанов их изучил. А Бодуэн де Куртэнэ знал сорок языков. Мы еле-еле говорим по-английски. Это следствие гаммы наших желаний.

Имя Бога не отлично от Бога. Логика железная. Бог Абсолютен, значит Его Имя тождественно Ему. Всё Его — Его. Он непополамится. Он един.

Материального счастья нет, потому что функция материального — как раз нести страданья.

Веда — знание Бога, оно нисходит, и последователь полностью повторяет и принимает наставление писания и личности постигшей это писание, и таким образом, по цепи, называемой парампарой, знание Вед незапятнанно нисходит, и мы можем его принять.

И Бог — личность, и все принципы и энергии — личности, и мы тоже личности. И личность, предавшаяся Богу, уверовавшая, взявшая Его в ум, сердце, эта личность сильнее небесных Иерархов, сильнее Олицетворенных принципов и энергий.

Стройность и логика и насыщенность системы восхищали, а нектарные ведические истории поворачивали сознание ещё сильнее.

Один вор-разбойник напал на паломников-вайшнавов.

— Жизнь или кошелек! — крикнул он.

— А у нас ничего и нет, мы нищие монахи, — ответили вайшнавы.

— А зачем вы тогда вайшнавы, и почему вы так счастливы, если вы нищие?

— Мы вайшнавы, слуги Кришны, мы нищие, но наш Хозяин очень богатый, и Он заботится о нас.

— А есть ли у него драгоценности?

— Да-да, на груди у Него висит самый большой бриллиант Каустубха.

«О! — подумал вор. — Нужно украсть этот бриллиант».

— Где же живет ваш хозяин Кришна?

— Он живет во Вриндаване, — ответили паломники-вайшнавы.

Этот разбойник-вор отправился во Вриндаван, чтобы обворовать Кришну. В этом материальном мире мы, обусловленные этой материей существа, все хотим обворовать Кришну.

— Где тут Кришна? — спросил он местных жителей. — Я хочу Его увидеть.

— О! — ответили обитатели Вриндавана. — Это не просто, Кришна великий мистик. Чтобы Его увидеть, надо каждый день приходить в храм, повторять на четках мантру, вкушать один только прасад. И только тогда ты сможешь увидеть Кришну.

Вор чувствовал, что эти люди очень простые, и они не обманывают, и он поверил им и стал приходить в храм. Прошло уже много времени, но ему так и не удавалось увидеть Кришну. Он совсем было отчаялся, как однажды к нему подошел красивый мальчик с сияющими глазами.

— Что голову повесил? — спросил удивительный мальчик.

Он был такой замечательный, что вору вернулась его бодрость, и он спросил:

— Ты кто такой?

— Я — вор, — ответил мальчишка.

— Вор? — удивился вор. — И я вор! А что ты воруешь?

— Я ворую йогурт и масло у мамы Яшоды и у других пастушек.

— Ха-ха! — рассмеялся вор. — Йогурт! Разве это воровство!

Он стал рассказывать мальчику о своих воровских приключениях, стал обучать его разным своим сокровенным трюкам. Он рассказал мальчику также и о своем замысле украсть камень Каустубху.

— Знаешь, даже уже и камень этот не нужен. Хотя бы увидеть этого Кришну.

Потом мальчик ушел, пообещав прийти сюда завтра, чтобы снова обсуждать воровскую профессию. Но назавтра он не пришел.

Вор пришел в волнение и стал всех спрашивать о прекрасном мальчике, который ворует йогурт и масло у своей мамы. И ему ответили:

— Так ведь это же был Сам Кришна.

Вор, узнав об этом, совсем обезумел от горя и желания увидеть Кришну, он стал молить Его прийти днями и ночами. И однажды Кришна в Своей четырехрукой форме Вишну с камнем Каустубха на груди появился перед ним. Сияние, исходящее от Вишну, сожгло оставшиеся в сердце вора загрязнения, и он вернулся в Духовный Мир, назад к Богу.

Сознание Кришны переворачивало всё с головы на ноги. Вначале был не ноль, не безвоздушное пространство, по которому летал Гагарин на корабле «Восток». Вначале был Вриндаван. Это деревушка, в которой находится двор Махараджи Нанды, по которому ползает малыш Кришна, который экспансирует из своего тела всё новые и новые вселенные, это деревушка, где Радха (это имя, наверное, означает «радость») говорит: «Дорогой Кришна, пожалуйста не подшучивай больше надо мной», и Кришна, ступая на нежную траву, меняет оттенок своей покрытой нежным пушком кожи. Это деревушка, где пастушок Патри начинает плакать, когда у него забирают флейту Кришны, которую он взял подержать, пока Кришна лакомился расогулами. И в этом мире прошлое, настоящее и будущее одновременны. Там нет препятствий, границ и никаких тревог. Любое слово — песня, любой шаг — танец. Там павлины, попугаи, телята, быки влекут повозку, мама Яшода несёт кувшин с молоком.

Этот мир вечен, исполнен знания, и счастье там чисто и абсолютно. И это наша природа. И наше материальное состояние — это дробление, обособление, ограничение, материальное состояние — это мир, куда привнесен «ноль», куда привнесена стагнация, остановка, страдание и смерть, схема и несвобода. Душа так талантлива, что она верит в эту ложь иллюзии. Эта иллюзия так талантлива, что волшебница душа, мощная как десять тысяч солнц, зачаровывается и сходит с ума, и привести её в чувства может только сознание Кришны.

Жизнь происходит внутри. И теперь можно вылезти из подземелий внешней жизни. Можно просто помнить о Кришне, можно даже без всякого повода, без окаймляющей философии. Без композиционной уравновешенности, без параллелизмов и тропов.

У ворот Маяпура сторож с ружьём.

Над вечерней Калькуттой пахнет дымом, ярко светятся лавки, черно-синее небо.

Кришна более тонок, чем семантика. Сила полной, нежной простой деревенской любви могущественней всех энергий и сил. Это не метафора, это буквально.

Духовный учитель дал мне имя Ананта-Ачарья-дас и четки. Вся «программа» поменялась. Повторение мантры Харе Кришна Харе Кришна Кришна Кришна Харе Харе Харе Рама Харе Рама Рама Рама Харе Харе ставит в новую парадигму, удивительную парадигму. Когда ты полагаешься на Кришну, и когда свой опыт и доводы неангажированы, всегда победа.

Как ни увлекательны нам жизненные истории, но они практически нам не нужны. Кто услышал Флейту Неба, не хочет слушать Флейту Земли. Россию, как и любую другую страну, как и любую другую планету, может спасти лишь мантра Харе Кришна, «Гита» и «Бхагавата». Это можно доказать господам политологам, ученым и аналитикам, а можно и не доказывать. Мантра проходит сквозь стену и сквозь умы.

И всё это моё эссе — лишь хитрая хитрость. Сначала всё это ностальгическое ретро с юморком и заумными размышлениями о чтении, как перекодировке семантических метасфер, о чтении, как «белом» гипнозе, о поэзии, как вымирающей, но наиболее действенной форме самооптимизации (психоанализ, экстрасенсорика, рефлексотерапия, кармапсихология, цигун и проч. — всё это «детский сад» по сравнению с возможностями ямбов и оксюморонов), о поэзии писателей-вегетариацев, таких как Бернард Шоу, Басё или Патриарх Эно, читая которых every day можно помолодеть на 20 лет, и всё это лишь затем, чтобы потом сказать: «Серен Кьеркегор хорошо, но Кришна лучше». Чтобы в удобный момент сказать: «Кришна лучше всех».

Даже если мы очень умны, этот ум нам дан Кришной. Но можно оставить все виды Дхармы и все виды умов, и просто разносить семантические поля, заполненные Кришной, по свету для всеобщего удовольствия. «Кришна — это замечательно». «Океан любви к Богу — это замечательно». «Кришна, Его Святое имя, Его игры и развлечения — это замечательно».

В ушах у Кришны серьги в форме крокодильчиков.

Он, Отец всех живых существ, создатель всех планет и вселенных, как простой возница управляет колесницей воина Арджуны. Безграмотный брахман смотрит на эту картинку в «Бхагавад-гите» и плачет. Как?! Как Верховный Господь, Сваям Бхагаван, служит воину Арджуне, как возница, как шофер!? Как это возможно?!

Все люди — братья. Находясь под влиянием низших материальных модусов, люди думают, что все кругом враги, но шастры утверждают, что все — братья.

Существует 8 миллионов 400 тысяч видов живых существ. И душа, упавшая в форму минерала, реинкарнирует, очищаясь страданиями, всё в более высшие формы. В форме человека душа-джива имеет выбор и может слушать о Боге, и может принять Категорический императив и увидеть звездное небо. Если живому существу нравится это «милое, трогательное, былое и прожитое» с его радиолами, абажурами, поленницей дров у порога, оно вновь родится, снова будет сидеть на горшке, и снова будет болеть корью, свинкой, желтухой, снова пойдет в 1-й «Б». Но если живое существо захочет вернуться во Вриндаван, Кришна ему поможет. У неё, этой души-дживы зазвонит телефон и вежливый голос пригласит её прийти на лекцию о самом главном. Джива-душа ответит:

— Нет-нет, я не интересуюсь этим, я интересуюсь другим.

— Всё равно приходите.

И вы придёте и услышите историю о Прабхупаде, как он, полный веры, любви и преданности, сошел в Бостоне с корабля «Джаладута» и сказал репортеру:

— Я приехал в эту страну, чтобы распространить учение Сознания Кришны по всему миру.

Потом лектор предложит вам попробовать повторять мантру Харе Кришна Харе Кришна Кришна Кришна Харе Харе Харе Рама Харе Рама Рама Рама Харе Харе и почувствовать эффект от такой медитации.

И потом дома через неделю, встав рано утром, вы усядетесь на диване под гобеленами и начнете вибрировать эти 16 слов, перебирая четки.

На сих строках нашего эссе мы закончим наше незамысловатое повествование, тем более, что герою текста давно пора почивать, так как сегодня он засиделся за творчеством аж до полуночи, совсем как Бальзак, спеша побыстрей разделаться с этим замыслом и перейти к другому, более трансцендентному, более важному и нужному. Видимо, поэтому наше эссе и завершается, что новые дела торопят.

Екатеринбург, 1997

Татьяна Тайганова

* * *

Похоть писания прозы — омерзительна. А сама проза — невинна. У неё попросту нет того органа, пользуя который, можно потерять эту самую невинность. Русская проза — существо странное, недорождённое, или что-то в этом роде. С одной стороны — двусложная формула Пушкина, Гончарова и Пастернака, похожая на H₂O, с другой — Толстоевский, т. е. сложный процесс выделения белка из бледной поганки. Акушерские потуги Платонова — родить её обратно — не в счёт (хотя почему, собственно?).

Теперь о Тайгановой. У меня на столе, возле компьютера, примерно с месяц лежали три её романа. Более тысячи страниц. Я их прочел, мысленно наградив себя, естественно, тридцатью пятью званьями героя социалистического труда. Тайганова, мне кажется, так ни разу и не смогла запустить двигатель повествования. И я знаю — почему. Она сама не желает никакого повествования. Она желает доказательств. Они у неё есть. Приборы показывают — должны быть. Не важно, какие. Действительно, не важно. Доказательства — это состояние смерти, находящейся в состоянии жизни. Доказательство — форма пребывания в том месте, где ты никогда не был и вряд ли будешь, но где тебе кажется быть почему-то край как необходимо.

Конкретней о публикации: во всех трех романах есть стартовый спурт. Именно на этих отрезках Тайганова как-то контролирует ситуацию. Вот мы и взяли первые куски, выражаясь словами рубщика мяса, забитой насмерть прозы и запустили их в мясорубку электронной вёрстки. Тайганова безобразна талантлива. И это не её достоинство или недостаток. Это всего лишь условие невменяемого творчества русской женщины на рубеже века, который никогда не кончится.

В. К.

№ 1

В самом уютном распадке, вблизи от впавшего в спячку окаменевшего озера, жил Дом. Его тугое деревянное тело существовало медленно, а мысли вдоль сосновых волокон вызревали подолгу.

Жизнь Дому дал высокий человек, который все делал решительно и громко. Человек пришел сюда издалека, держась за поясницу и оглушительно ругаясь. Он выбрал это место, и Дом впоследствии с ним остался согласен — четыре окна вмещали все от Леса возможное.

Он появился на свет слепым срубом без дверей и окон, без крыши, печи и пола — еще только зародыш дома, но в деревянных его волокнах уже струились первые чувства. Он стоял на территории лесничества и ожидал возможности родиться окончательно.

Громкий Человек выбрал из трех возможных домов его, дружелюбно похлопал по мощному венцу бревен, раскатал на части и привез на место будущей жизни. Там для сруба уже готов был фундамент, слоистый и каменный, устойчивый и неколебимый. Около него дышал костер, люди вокруг него быстро жили, громко разговаривали, пели песни и недолго спали, уходили и возвращались, иногда приближались и трогали теплом мягких ладоней части будущего деревянного тела. Рассыпанный в бревна Дом стал волноваться — вдруг так и не соберут его в целое, он погибнет бревнами, оставшись безглазым и безъязыким в сердце многоречивого Леса, и его, не познавшего смысла и красоты собственного объема, съедят прожорливые рыжие муравьи.

Но в один из дней Люди перестали жить придирчиво друг к другу, принесли веревки и начали ругаться на бревна. Когда ругательств было произведено необходимое количество, он из бревен опять возвратился в сруб и понял, что рано или поздно станет, возможно, и полноценным Домом. Теперь его волновало новое нетерпение — ему хотелось видеть Людей, поющих и ругающихся, их теплые костры, его собственного Человека и Лес, внимательно наблюдавший громкое вторжение. Рядом мерно дышало Озеро, оно, ощущаясь великолепной обильной влагой, большей чем самая сильная и мокрая гроза, тоже было достойно внимания.

Громкий Человек все понял, как надо, и подарил Дому четыре окна на четыре стороны света. Два больших сходились рядом в светлый угол, на север смотрело узкое и малое, а за западом наблюдало окно, близкое к земле. Дом увидел своего Человека — тот оказался небольшим существом, растиравшим себе больной позвоночник. Дом удивился, что такая полужидкая Малая Жизнь сумела собрать его мощные грани. Человек удовлетворенно пропел в лес мелодией пилы, которую удерживал рукой, и сказал Дому непонятную фразу:

— Или я, или остеохондроз! В одном теле мы несовместимы! — И пошел сортировать увесистые кирпичи для будущей печи.

Дом понял, что Человек с его помощью намерен изгнать из своего тела что-то мешающее.

Печь получилась жаркая, а с другой стороны в ее горячее тело Человек вживил огромный камин.

Человек жил внутри Дома полгода и что-то царапал на родственных Дому бумажных листах. Осенью он извлек из тайника, где Дом охранял дорогие Человеку вещи, ружье и ушел во встревоженный Лес. Лес, убирая с пути Человека Малые Жизни, вздохнул вокруг Дома: даже самые умелые из людей неисправимы — лучше бы он оставил себе остеохондроз и не купил ружья. Дом промолчал: Человек, родивший его своими усилиями в целое и заселивший собой изнутри, был ему дорог.

Человек уехал сквозь снега на поезде, но через равные промежутки времени он, пропахший незнакомыми огромными домами, возвращался издалека в синие жесткие сумерки, и под его ногами неповторимо пронзительно взвизгивал снег.

Идет, сообщал Лес. Сошел со шпал к Старой Березе. Мнет телом сугробы. Остановился. Говорит, очень громко — рассердил Лося.

Дом волновался: что? какие у него получились слова?

Как всегда, шумел Лес и доносил от Березы отзвуки померкшего прозрачного эха:

— Жива, матуха!

Уходя, Человек садился на старший пень, который называл «майором», а на соседнего капитана сажал свой безразмерный рюкзак, выкуривал маленький прирученный дым, и Дом тогда хотел подумать, что они с Человеком, наверное, близкие родственники, просто Человек вместо трубы обходится носом, но долгая мысль не заканчивалась, Человек неохотно поднимался и очень длинно запирал дверь висячим замком. Дом дверью сопротивлялся и тяжелел, но протяжное усилие завершалось всегда с опозданием, Человек успевал раньше и, хлопнув бревно горячей ладонью, наказывал:

— Стой и впредь, матуха!

Лес мягко поглощал пронзительный скрип уходящих шагов, Дом медленно каменел до следующего счастья, всматриваясь в стороны остывающими окнами.

На западе вскипали Горы. Жизнь их была еще замедленнее, чем у Дома, и он наблюдал лишь долю тысячелетней секунды их продолжающегося движения. Общаться с Горами было трудно — слишком долго приходилось ждать, пока войдет в их толпу его неторопливое чувство, а ответное он услышит, наверное, уже когда превратиться в дряхлую кучу трухи, перенаселенную рыжим муравьями.

На востоке удобно и лениво позировало миру Озеро, гордившееся бездонным большим прародителем, с которым еще недавно было связано пуповиной протоков. Но пришли двуногие существа, все решавшие поспешно, вспороли край большой воды, и прародитель теперь медленно истекал на сомнительную пользу людям, теряя постепенно своих более мелких детей. Озерный лик напротив Дома был красив и капризен, но с годами они нашли все же общее состояние, в котором можно было слушать друг в друге соседнюю жизнь. Таинственный волглый туман зарождал над Озером ежедневное быстрое Солнце, которое проживало стремительную жизнь и убегало умирать за Горы.

На севере углубился в землю мшисто-влажный распадок, заросший угрюмым кустарником поверх давних скелетов деревьев. На дне распадка пульсировали мощные мышцы родника, прогрызшего себе путь из земли сквозь железнодорожную насыпь. Там, где кусты перерождались в зыбкий покров лабзы, кутавшей мелкие заводи, жил бурый Лось. Когда к Дому слишком долго не приходили люди и Дом начинал стареть от одиночества быстрее положенных сроков, Лось появлялся и стоял неподалеку, мордой к одному из окон. Не приближаясь вплотную, он шумно дышал на расстоянии нескольких шагов, какой-нибудь из сочувственных вздохов все же влетал в форточку и на некоторое время посторонней жизнью поселялся внутри Дома. Дом переставал стареть и тщательно оберегал чужое дыхание.

Вдоль железной дороги сутки несколько раз сотрясали составы, порождая механический гул и дрожь земли, очень волновавшие Дом — на поездах приезжали к нему его люди.

Не его люди приходили с востока. Эти часто совершали над ним насилия, раня дверь и оконные рамы, как и мысли, боль медленно длилась вдоль бревен, пока не приезжал его Человек и не вправлял вывихи посторонних людей.

Вокруг дома жил Лес, широкий во все стороны, в котором постоянно от людей и животных что-нибудь происходило. В отличие от Гор, Озера и Дома, Лес обладал свойством движения внутри себя — в одних местах умирал, а в других возрождался, чтобы не исчезнуть в долгие пустоши окончательно, заселяя подвижными побегами карьеры и брошенные дороги. Лес долго был бессмертен, но в него пришли люди, и он теперь все силы расходовал на выживание.

В каждых Больших Жизнях существовали Малые. Лось принадлежал Лесу. Щука принадлежала Озеру. Лес принадлежал Горам. Если несвоевременно погибало что-то Малое, то и часть Большого могла отмереть и случалось, что навсегда.

Дом часто оставался одинок и лишен внутренних жизней. Это оттого, что ты создан людьми, объяснил Лес. У них все иначе, наверное, их создала другая Природа. Правда, одна половина человечества устроена более гармонично — в них случаются внутренние жизни, но это быстро проходит.

Я пуст, пожаловался Дом Звездам и Лесу.

Пустое лишено цели, понял Лес и, чтобы дом не мучила бесцельная брошенность, заселил в него нескольких собственных внутренних жизней — двух влюбленных полевых мышей, способных заселить потомством все возможные дыры и норы, семью мышей летучих — на чердак, и деловитую пару стрижей, которым нравятся человеческие строения, в сумерки крыши. Заполнив, как положено, все свободные пространства шумами и шорохами, Лес ликвидировал в себе пустое место Дома. Насекомые пришли в Дом сами.

Дом слушал мышиные темпераментные выяснения и скандалы, это малое иногда согревало его подвал присутствием, стрижи отличались независимостью, а летучие животные были бесшумны и днем, и ночью. Все малое было занято только собой, и Дом, любя отданное ему Живое, тосковал о собственных людях, которые способны на большее. Но его Человек исчез, посторонние сбивали замок и проникали внутрь, уносили с собой его вещи, он пытался им препятствовать, замедленно сопротивляясь, но жидкая сущность чужих была поворотливей, и Чужие усилий протеста не замечали. Они вышибали локтями зрачки окон, окна разбрызгивались в траву, и ночами в пронзенную пустоту залетало излишество насекомых и влаги. Дом сырел от тоски и стремительно старел. Однажды ворвавшиеся разрушили его важный орган печи, зато в камине, не догадавшись выдвинуть вьюшку, сотворили пожар. Главный Чужой награбил сетями в Озере уток, разбил их живые головы о каминный край, ощипал, недожарил и бросил. Другой долго пинал тлевшие поленья на полу, оставляя в ожогах досок прикипевшую сажу. Дым коптил и ел стены, а бревнам грозил смертельный огонь. И дом, видевший гибель утиных Малых Жизней внутри себя там, где раньше было тепло только родное, захотел умереть, от пожара даже и лучше — не останется следов утиной вины перед Лесом. Но он вспомнил ушедший голос, благодарно называющий его матухой и просивший стоять и впредь, и не захотел осиротить пожарищем вернувшегося.

Он выдержал пытки Чужих и долго стоял почерневший от пепла и горя, под крыльцом истлели гниением убитые птицы. Лес начал отпаивать его дождями. В Дом через сорванную дверь пришла осень.