— Это хорошо. Усердие в подчиненных мне всегда нравилось. Все ты, Паша, шутишь, ерничаешь, придуриваешься.

— Каждый спасается по-своему.

— Да? — удивился Гордюшин. — А что, мысль неплохая. Но есть, Паша, вещи, которыми не шутят. Командировка тебе светит.

— В Париж?

— Ха! А знаешь, ты ведь в десятку попал.

— Есть вещи, которыми не шутят, Николай Иванович.

— А я и не собираюсь с тобой шутки шутить. Мне есть с кем шутки шутить, — с легкой обидой произнес Гордюшин.

— Красивая?

— Кто?

— Ну эта... С которой вы шутки шутите.

— А вот с ней, Паша, я шуток себе не позволяю. Знаешь почему? Потому что есть вещи, которыми не шутят. С ней у меня все очень серьезно.

— И до развода может дойти?

— К тому идет, к тому идет. — Прокурор горестно покачал головой. — Ладно, разберемся... А что касается Парижа, будет и Париж, все будет. А пока в Москву тебе, Паша, надо ехать. Тесно тебе здесь, развернуться негде. В Генеральной прокуратуре ждут тебя не дождутся.

— За что, Николай Иванович? Я вроде как бы того... Вел себя пристойно, взятки только в исключительных случаях, да и то по необходимости...

— Остановись, Паша... У тебя скоро будет хорошая возможность потрепаться на все эти темы. Слушай сюда... Позвонили из Генеральной, спросили... Нет ли, говорят, у вас хорошего следователя... Такой чтоб весь из себя талантливый был, способный, бескорыстный... После таких слов я сразу о тебе и подумал. Особенно взятками интересовались.

— В каком смысле? — Пафнутьев невольно осел в кресле.

— В смысле иммунитета. Чтоб, говорят, алчностью не страдал. Алчных у них своих хватает, многовато алчных людей развелось в нашей с тобой столице. И все талантливые, способные.

— Значит, придурок им нужен?

— Можно и так сказать. Взяток тебе там будут совать... Тыщами, а может, и миллионами.

— В долларах?

— Конечно.

— Я согласен. И с вами поделюсь, Николай Иванович. Вам ведь расходы предстоят.

— Какие?

— Квартиру жене оставите, новое хозяйство заводить надо. Ведь вы ко всему серьезно относитесь.

— Они поставили одно условие, — невозмутимо продолжал Гордюшин. — Я должен записать этот наш разговор с тобой, Паша, и передать им. Чтобы они знали, с кем будут иметь дело.

— Ну вот видите, Николай Иванович, как все хорошо получается. Я могу идти? — Пафнутьев поднялся.

— Сядь, Паша. Значит, так... Ты сейчас выйдешь из кабинета и снова зайдешь ко мне. И мы с тобой этот разговор повторим. Только без взяток, любовниц, разрушенных семей и прочей ерунды. Серьезно, ответственно, с пониманием важности предстоящей работы.

— Тогда уж они точно пошлют меня подальше.

— А это уже их дело, — жестко сказал Гордюшин. — Как я понимаю, суть в следующем... У них там, в Москве, нет человека, которому могли бы довериться. На службе у этих новых богатеев не только газеты, журналы, телевизионные каналы, не только милицейские полковники и генералы... Да и оборотни, как их нынче называют, тоже не при одних лишь милицейских погонах, их достаточно и в прокурорских мундирах... Думаешь, самое страшное то, что мы продали нефть, газ, заводы? Нет, Паша, есть нечто пострашнее... Людей продали. Дали им право, законное, нравственное право продаваться.

— Это как? — спросил Пафнутьев.

— Если их на государственном уровне обобрали до нитки, если человеку назначили пенсию в несколько раз ниже прожиточного минимума! Мы можем его судить за пустяковую подпись, если ему за эту подпись дали сразу сто пенсий? Можно его судить?

— Осуждать не можем, а судить должны. И судим. И неплохо получается. — Пафнутьев передернул плечами, дескать, стоит ли говорить о таких пустяках.

Гордюшин помолчал, повертел ручку на полированной поверхности стола, поднял глаза на Пафнутьева.

— Паша, им не на кого положиться. Они все там проданы-запроданы. Пропадают документы, фотографии, свидетели отказываются от собственных показаний... А как не отказаться, если тебе предлагают десять тысяч долларов? Паша, речь идет об очень серьезном расследовании. Очень серьезном.

— Олигарх небось?

— Олигарх. Магнат. Миллиардер. Называй его как хочешь.

— Крутой?

— Круче не бывает.

— Я его знаю?

— Страна знает, мир знает.

— Неприкасаемый?

— Да, Паша, да! Именно так! Неприкасаемый.

— А мне, значит, будет позволено? — спросил Пафнутьев, рассматривая собственные ладони.

— Более того, ты будешь просто обязан к нему прикоснуться.

— Так он же небось еще и депутат?

— А тебе это по фигу и даже на фиг!

— До сих пор подобное не поощрялось.

— Времена меняются.

— Кто он?

Не отвечая, Гордюшин вынул из ящика стола большую фотографию и протянул Пафнутьеву. Тот осторожно взял, повернул снимок, поскольку он оказался у него вверх ногами, всмотрелся. Это был коллективный снимок, на нем было не меньше семи физиономий. Люди улыбались прямо в объектив, чувствовалось — только что были сказаны какие-то слова, которые всех их объединили, всех распотешили, и после этих кем-то произнесенных слов они стали еще ближе друг другу.

Все эти лица были Пафнутьеву хорошо знакомы.

В центре стоял президент, пониже других ростом, стройнее, моложе. И улыбка у него была если и не мальчишеская, то какая-то чуть сконфуженная, видимо, он и пошутил за несколько секунд до щелчка фотоаппарата и сам же смутился откровенности своей шутки. Но все остальные его словам обрадовались, какую-то тяжесть снял с них президент словами, которое прозвучали только что, в чем-то он их успокоил, заверил, в чем-то важном согласился с ними.

— Ни фига себе, — пробормотал Пафнутьев, совершенно не представляя, кем именно ему придется заниматься.

— Вот так, дорогой, вот так, — сокрушенно проговорил Гордюшин. — Это тебе не наши местное разборки, это маленько покруче.

— Надеюсь... мой клиент... не президент? — Пафнутьев несмело поднял глаза на Гордюшина.

— Пока нет.

— А что... Есть надежда?

— Вот что касается предыдущего президента, то я бы охотно отдал его тебе в руки. Уж ты бы его раскрутил, уж ты бы его поприжал.

— С удовольствием, — кивнул Пафнутьев.

— Чуть попозже, — произнес Гордюшин привычные пафнутьевские слова. — Чуть попозже, Паша.

— А сейчас?

— Вот этот. — Перегнувшись через стол, прокурор ткнул розовым пальцем в улыбающуюся щекастую физиономию.

— Ни фига себе! — охнул Пафнутьев. — Владелец заводов, газет, пароходов?

— То, что ты перечислил, — это сотая часть того, чем он владеет. Но главный твой враг — газеты. Бойся газет. Паша. Совсем скоро ты столько о себе прочитаешь, ты столько о себе узнаешь нового... Волосы дыбом. Понял? Волосы дыбом.

— Вывод?

— Не читай газет, Паша. Особенно по утрам. Кто-то советовал не читать газет по утрам.

— Помню, — кивнул Пафнутьев. — Но насколько мне известно, этот господин, — он кивнул на фотографию, — часто бывает на других берегах?

— Дотянешься.

Пафнутьев взял фотографию и снова всмотрелся в знакомые лица. Да, президент улыбался, но как-то конфузливо, вроде и пошутил, но не совсем удачно, как бывает, когда шутку можно понять по-разному. Однако у окружающих этой конфузливости не было, они президентскую шаловливость поняли по-своему, и понятый ими смысл полностью их устраивал. Рассматривая большой, сверкающий глянцем снимок, Пафнутьев, кажется, забыл, где находится и что ему нужно произнести.

— Кстати, этот снимок висит у него в кабинете, — сказал Гордюшин. — В золотой рамке. Под стеклом. Ты его увидишь. Ты его не один раз увидишь. Ты его увидишь в кабинетах всей этой компании. Каждый из этих проходимцев повесил его у себя. Как охранную грамоту. В золотой рамке. Под стеклом. Один из них даже додумался сделать эту фотографию размером в квадратный метр. Другой поместил ее на визитку. И так далее. От хорошей жизни так себя не ведут.

— А как себя ведут при хорошей жизни?

— При хорошей жизни, Паша, этот снимок можно поместить в семейный альбом. А если человек держит его в качестве брони... То к этому человеку надо присмотреться. Что тебе и предстоит сделать. — Гордюшин приподнялся со своего кресла, взял у Пафнутьева из рук фотографию и, достав из стола фломастер, обвел радостную физиономию на снимке красным кругом, а потом круг еще и пересек крестом. — Так он выглядит в оптический прицел. Кстати, он уже мелькал в оптическом прицеле, но...

— Но? — подхватил Пафнутьев.

— Ему везло. Он вообще везучий. Был.

— Почему был?

— Потому что я в тебя верю.

— Спасибо, — кивнул Пафнутьев. — Приятно слышать. Хотя бы на прощание.

— Не надо, Паша, меня дурить. У нас с тобой всегда было все в порядке. Разве нет?

— Было, — опять кивнул Пафнутьев. — Думаешь, стоит взяться?

— А почему бы и нет? — весело спросил прокурор. — Почему бы и нет, Паша?! Я ведь всех наших перебрал, пока тебя пригласил.

— Значит, выбор пал на меня?

— Да, Паша! Да!

— Почему?

— Знаешь, ответ очень простой... Они все робкие.

— А я?

— А тебе по фигу. Ты помнишь, какой первый вопрос задал сейчас вот, за этим столом?

— Конечно, нет.

— Ты спросил — не президент ли будет твоим клиентом. Когда я услышал эти твои слова, у меня отпали все сомнения.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев, поднимаясь. — Я возьму этот снимок?

— Конечно! Он твой.

— Снимок?

— И снимок, и этот тип. Его зовут Лубовский Юрий Яковлевич.

— Да уж знаю, личность известная, популярная, можно сказать, знаменитая. Страна знает своих героев.

— Когда я предупреждал тебя насчет газет, я имел в виду и радио, и телевидение, и народную молву.

— Понял. Когда?

— В понедельник утром на проходной в Генеральной прокуратуре тебя будет ждать пропуск. Не знаю, примет ли тебя Генеральный, но кто-то из высоких чинов, естественно, захочет с тобой побеседовать. Получишь справку, материал собран большой, подробный...

— Но недостаточный?

— Да, все, что собрано... Пустовато. Юрий Яковлевич... Очень осторожный человек. Практически он не оставляет следов.

— Так не бывает. Если он не оставляет следов, значит, их нужно искать в другом месте.

— Я рад, Паша, что у тебя уже есть план действий.