Помоги проекту - поделись книгой:
– Таким, что это – твое дело. Формально – нет, но на практике – все-таки да. Это, как минимум, прямое следствие твоих поступков. А свои дела лучше держать в порядке. Просто потому, что это красиво. Ты такие вещи, по идее, должен уже понимать не хуже меня.
– Иногда я тоже думаю о других граничных городах, – неохотно признается Стефан. – Но стараюсь поскорее выбросить эти думы из головы. Что толку париться, когда все равно ничего сделать не можешь? Я-то, в любом случае, всего один. И не могу разорваться… то есть могу, конечно. На много геометрически совершенных, но бесполезных кусков. Предварительно написав завещание с просьбой закопать мои мощи под стенами граничных городов. Только, знаешь, по опыту, толку от таких ритуалов обычно гораздо меньше, чем от целого живого меня.
– Ну и кто из нас, интересно, напился? – укоризненно спрашивает Эна.
– Оба. Теоретически. А на практике от таких разговоров с меня весь хмель слетел.
– Ты что, решил, будто я тебя порваться на куски уговариваю? – изумляется Эна. – Дурак, что ли, совсем?
– Одно из двух, – ухмыляется Стефан. – То ли дурак, то ли просто слишком хорошо знаю тебя.
– Наоборот, слишком плохо ты меня знаешь. Ну, оно и понятно. Рано еще тебе хорошо меня знать. Если бы я этого не понимала, рассердилась бы сейчас.
– И была бы права, – говорит Стефан. – Что-то я говнюсь не по делу. Разорвать на куски и поделить – это была моя глупая шутка, а не твоя идея. Просто тема такая… Непростая она для меня.
– Ну и отлично, что непростая. Значит, кое-что ты и сам понимаешь.
– Ну и фигли толку от моего понимания? Я же правда всего один.
– Один. Но ты не обязан сидеть тут как привязанный…
– С ума сошла? – перебивает ее Стефан. – Пока жив, я этот город не брошу. Да и после смерти – не факт.
– Да кто ж тебе даст его бросить? – удивляется Эна. – Зачем бросать? Когда я говорю, что ты не обязан сидеть, как привязанный, я имею в виду, что ты вполне мог бы позволить себе небольшой отпуск. Или командировку. Как тебе нравится, так и называй.
– Чтобы – что? – спрашивает Стефан.
Эна молчит. И, в общем, правильно делает. Потому что он сам знает ответ.
– На всякий случай напоминаю, – наконец говорит она, – что мой совет – это просто совет. Следовать ему совершенно необязательно. Мы об этом заранее договорились, помнишь, нет?
Стефан пожимает плечами – дескать, мало ли о чем мы заранее договорились. От этого твой совет не перестает быть твоим. И разливает по стаканам шампанское. Ну а что еще делать – смотреть на него?
Эна разводит руками:
– Ну извини. Не смогла промолчать. Я, понимаешь, все время об этом думаю. То есть не то чтобы именно думаю, но не могу не чувствовать, какой сильный получается перекос. Хорошо, что у тебя здесь так круто все вышло, жаль, что остальным граничным городам до этого далеко. Сам знаешь, чужих бед не бывает. В хвором теле здоровое сердце рано или поздно тоже станет больным. А любую твердыню может разрушить чудовище, которое случайно приманил на свой хутор сосед. Все-таки твой город не на отдельном метеорите по Вселенной летает, он – часть всего остального человеческого мира, хочешь ты того или нет.
– Отдельный метеорит это тема, – невесело ухмыляется Стефан. – Будь моя воля, непременно устроил бы так!
– Да ничего бы ты не устроил. Ты же любишь свой город, а не какой-то абстрактный. А к этому городу прилагается вся остальная реальность. Он из нее вырос, такой прекрасный, как дерево из земли. Да не хмурься ты так! Выход-то из положения есть. И такой простой, что ты сам мог бы додуматься. С другой стороны, получить от меня подсказку – это даже круче, чем «сам».
– Твоя правда, – говорит Стефан. – Мне бы об этом лучше не забывать. А то спорю с тобой, как с подружкой. Это я зря.
– Да ладно, – улыбается Эна. – Если получается со мной спорить, значит, тебе это можно. В любом деле так: если можешь – имеешь право. А нет – ну и сиди.
– А о каком выходе ты говорила? Потому что я их целую кучу успел придумать, пока тебя слушал. Но ни один из них простым не назовешь.
– Как по мне, найти городу хорошего духа-хранителя – проще простого. Благо достойных кандидатов во Вселенной полно. Которые сами пока не знают, что они – достойные кандидаты. Но это как раз не беда, ты хороший охотник. Умеешь очаровывать и убеждать.
– Найти городу духа-хранителя, – повторяет Стефан. – И все?
– А тебе мало? Могущественный дух-хранитель – даже не половина дела, а гораздо больше. Смысл, опора, защита. Необходимый и достаточный шанс.
– То есть, – просветлев лицом, заключает Стефан, – все остальное мне делать необязательно? Ни отделения Граничной полиции на обеих сторонах реальности организовывать, ни запирать Пути, ни стирать нежелательные вероятности, ни доверенными чудовищами вакантные места заполнять?
– Ну мы же оба взрослые… черт нас знает, кто именно, но несомненно взрослые! – смеется Эна. – И понимаем, что все перечисленное – просто твои игрушки. В твоем городе они совершенно необходимы, но только потому, что тебе нравится развлекаться именно так. Шикарно ты все тут устроил, в жизни такой абсурдной красотищи не видела; готова спорить, скоро из высших миров экскурсии начнут к вам сюда водить. Но это совершенно не означает, что везде надо действовать сходным образом. Все граничные города разные, и подход к каждому нужен свой; ты чуткий, на месте сразу поймешь какой. А если вдруг не поймешь, тоже невеликое горе. Были бы духи-хранители, остальное приложится! Они уж сами как-нибудь разберутся, что делать. Или не разберутся, если совсем дураками окажутся, но это уж точно не твоя ответственность. Твое дело – предоставить шанс.
В доме воцаряется умиротворенное молчание. Рыжая тетка качается в кресле, ради ее удовольствия ставшем качалкой, Стефан задумчиво смотрит на третью бутылку псевдошампанского, прикидывая, не пора ли ее открывать, свежий ветер давнего сентября ласково хлопает ставнями, а время просто стоит на месте, но чертовски выразительно на нем стоит.
– Если тебе неохота возиться, то и не надо, – наконец говорит Эна. – Я не обижусь. Может, даже обрадуюсь, что кто-то наконец меня не послушался. Я серьезно, не хочешь – не делай, забей.
– Да я бы и забил, – отвечает Стефан. – Но я еще никогда в жизни не был в отпуске. Просто, понимаешь, как-то не приходило в голову. А ты подсказала. Мне ж теперь жизни не будет, пока не попробую, что это за штука такая «отпуск», и какого рода удовольствие можно от него получить. Я вредный, конечно, но все-таки не настолько, чтобы отказаться от отпуска, лишь бы сделать тебе назло.
12. Зеленый мексиканец
Состав и пропорции:
Зоран
Он, для начала, тупо проспал. Будильник не ставил, в полной уверенности, что сам подскочит еще на рассвете, чтобы маяться до одиннадцати утра, когда можно будет наконец отправиться в галерею, поцеловать закрытую дверь, звонить девчонке, ждать ее до полудня, а дождавшись, выяснить, что рисунки привезут ближе к вечеру, и с чистым сердцем сойти с ума. Заранее смирился, что все так и будет, но вместо этого дрых без задних ног до половины двенадцатого и подскочил только от телефонного звонка. Сперва услышал понятный школьный английский: «Рисунки привезли, приходите в галерею, я вас тут жду», – и только потом проснулся по-настоящему. Как есть чудо, всегда бы так!
Не позавтракал, только выпил кофе – по дороге, практически на бегу, зато целых два раза. И выпил бы в третий, но как-то неожиданно быстро пришел. Убедился, что рисунки в порядке, нормально доехали и уже вставлены в рамы, на его вкус, чересчур громоздкие, неподходящие для графики, но ладно, какие есть. Перевел дух и только после этого традиционно впал в тихую панику: теперь это все надо развешивать! И что, и как, и куда?! Стоял посреди пустого зала в полной растерянности, галерейная девица что-то тараторила по-английски, он с трудом ее понимал, но все-таки разобрал: «волонтер», «обещал», «очень скоро». Ну точно, мне же положен волшебный помощник, как в сказке. Она еще вчера говорила, что какой-то помощник придет.
Но ждать было невыносимо, поэтому Зоран принялся раскладывать рисунки на полу – как попало, без какой-то системы, без понимания, чем это ему поможет, лишь бы себя занять. Разложил, посмотрел и окончательно понял, что это будет не выставка, а какой-то ужас позорный – ему всегда так казалось, когда развешивал сам.
– Ужас какой, – произнес вслух мужской голос у него за спиной. И поспешно добавил: – Рамы – ужас. И дешевые рыхлые желтоватые паспарту. А рисунки – убиться крутые. Вам вообще нормально, что я по-русски? Мне сказали, вы понимаете. Соврали, нет?
– Не соврали, – ответил Зоран. И обернулся.
Перед ним стоял человек средних лет, чуть выше среднего роста, элегантно небритый, одетый с явно продуманной небрежностью; в общем, очень типичный персонаж художественной среды. Только взгляд у него был какой-то бешеный, непонятно, что ждать от такого – то ли на шею бросится, то ли начнет всех вокруг убивать. Зоран никогда не считал себя робким, но тут невольно отступил на шаг.
Незнакомец, конечно, не стал никого убивать, ни, тем более, обниматься. А просто вытащил из ушей наушники, спрятал плеер в карман и улыбнулся – криво, одним уголком рта, но тепло, как старому другу. И – не спросил, утвердительно сказал:
– Так я же вас вчера видел в баре. Вы там в дальнем углу сидели и рисовали – охренеть можно что. Если бы мне гарантировали, что в следующей жизни тоже так смогу, застрелился бы, не задумываясь, прямо сейчас. Хотел вам это сказать, но помешать не решился. А оно вон как смешно повернулось. Причем я же этих красавцев, галерейщиков ваших, собирался послать подальше, три раза мне перезванивали: «ой, мы еще не готовы, ой, у нас тут форс-мажор, ой, давайте, пожалуйста, завтра», – а у меня других дел полно. Но не послал почему-то. Получается, правильно сделал. Хорош бы я был, если бы вас прозевал.
– А еще говорят, это у нас на Балканах бардак, – вставил Зоран, обрадовавшись, что можно высказаться по существу дела, потому что от комплиментов всегда терялся, просто не знал, что на них отвечать. И, будучи честным человеком, добавил: – У нас-то, конечно, бардак. Но все-таки не настолько. Когда мне вчера сказали, что рисунки черт знает где заперты и ни у кого нет ключей, это был… скажем так, интересный опыт. Такое со мной в первый раз.
– Ну так здесь тоже Балканы, – усмехнулся убийца с улыбкой, то есть волшебный помощник, ангел, спустившийся с небес, чтобы милосердно избавить его от тягот развески. – Балтийский ваш филиал. Я когда сюда переехал, это почти сразу понял. И только поэтому никого до сих пор не убил.
– А мы успеем вообще до завтра? – нерешительно спросил Зоран. – До завтрашнего вечера? Открытие вроде бы в шесть часов…
– До завтра? – удивился помощник. – Еще чего не хватало! – и прежде, чем Зоран схватился за сердце, добавил: – Здесь возни максимум на пару часов. Помещение крошечное. И самое тягомотное за нас уже сделали, не придется в рамы вставлять. Хотя это трындец, конечно, а не рамы. Так нельзя. Половина эффекта насмарку. Будь моя воля, я бы просто приколотил бы ваши рисунки степлером к стенам. Чтобы необъятный простор и ничего священного. И лишнего – ничего.
– Ну так приколотите! – обрадовался Зоран, который и сам думал, что гораздо лучше без рам.
– Нельзя, – поморщился тот. – Меня очень просили не выходить из берегов. В смысле, забыть о своих амбициях и оставить картины в хозяйских рамах. Обычно я в таких случаях разворачиваюсь и ухожу, но хозяин галереи – школьный приятель моей подружки, которая – ангел. А ангелов нельзя огорчать. Ладно, ничего. Все равно будет круто, – пообещал он таким угрожающим тоном, словно собирался вместо развески устроить погром. И красивым, почти драматическим жестом сбросил на пол пальто.
– Вам помогать надо? – спросил его Зоран, втайне надеясь услышать обычное в таких случаях «нет» и пойти наконец-то позавтракать. Но помощник энергично кивнул:
– Естественно, надо! Никому не должно быть слишком легко. – И, коротко рассмеявшись, добавил: – Забыл же представиться! Ваше имя я из афиши знаю, а меня, если что, Эдо зовут.
Легко никому действительно не было. Эдо припахал и Зорана, и галерейную девицу – подержать, забрать, принести, унести, постоянно быть рядом, восхищаться и сострадать. Сам он носился по залу, как вихрь, с лицом маньяка-убийцы. Ну, то есть вдохновенная сосредоточенность в его исполнении почему-то выглядела именно так.
Через полтора часа все рисунки были развешаны. Зоран поверить не мог, что все так быстро закончилось. Причем настолько удачно, что собственная выставка теперь казалась ему чужой. Каждый рисунок в отдельности – его, знакомый, но все вместе – явно же какого-то другого художника. Очень крутого, до которого ему самому еще пахать и пахать. До сих пор всегда думал – да какая разница, в каком порядке рисунки по стенам развешивать, главное, что не валяются на полу, а теперь своими глазами эту разницу видел. Хотя по-прежнему не понимал, почему оно так.
Пока подбирал слова, чтобы все это как-то выразить, Эдо озирал результат, скривившись, словно от физической боли. Наконец сказал:
– Лампы бы здесь поменять на нормальные. Освещение совсем ни к черту. Так нельзя.
И взялся за телефон. После нескольких звонков и напряженных, как Зоран понял по интонации, переговоров на незнакомом ему языке, торжествующе расхохотался, взмахнул рукой так, словно телефон был мечом, извлеченным из груди поверженного противника, и объявил:
– Купят они новые лампы. Какие надо. И сегодня же привезут. Вечером обещали. Но вы не берите в голову, это не ваша забота. Сам заскочу, поменяю. Тут работы максимум на двадцать минут.
– Спасибо, – наконец сказал Зоран. – Мне-то кажется, и так все отлично. Но меня слушать не надо. Я совсем не чувствую выставочное пространство. И вообще никакое. Даже мебель в квартире расставить – мука. Не понимаю, чего куда, пока кто-то другой не сделает. Вот тогда вижу, что хорошо.
– Да и ну его на фиг, – отмахнулся Эдо. – Зато вы другое пространство видите. Которое не видит никто, но многие безошибочно узнают, когда вы его показываете. Я уже говорил, что вы очень крутой художник? Ну ничего страшного, повторюсь. Я на самом деле ужасно рад, что все так совпало. Что это именно ваша выставка, и что Люси меня попросила, и что я не смог ей отказать… Так, а теперь стойте. Главное – не уходите прямо сейчас.
«Да я вроде и не собирался», – подумал Зоран. Но промолчал.
– Какие у вас планы? – спросил Эдо, так строго, словно собирался усадить его за уроки или загнать в спортзал.
– У меня были планы до ночи тут убиваться, – честно ответил Зоран. – А потом продолжать убиваться всю ночь напролет.
– А, ну отлично! – обрадовался Эдо.
Удивительно это у него получалось: только что был суровый и хмурый, а теперь натурально светился изнутри.
– Значит, я ваши планы разрушил, – сказал он. – Стыдно должно быть: хорошему человеку спокойно убиться не дал. Тогда идемте обедать. По дороге я буду вас охмурять. В смысле, уговаривать подарить мне одну из картинок, которые вы вчера рисовали в баре. Я же всю ночь с боку на бок ворочался, локти кусал, что сразу не подошел и не выпросил. Ну или не купил. Но выпросить круче, конечно. Не потому что мне денег жалко, а потому что – добыча, азарт!
Зоран хотел сказать: «Да хоть все забирайте, это же просто наброски, так, баловство», – но в последний момент спохватился, понял, что слишком легкая добыча сразу утратит ценность, поэтому наскоро изобразил на лице сомнение. Вряд ли убедительно, но тут уж ничего не поделаешь, как смог. Наконец махнул рукой – типа решился. Сказал:
– Одну я вчера, растрогавшись, подарил бармену, который поставил мне выпивку. Даже как-то логично обменять еще одну на еду.
Эдо так красиво мучился, выбирая, что Зоран, в конце концов, отдал ему два рисунка. Пообещав: «За это я очень много съем». И честно выполнил обещание, недоумевая, как вообще столько времени продержался. С учетом, что вместо завтрака у него была пицца – вчера днем.
Еще в галерее Зорану начало казаться, что они с Эдо уже давно знакомы – работа сближает, как ни крути. А примерно к середине обеда он чувствовал себя так, словно знал Эдо с детства, то есть вообще всю жизнь. На самом деле Зоран был, как мать иногда в сердцах говорила, «псих-одиночка», мало с кем близко сходился, а так стремительно – вообще никогда. Но тут как-то само получилось. Хотя вроде бы ни о чем таком особо сближающем не беседовали. Так, обо всем понемногу – где в этом городе вкусно кормят, какие бары работают по ночам, о Берлине, где Зоран однажды прожил полгода, а Эдо, как выяснилось, много лет, об искусстве, конечно, и о погоде, как не говорить о погоде в такой холодный сентябрь. Эдо, посмеиваясь, рассказывал городские легенды – дескать, духи-хранители Вильнюса постоянно играют на погоду, то в нарды, то в карты, то чуть ли не в бадминтон, силы примерно равные, поэтому погода иногда радикально меняется несколько раз в сутки. Но сейчас, похоже, тот из них, который за тепло, очень крупно продулся и отдает долги, иначе это климатическое издевательство не объяснишь, – и все в таком роде. Ничего особенного, вполне обычная застольная болтовня. Но Зорану почему-то казалось, что на самом деле между ними происходит что-то гораздо более важное. Примерно как вчера, когда выпивал с рекой. Если рассказывать, то считай, не о чем. Но не потому, что действительно не о чем, просто не хватает возможностей языка.
– Слушайте, ужасно обидно, – сказал Эдо, когда принесли счет. – Еще толком говорить-то не начали, а мне уже надо бежать. А потом еще свет до ума доводить в галерее; короче, до ночи точно не освобожусь. Но у меня есть предложение. Может быть, странное, а может быть, нет. Короче, хотите вечернюю экскурсию по городу? Не такую, как вы сейчас наверняка представили, а реально крутую. Потому что Люси – та самая, которая друг вашего галерейщика и одновременно ангел – так по городу водит и такое рассказывает, что лично я после этого жить здесь остался. Ну, то есть не только из-за одной ее экскурсии, но в том числе.
Зоран и правда сразу представил себе лютую скуку: «Посмотрите направо, это выдающийся образец позднего барокко; посмотрите налево, здесь жил такой-то поэт». Но Эдо не производил впечатления человека, который станет хвалить всякую ерунду. Такой если заскучает, сразу развернется и уйдет, у него это на лбу написано вместе с другими интересными сведениями. Чрезвычайно информативный у чувака лоб.
– В общем, очень советую, – сказал ему Эдо. – Лучший способ познакомиться с городом. Я серьезно. Мало кому так везет. Люси у нас знаменитость, к ней очереди выстраиваются, некоторые специально из других городов приезжают только ради нее. Но с вами она готова сегодня вечером прогуляться, потому что вы у ее приятеля выставляетесь. Ну и я попросил. Мне показалось, вам отлично зайдет. Но если не хотите, не надо, я не обижусь, а Люси – только обрадуется. На самом деле, я ее уболтал чудом. Она собиралась весь вечер смотреть какой-то кровавый скандинавский детектив.
Зоран обрадовался, что можно отказаться, никого не обидев, собирался сказать: «Так может, лучше ее сегодня не дергать, пусть человек отдыхает», – но вместо этого почему-то спросил:
– А это вообще удобно – ради моего удовольствия девушку от кровавого детектива отрывать?
– Если прямо сейчас, то нормально, – заверил его Эдо. – Пока она первую серию не включила. Вот после этого уже свинство было бы не дать ей выяснить, кто убийца. На такое я бы и сам не пошел.
Люси
Если бы это был не Эдо, ни за что бы не согласилась, ни в коем случае не сегодня, потому что вскочила ни свет ни заря, отчитала две пары, а потом три часа водила по городу кузину коллеги с дочкой, причем не хотела же, заранее чувствовала, что с этими дамами у нее не заладится, но Пятрас очень за них просил, не смогла отказать. А надо, надо уже научиться слушать себя и отказывать наотрез, когда все внутри заранее протестует. То есть ничего ужасного на экскурсии не случилось, формально все прошло гладко, просто снулые какие-то тетки попались, ничего им толком не интересно, ничем не проймешь, не расшевелишь, рядом с такими на исходе последнего часа всегда начинает казаться, что полной ерундой занимаешься, пора с экскурсиями завязывать, причем умом понимаешь, что тебе только кажется, но чувствуешь – именно так.
Устала настолько, что даже к Тони решила не заходить, а это уже ни в какие ворота; она, конечно, не каждый вечер ужинала у Тони, по-разному складывались ее вечера, но хотела туда неизменно, всегда, а сегодня никакого желания – ну их, эти бодрые и энергичные мистические видения, сил моих нет, хочу запереться дома, надеть пижаму, заварить полулитровую кружку чая и тупо смотреть кино. Такое, чтобы трупов, трупов побольше. Примерно на восемнадцатом трупе меня наконец-то попустит, и я всем все прощу, – думала Люси, сидя на веранде кофейни, названной в честь вкусного и полезного алкалоида теобромина, выделенного из семян какао-бобов[11]. Сюда она тоже заходить не планировала, собиралась прямо домой, но автопилот зачем-то свернул в кофейню, купил ей стакан горячего шоколада, плюхнул в него двойной эспрессо – на самом деле, именно то, что сейчас было надо, автопилот молодец, – думала Люси, чувствуя, как к ней возвращается еще не сама способность наслаждаться жизнью, но хотя бы память о том, что такая опция в принципе есть.
В общем, когда позвонил Эдо с предложением все бросить и как следует поработать, Люси сразу сказала: «Если ты от меня отстанешь, я, так и быть, не прокляну тебя страшным старинным проклятием, от которого в полнолуние вырастают коровьи рога», – а он, конечно, ответил: «Лучше бы буйволиные, но ладно, какие получатся, я не особо капризный, мне что угодно сойдет». На этом деловые переговоры, по идее, должны были завершиться ко всеобщему – ладно, только к Люсиному – удовольствию, но Эдо есть Эдо, хрен от него вот так сразу избавишься. То есть Люси даже не особенно удивилась, обнаружив, что не убрала телефон в карман, а зачем-то продолжает слушать страстный монолог про художника из далекой страны Монтенегро – того самого, между прочим, художника, ради которого я по твоей же просьбе полдня сегодня бесплатно пахал! И теперь ему обязательно надо прогуляться по городу в самой лучше на свете компании, очень сильно надо, вот прямо сейчас; правда, он сам об этом пока не знает, но это как раз нормально, мы все не знаем, чего нам на самом деле надо, пока оно не обрушивается на нас.
Все это было красиво закручено, а добрый алкалоид теобромин тоже не сидел сложа руки, производил полезное воздействие на усталый организм. Совместных усилий Эдо и алкалоида оказалось достаточно, чтобы поднять Люсино настроение до отметки «почти отличное», но чтобы заставить ее работать, все-таки нет. И вдруг она словно бы со стороны услышала, как говорит: «Ладно, черт с вами обоими, если ты так ставишь вопрос, пусть приходит на Ратушную, но через час, не раньше, мне сперва надо что-нибудь съесть», – и изумилась: боже, ну я и дура! Опять попалась на его уговоры. Почему с этим типом все всегда соглашаются? Как он вообще это делает? Он что, гипнотизер?
Но и сама понимала, что просто ухватилась за внезапно открывшуюся возможность исправить испорченный день. Закрыть бессмысленную прогулку с вялыми тетками черногорским художником, который так сильно понравился Эдо, а это о чем-то да говорит.
Художника она узнала еще издалека – высокий, похожий на цыгана, медленно шел по Ратушной площади, с вопросительным выражением разглядывая всех подряд, включая китайских туристов и женщин с колясками, сразу видно, что ищет кого-нибудь незнакомого; вот интересно, как Эдо меня ему описал? – весело думала Люси, шагая ему навстречу и приветственно размахивая рукой, но это не помогло, он ее не заметил, пока не подошла совсем близко и не сказала: «Я Люси, привет». Тот смущенно ответил по-русски, совсем без акцента: «Я Зоран. Извините, что не дал вам посмотреть кино», – и Люси окончательно поняла: правильно сделала, что согласилась. Сразу видно, отличный мужик.
Ну и дальше пошло так прекрасно, что никакого кино не надо, и пижамы не надо, и чаю, вообще ничего, потому что Люси не работала, а отдыхала: гуляла по лучшему в мире городу с человеком, который очень хорошо понимал, что город именно лучший в мире, не «один из», а единственный в своем роде, таких больше нет. Смотрел по сторонам, как ребенок, внезапно оказавшийся в сказочном королевстве, слушал, натурально открыв рот. И принимал все ее байки с таким безоглядным доверием, что Люси приходилось напоминать: я же просто городские легенды вам сейчас пересказываю! На самом деле нет в том дворе никакого василиска. И никогда не было. Он жил в подвале дома напротив, а потом переехал, когда там капитальный ремонт начался. Очень меня просил не выдавать новый адрес, потому что любопытные зеваки его уже задолбали. И от взгляда замертво почему-то больше не падают, непробиваемый какой-то пошел народ. Примерно на этом месте все обычно начинают смеяться, но Зоран только серьезно кивал: «Да, проблема. Я часто об этом думаю. Не о вашем василиске, конечно, а о том, что старые мифы постепенно перестали работать. Вот поэтому от взгляда василиска замертво никто и не падает. Но свято место пусто не бывает, какие-то новые мифы обязательно на смену придут, потому что без мифа разумная жизнь невозможна, мифом жив человек».
Когда переходили по мосту через Вильняле, потому что нельзя же настоящему живому художнику наш Ужупис не показать, Зоран поздоровался с речкой, как со старой знакомой: «Добрый вечер, рад тебя видеть. Ты вообще как? Голова после вчерашнего не болит?» – и объяснил, не утрачивая серьезности: «Мы с этой рекой вчера выпивали вместе. Точнее, я безбожно ее напоил какой-то вашей местной настойкой, кажется, имбирь и малина; по-моему, ей понравилось, в такой холод – самое то». От этого признания Люси растаяла окончательно и бесповоротно. Человек, который, едва приехав, сразу пошел на берег с бутылкой, безошибочно почуяв, что Вильнялечка любит заложить за воротник, точно наш человек.
И на «Улицу смерти», то есть во двор, заполненный странными инсталляциями, она его затащила, и к сфинксу[12] повела поздороваться, по дороге сворачивая во все незапертые дворы, и кофе пили, как положено, не где попало, а в «Coffee-1», едва успев туда до закрытия, бариста уже столы с улицы убрала, поэтому сидели не в кофейне, а на маленькой площади у ног ангела-трубача, на удобном ангельском постаменте, и Люси как раз планировала нанести последний смертельный удар, то есть отвести гостя на территорию арт-инкубатора, где самая высокая в городе плотность возвышенного абсурда на квадратный метр, но тут услышала звон трамвая, и даже не удивилась, хотя, по идее, должна бы, в этом месте трамвай на ее памяти никогда прежде не проезжал. Но сейчас его появление выглядело совершенно закономерно – такой уж Зоран счастливчик. Удивительный человек.
Удивительный человек тоже совершенно не удивился; впрочем, приезжим в этом смысле легко, они не знают, как тут у нас все устроено, чему случаться положено, а чему нет. Даже если перед поездкой где-нибудь прочитали, что в Вильнюсе нет трамваев, вряд ли цепко держатся за эту ненужную информацию. Какая разница, какой транспорт курсирует в городе, куда ты приехал всего на несколько дней.
В общем, Люси сказала совершенно будничным тоном: «О, а вот и трамвай, поехали покатаемся? Не все ж нам с вами пешком ходить». А Зоран, конечно, сразу же согласился, только спросил, продает ли водитель билеты. Люси порылась в карманах, нашла два жетона, показала ему – даже покупать не придется, живем.
Думала, будет, как это обычно бывает: доедем, например, до площади Восьмидесяти Тоскующих Мостов, там сейчас как раз, по идее, должна начаться осенняя ярмарка, выпьем по стакану глинтвейна, поглазеем, послушаем музыку, а потом аккуратненько отведу его обратно через проходной двор. И если у него будут вопросы – вопросы всегда потом появляются, только мало кто решается их задать – я ему честно отвечу, что это было, и где мы гуляли, потому что кому-кому, а Зорану явно можно все рассказать. Даже нужно. Он справится. Не испугается задним числом. И не станет перед собой притворяться, будто ничего необычного не произошло.
И поначалу действительно было, как со всеми бывает. Зоран сидел в трамвае, смотрел, не отрываясь в окно. Не говорил: «Надо же, в этой части города я еще не был, не понимаю, где это, какой же у вас центр, оказывается, большой», – но наверняка что-то подобное думал. Ну или не думал, черт его разберет. Главное, улыбался мечтательно, и лицо у него было такое, словно вот-вот заплачет от счастья. Нормально, значит, ему зашло, – думала Люси, и сама чуть не плакала, потому что, во-первых, была рада за Зорана, а во-вторых, Эта Сторона всегда на нее так действует. Сколько здесь ни бывай, невозможно привыкнуть к этому хмельному, острому ощущению счастья и какой-то внезапной пронзительной ясности, словно со всего мира разом влажной тряпкой вытерли пыль.
Вышли на ярмарке, и Люси сразу потащила Зорана к палатке с белым мускатным глинтвейном. Вроде простая идея – продавать подогретым не только сухое красное, а и разное другое вино, но у нас почему-то никто из белого муската глинтвейн не готовит, только Тони, но Тони не в счет, он – практически сон.
Зорану горячий мускат понравился, выпил его почти залпом, утерся, сказал: «Вот спасибо, что посоветовали, я почему-то раньше всегда только красный брал», – и это было нормально, но когда он вынул из кармана монетку, положил на прилавок, спросил: «Вы же не против, если я вас угощу?» – Люси натурально похолодела, потому что монетка у него была здешняя. Местная. Не евро с Другой Стороны.
Зоран, меж тем, говорил; да какое там «говорил», тараторил, не затыкаясь, хотя до сих пор казался ей молчуном. О том, как же удачно они познакомились, случайно столкнувшись в толпе, и какая она молодец, что ему этот белый глинтвейн посоветовала, и как глупо быть консерватором, никогда не пробовать ничего нового, а он, Зоран, увы, таков, но теперь непременно исправится, и как жалко, что ему срочно надо возвращаться домой, работать, потому что открытие выставки в галерее «Эпсилон Клауса» уже на следующей неделе, а он еще совершенно к ней не готов. Напоследок сунул Люси в руки визитку с телефоном и адресом, взял с нее обещание, что непременно позвонит, или хотя бы придет на выставку, посулил чем-то там удивительным на открытии угостить, Люси особо не вслушивалась, потому что была в глубочайшем шоке, только кивала: да-да, спасибо, выставка это круто, я обязательно к вам приду. И только когда совершенно довольный новым знакомством Зоран растворился в толпе, спохватилась, бросилась следом – он же тут без меня пропадет! Хотя на самом деле уже было ясно, что того Зорана, который мог бы пропасть, больше нет.
Близко не подходила, чтобы не смущать человека, не сбивать его с толку, сохраняла дистанцию, прошла за Зораном два квартала до большой автомобильной стоянки, увидела, как он садится в синий «Эйлис» и уверенно выруливает на мостовую, успела достать телефон и сфотографировать номер. А потом полезла в рюкзак за другим телефоном, местным. Всегда на всякий случай таскала его с собой, хотя до сих пор он ей понадобился всего два раза. Но как же хорошо, что телефон тогда был под рукой! И что сейчас есть, тоже отлично. И что Ханна-Лора сразу трубку взяла. И сказала подчеркнуто беспечно, как всегда говорит в сложных случаях: «Ну ты же знала, что такое бывает. Теперь своими глазами увидела как. Я тебя поздравляю. И ужасно завидую, что это случилось у тебя на глазах. Обычно подобные вещи без свидетелей происходят. И потом уже не докажешь, как оно было на самом деле. Везучая ты».
Поделиться книгой: