Тени таятся во мраке

При всем при том, что нынешний самодержец всея Руси с нашей стороны никакого снисхождения не заслуживает, господин фон Витте и те, кто за ним стоят, предлагают нам банальное, уголовное убийство за плату. Однако, даже не это главное. Если ЦК партии сочтет вину царя Николая достаточной, а перспективы наших арестованных товарищей действительно так мрачны, то мы… — Ленин красноречиво рубанул по воздуху ребром ладони, — И без посторонних подсказок обойдемся.

Но главное то, что в порожденных выполнением этого «заказа» обстоятельствах, РСДРП ни на йоту не продвинется вперед в деле достижения ее программных целей. Скорее, как раз наоборот…

— Вы же сможете перейти в плоскость легальной политической борьбы, используя думскую кафедру, как общенациональную трибуну! Владимир Ильич, откажитесь от тезиса о неизбежности гражданской войны, не крушите страну братоубийством! С такими ораторскими данными и литературным талантом как у Вас, учитывая всеобщее и равное избирательное право, всего через какую-то пару-тройку лет социал-демократия может получить парламентское большинство. Тем более, если РСДРП будет блокироваться с партией Виктора Михайловича. Вы сможете если не прямо сформировать правительство, то уж, по крайней мере, провести через Думу комплекс прогрессивных и справедливых законов в интересах промышленного пролетариата и крестьянства…

— Да? Вы сами-то, Алексей Александрович, в такую добренькую сказочку для юных гимназисток верите? В условиях капитализма при власти, выборы решаются не идеями, а исключительно лишь толщиной кошелька в кармане лоббистов и степенью продажности прессы. И правят страной в этом случае не лубочно-картонные монархи, президенты или диктаторы, а стальные, нефтяные, льняные и сахарные короли.

А ведь обещали быть откровенным. Сиречь — правдивым…

Давайте-ка не будем слишком углубляться в политические дебри. Иначе дотемна засидимся, а надобно и честь знать. Так, что Вы нам еще рассказать хотели?

— Мы с Петром Людвиговичем должны предупредить вас, господа, что те, как Вы изволили выразиться, Владимир Ильич, «полуреформы», — это отнюдь не все. Вскоре, я думаю — уже в апреле, будет опубликован царский указ, который потрясет внутреннюю жизнь страны не меньше, чем Дума, Конституция и польская автономия вместе взятые.

— Вы это серьезно? Чего уж больше-то?..

— Я на полном серьезе говорю, Виктор Михайлович. Но, пожалуй, господин Барк об этом документе вас проинформирует лучше. Во время рабочей поездки в Берлин и Париж, откуда он заскочил сюда проездом на три дня, прочесть черновик ему позволил Коковцов. Как я понимаю, министру финансов было разрешено воспользоваться им при переговорах о послевоенных кредитах. От себя добавлю лишь, что через кабмин окончательная его редакция пройдет, самое позднее, через пару недель. Петр Людвигович, прошу Вас…

— Спасибо, Алексей Александрович. Итак, без прелюдий, если не возражаете. В новом в указе Императора будет объявляена монаршья воля в том, что:

Во-первых, будет отменена черта оседлости для всех без исключения подданных российской короны иудейского вероисповедания, равно как и все подзаконные акты, с нею, так или иначе, связанные. В указе они будут подробно перечислены.

Во-вторых, отменяется циркуляр Министра просвещения от 1886-го года «О мерах к упорядочиванию состава учащихся в средних и высших учебных заведениях», тот самый пресловутый «Закон о кухаркиных детях». Снимаются также и все иные «ограничения на профессию», существовавшие в виде подзаконных актов.

Разрешается книгопечатание на идиш…

Таким образом, произойдет фактическое полное уравнение иудеев России в правах с представителями других конфессий. И, кроме того, будут сняты ограничения на бизнес в Империи и деловые поездки в нее для иудеев-нерезидентов…

— Что же вы молчите, господа?

— А что тут скажешь, собственно? Спасибо вам за информацию, — Ленин, задумчиво высматривая что-то в туманных сумерках за окном, откинулся на спинку кресла, — Если это правда, то ходец архикрасивый. И он будет посильнее законосовещательной Думы, я полагаю. Надо все это хорошенько обдумать. Во всяком случае, должен признать, такой демарш поменяет многие расклады. И не только внутрироссийские…

Сколько у нас с Виктором Михайловичем времени для ответа на ваши предложения?

* * *

Где-то позади, за пастелью дождей, туманов и паровозного дыма остались красоты Швейцарии, промелькнул провинциальный городок Брегенец на берегу Боденского озера, — крошечный кусочек Австро-Венгерской империи на их длинном пути, и вот, наконец, Берлинский экспресс, с длинным, приветственным свистком, пересек границу Баварии.

И как будто по заказу германцев, составлявших большинство пассажиров поезда, в вагонные окна полились теплые, ласковые лучи закатного солнца. Кто-то в соседнем купе зычно затянул «Дойчланд, дойчланд юбер аллес». И голос его не остался в одиночестве: под шнапс или французский коньяк встреча с Родиной особенно приятна…

Задумчиво наблюдая за проплывающим за окном пульмана сельским пейзажем, Петр Людвигович Барк вновь мысленно вернулся к событиям суточной давности, когда за два часа до отхода поезда, состоялась их вторая встреча с Владимиром Ульяновым. Всего-то десять минут в привокзальном ресторане. Но в итоге этого короткого разговора Барк и Лопухин де факто стали государственными преступниками.

Самому себе Петр Людвигович признавался в том, что до самой последней минуты он трепетно надеялся, что предложение Великого князя Владимира, Витте и банкирского клана Ротшильдов не будет принято ни эсэрами, ни эсдеками. Но Барк ошибся. Ровно наполовину. Да, эсэровский лидер Чернов прислал лишь короткую записку в три слова: «Приятно было познакомиться», что и означало формальный отказ. Но Ульянов-Ленин, хоть и опоздав почти на час, вошел в зал привокзального ресторана лично…

— И все-таки, Алексей Александрович, почему именно эсдеки?

— По-моему, тут как раз все очевидно, Петр Людвигович, для меня, во всяком случае, — Лопухин неторопливо отхлебнул глоточек уже остывшего чая и аккуратно промокнул усы салфеткой, — Но не столько даже с профессиональной точки зрения правоохранителя, сколько исходя из логики нашего знакомства с обоими этими субъектами. Вы ведь заметили, что Чернов как личность очевидно слабее своего эсдековского визави?

— Безусловно.

— Но о чем это нам говорит? Это говорит, что явно растерявшийся от новости про освобождение иудеев, господин главный эсэр, будет ожидать коллективного решения их ЦК, в котором «правящее» большинство — Гоцы, Азефы и прочие Гендельманы, а сам Чернов — лишь внешний жупел и, по сути, белая ворона в их черной стае. Но жупел для них необходимый, позволяющий еврейским деятелям вроде Гершуни или Азефа без проблем дурить и рекрутировать молодых, восторженных русских идиотов для убийств государственных мужей Империи, чем-то особо не подфартивших жидам…

— И эти деятели будут ждать фактического выхода Указа?

— Естественно. В этом-то и вся соль. И еще — показательный момент слабости самого Чернова. Самое печальное, что голова у него действительно светлая. Вы почитайте его работы по сельскому укладу, на досуге. Не пожалеете…

Тут, что принципиально важно понимать. Помните, я Вам про Бунд рассказывал. Так вот, эта, чисто еврейская партия, как раз добивалась в первую очередь того, что решил даровать иудеям России Император. А вот в верхушке ПСР — там все много интереснее. Там хватает господ, которые считают, что на штормовой волне революции в России, которую они сознательно провоцируют, маскируясь в тени народовольческих пережитков имени Чернова, можно попытаться оформить еврейскую государственность.

— То есть?..

— Отколоть от России ее главную житницу в Малороссии, с Одессой и Крымом для полноты картины. И провозгласить там «демократическую Южно-Русскую республику». В ней доверчивые, недалекие хохлы станут тягловой силой и вооруженной охраной. А господствующие ниши в государстве и социуме займут правоверные сыны Торы и Сиона.

— Вот даже как!?

— А Вы что думали, мой дорогой Петр Людвигович? Что у этих субъектов масштабы местечковые? Нет, господа эти мыслят весьма широко. Можно сказать — по-европейски, а не по-еврейски. Но, ясное дело, что ни Владимир Александрович, ни Сергей Юльевич, удовольствия такого им не доставят. И они, после того, как Виктор Михайлович им все изложил, поняли это прекрасно. Поэтому, в моем разумении, отказ партии эсэров был очевиден и предрешен.

— Но тогда зачем же…

— Зачем их было приглашать? Да, чтобы эсдеки почувствовали конкуренцию! — тихо рассмеялся Лопухин, — Жадность, она города сдает, знаете ли…

Хотя, лично я не сомневался, что именно эти джентльмены созреют быстро. И на то есть ряд объективных причин. Первая — это их главный идеологический постулат о свержении капиталистического строя. Нетрудно сложить два и два, чтобы понять, что нынешний ход дел лишь модернизирует и укрепляет в России капиталистические начала. Вторая — эсдекам, после исчезновения японской кормушки, критически нужны деньги. И третья — у господина Ульянова появился шанс безбоязненно свести свои личные счеты с семейной линией покойного Императора Александра Александровича, а мстительность азиата, как Вы должны бы были заметить, прямо-таки на физиономии у него написана.

Что же до его последней просьбы, то, конечно, мы попытаемся вытащить Красина и его подельников. Попытка — не пытка, а ассигнации многие двери открывают, и от камер тюремных в том числе. Но, насколько я понимаю, даже если не выгорит дельце, потеря сия не критическая. За Уралом и среди кавказских абреков у товарищей эсдеков еще как минимум три весьма эффективных банды мокрушников-экспорприаторов…

— Но, все-таки, Алексей Александрович, неужели Вы считаете, что силовая замена царя — это единственный, оставшийся выход в складывающейся ситуации?

— Скажите, о чем все вокруг твердят с первых дней царствования Николая? Верно: о наследнике. Слыханное ли это дело при сильном государе?.. И вдруг Ники переродился? Не верю я в сказки. Просто те люди, что нынче сгруппировались вокруг трона, развернули его в определенном направлении. А стоит ли России двигаться по такому пути?

— Но, послушайте, ведь Ульянов и его компания, принимая эти предложения, скорее всего, рассчитывают на то, что, получив доступ к парламенту, к национальным газетам, к губернаторским постам даже, смогут использовать все это для подготовки той же самой, вожделенной их «пролетарской революции»! Чем сейчас в Европе и занимаются…

— Безусловно, Петр Людвигович. Для чего же еще? — безмятежно улыбнулся, снимая пенсне, Лопухин, — Но и мы не лыком шиты, не так ли?

— Совсем не разделяю я Вашего олимпийского спокойствия. Мы с огнем играем. Этот господин Ульянов — великий интеллектуал и, очевидно, упорный, уверенный в себе, в своих товарищах и своих идеях человек. Невольно сравнив его с Сергеем Юльевичем, я вынужден был признать, что это более чем достойные противники. А то, что он просчитал Ваши идеи наперед, для меня — несомненно. Но, понимая, что честной расплаты не будет, тем не менее, решил принять предложение…

— И это — замечательно, — неторопливо протирая платочком стекла своего зрительного прибора, констатировал бывший директор полицейского департамента, — Пусть только свою работу выполнят. Это сейчас главное.

Глава 3

После бала

Париж, Токио, Вена, Лондон, Колорадо. Март-апрель 1905-го года

Вагон плавно покачивался, ритмично и мягко пересчитывая рельсовые стыки. В его окнах, окрашенных в розовые тона заката и покрытых мелкими блестками капель только что отшумевшего мимолетного дождя, отражались перистые облака и бездонное синее небо, перечеркнутое сияющим многоцветьем радуги. В Европу спешила весна…

Совсем скоро потеплеет, начнут распускаться тщательно обрезанные, белоствольные сады, зазеленеют геометрически безупречно расчерченные поля, разделяющие их бокажи, и шпалеры стосковавшихся по жаркому солнцу ухоженных виноградников. Вернувшись из дальних странствий, радостно защебечут у гнезд птицы, нарядная молодежь потянется на вечерние гулянья, а на лавочки выберутся степенные старики и чинные старушки.

Идиллическая картина гармонии природы и цивилизации. Однако, на сердце и на душе у зябко кутавшего шею в шерстяной вязаный шарф высокого джентльмена, было холодно и тоскливо. После завтрака в буфете, он одиноко стоял в вагонном проходе, задержавшись у окна, и почему-то не торопился заходить в уютное, пульмановское купе.

Возможно, это вид пробуждающейся природы властно поманил его взгляд. А может быть, дело было в том, что он никак не мог оторвать глаз от скрывающихся вдали крепостных валов Меца? От развевающихся над их гранитом и бетоном на высоких флагштоках огромных германских знамен, мимо которых его дрезденский курьерский прошел не более четверти часа назад…

До парижского вокзала Гёр де Л’Ес чуть больше двух сотен миль пути. А за спиной их — без малого полторы тысячи. Псков, Вильна, Варшава, Дрезден, Майнц, Страсбург. Бескрайние русские леса. Приземистая, грозная Псковская крепость на берегу только что вскрывшейся, несущей льдины, но прозрачной, словно студеное стекло, реки. Грязные проселки, деревни, телеги. Луковки невзрачных деревянных церквушек. Лапти, обмотки. Медленно оттаивающие поля…

Чистенькие, аккуратные, словно братья-близнецы похожие один на другой, немецкие городки с замощенными брусчаткой улочками, готическими кирхами и цветочными клумбами. Огороженные ровными штакетниками скотные выпасы, симметричные ряды хлевов и конюшен. Плацы и краснокирпичные приземистые корпуса казарм. Шлагбаумы, караульные будки. Станции и депо, полустанки со стрелками и разъездами…

И еще — трубы. Кирпичные, дымящие, словно их стальные морские сестры на куда-то спешащих корабельных эскадрах. Трубы заводов и фабрик. Их десятки, сотни. Маленьких и больших, высоких и не очень, рядом и вдали…

«И еще 220 миллионов человек, составляющих население обеих стран. Которые, при всеобщей мобилизации, легко смогут выставить на игровую доску Большой Мировой игры хоть двадцатимиллионную армию. Армию из лучших в мире солдат…

А если к этому войску прибавить растущую как на дрожжах мощь промышленной машины Германии и неиссякаемые запасы русских недр? — на лице сэра Чарльза Гардинга отпечаталась неподдельная горечь, — Мудрить тут нечего. Альянс России и Рейха — это без пяти минут катастрофа для Британской империи. Хвала Всевышнему, что хоть эти-то пять минут у нас пока остаются. Значит, у цивилизованного мира сохраняется реальный шанс выстоять перед очередным и, очевидно, уже неизбежным натиском варварства.

И шанс этот — в соединении военных и экономических усилий Великой империи и обеих Великих республик. Париж свою приверженность идеалам Сердечного согласия уже не раз подтвердил делами. Теперь настало время вступать американцам. Иначе…

Иначе — горе французам! Ибо если не увенчается успехом личная дипломатия короля Эдуарда, Император Николай заартачится и не пожелает поддержать идею тройственной Антанты, нам, скорее всего, останется только рецепт от Первого лорда Адмиралтейства адмирала Фишера: превентивная морская война на уничтожение русского, германского и австро-венгерского флотов, с последующей отчаянной гонкой наперегонки со временем.

Об окончательных результатах ее сегодня можно только гадать. Но то, что одним из первых будет неизбежный разгром и падение Франции, уже очевидно.

Парижане не хуже нас это понимают, отсюда, наверняка, и переговоры, начинающиеся после истерической „просьбы“ Делькассе. И чтобы галльский задор не сменился паникой и предательством, нам необходимо поддержать в них твердую уверенность в том, что как Кабинет, так и Букингемский дворец, подобный ход событий даже не рассматривают.

Ну, что ж. Все, что может зависеть лично от меня, я сделаю. Мистер Тафт[3] с его спутником должны были приехать в Париж позавчера. И поскольку не маркиз Ленсдаун или Премьер-министр, а сам Лорд Эшер настоял на моем непременном присутствии на переговорах, получается, что не только Кабинету, но и Королю для принятия решений необходима свежая информация о набеге кайзера с его камарильей на русскую столицу и охмелевшего от победы над незадачливыми самураями царька. Причем информация из первых рук.

Если интуиция не обманывает, а такое случается крайне редко, то сейчас мы стоим перед одним из решающих вызовов в истории Англии и англо-саксонской цивилизации. Мир действительно балансирует на тонкой грани всеобщей войны. И тот выбор, который в самые ближайшие дни должен быть нами сделан, несет на себе печать беспрецедентной ответственности. Готовы ли мы, британцы, к ней? Готовы ли наши союзники?»

* * *

Живописные парижские пригороды неторопливо проплывали за оконным стеклом, когда внезапный стук в дверь купе, прервал его невеселые раздумья. На пороге возник учтивый молодой человек в форме проводника экспресса. «Прошу прощения, мсье, но для Вас есть корреспонденция». И моментально удалился, ничем не ответив на вопрошающий взгляд Гардинга…

Аккуратно запечатанный сургучом конверт. И ни единой буковки на нем. Но печать! Эти-то шесть цифр и две буквы сэр Чарльз знал хорошо. Даже слишком хорошо. На вложенном листе была набранная на Ремингтоне записка:

«Мой дорогой Чарльз! По прибытии в Париж, не выходите из вагона и занавесьте окно Вашего купе. Вас не потревожат. Когда поезд придет на техническую станцию, за Вами прибудет лицо, которое Вы знаете лично. Дальнейшие инструкции — у него. В ожидании нашей скорой встречи, неизменно

Ваш, ЛЭ».

«Так… значит, я не ошибся. Начинаются очень серьезные игры, раз сам констебль Виндзора здесь. Возможно, что и от Кабинета будет не только маркиз Ленсдаун. Как же должны были перепугаться наши гордые французские друзья, если потребовали срочной и тайной конференции самого высшего уровня принятия решений?!

Хотя, откровенно говоря, я их вполне понимаю. Сегодня у галлов просто нет шансов устоять против германо-русского парового катка. Конечно, я не думаю, что царь или его новое правительство желают войны. Тем более, что за день до отъезда до меня донесли фразу Столыпина, которую он якобы произнес в узком кругу незадолго до официального вступления в должность Председателя Кабинета министров: „Нам сейчас нужны двадцать лет мира и взаимно уважительные отношения с Державами, чтобы по их истечении с нами никто уже не осмелится воевать“.

Хорошие слова, которые могут подарить нам определенную фору по времени. Для подготовки к упреждающему удару, для срочного укрепления французской обороны на суше и для тонкой, командной дипломатической игры. В конце концов, за нынешний прорыв в России, у господина кайзера мы еще вполне можем взять реванш, если будем иметь на это несколько лет. Пусть даже нам за эти годы спокойствия и пришлось бы заплатить чем-то более серьезным, кроме денег.

Судя по кулуарным разговорам в русской столице, вопрос о Черноморских проливах неизбежен, как и тема разграничения в Персии. Сейчас эти настроения там сильны как никогда прежде за все время моей службы в Петербурге. Ясно, что в Лондоне и Калькутте многие и слышать не захотят об этом. Но поражение Японии — не самый лучший фон для ослиного упрямства. В данном случае лучше быть реалистами и пожертвовать меньшим ради большего.

Нет, не сразу, конечно, а в результате долгого и обстоятельного торга, цепляясь за каждый параграф, за каждую строчку и запятую. Но при этом ни в коем случае не вызывая у русских соблазна резких действий, к чему их безусловно будут подталкивать германцы»…

Едва его поезд подошел к платформе отстоя, тянувшейся вдоль приземистого, не первой чистоты пакгауза, как в дверь купе вновь постучали. Вошедший был в коротком кожаном пальто с торчащими из карманов крагами перчаток, такой же кепи с массивными мотоциклетными очками на ней и толстым кашне поверх воротника, каким водители обычно закрывают не только горло, но и часть лица, при езде в открытом авто.

— Рад видеть Вас, любезный мистер Кортни. Как я понимаю, все весьма серьезно, не так ли?

— Взаимно, сэр! Счастлив видеть Вас в добром здравии после долгой дороги. Что до наших дел, — то Вы абсолютно правы. Предстоит очень серьезный обмен мнениями трех заинтересованных сторон. Причем было решено организовать его в совершенно закрытом режиме.

— Это я уже понял, мой дорогой Джеймс.

— Поскольку, Вы уже собрались, сэр Чарльз, предлагаю не терять времени. Пойдемте, маркиз Вас ожидает в авто. По дороге он, несомненно, введет Вас в курс происходящего, — с этими словами второй секретарь Британского посольства в Париже, учтивым жестом предложил Гартингу проследовать за ним…

* * *

Мощный, двадцатисильный мотор «Рено» деловито урчал впереди под капотом, совершенно не мешая неторопливой беседе двух джентльменов, удобно устроившихся в четырехместном купе с аккуратно занавешенными стеклами окон. Его отлакированный, черный деревянный кузов был отделен от переднего, открытого всем ветрам кожаного кресла-дивана. На котором, в компании с дорожным чемоданом сэра Чарльза, за ветровым стеклом над приборной доской монументально восседал затянутый в кожу Кортни, ловко управляющийся с рычагами, педалями и массивным рулевым колесом.

Покачиваясь на битумно-гравийном покрытии шоссе, посольский авто уносил их от Парижа навстречу садящемуся Солнцу, развив бешеную по тем временам скорость в сорок миль в час. Тряска по мощеным булыжниками улицам, скрип тормозов, добротная ругань едва не задавленных и отрывистое рявканье клаксона Кортни остались позади…

Бывавший уже не раз во французской столице Гардинг, хорошо знал эту дорогу на восток от предместья Сен-Клу.

— Маркиз, а почему хозяева решили собрать нас всех именно в Версале? Разве там возможно соблюсти достаточный конфиденс наших встреч?

— Пусть все те, кто мог подсмотреть за нами, подумают так же, друг мой. Только мы едем вовсе не в Версаль. Через несколько миль будет поворот на юго-запад, в сторону Фонтенбло. Туда и лежит наш путь…

— Дворец в Фонтенбло? Место отречения Наполеона Бонапарта. Не слишком веселые для французов исторические аналогии, Вы не находите? Да и для наших совершенно не публичных целей, как представляется, он ничуть не удобнее Версаля.

— Нет, дорогой мой Чарльз, Вы во второй раз не угадали, — сдержанно усмехнулся лорд Ленсдаун, — Мы с Вами спешим в Во. Кстати, там уже все собрались, и первейшая наша задача — не опоздать к ужину. Поэтому бедняга Кортни и вынужден так гнать.

— Во-ле-Виконт? Печальное наследие несчастного Николя Фуке? Но ведь сейчас этот замок — чье-то частное владение, не так ли?

— Именно. Что, кстати, и позволило французскому правительству все организовать и подготовить, не привлекая лишнего внимания.

— Значит, как старый, мудрый заяц, путающий охотников и их собак, мы сделаем сдвойку два раза, милорд?

— В смысле того, — согласно кивнул глава Форрин Офис, — Но, согласитесь, мой друг, нам есть от чего страховаться, слишком высоки сегодня ставки.

— Да уж. Кстати говоря, в том, что конференция пройдет именно в этом замке, будет несомненно просматриваться еще одна занятная историческая аналогия, — Гардинг тонко улыбнулся, — Ведь король низверг Фуке, не только лишь узрев вещественный результат его излишеств и казнокрадства. Суперинтенданта сгубил тщеславный девиз над входом: «А что мне недоступно?», не так ли?

— «Quo non ascedam?.. Куда не поднимусь я?» И если бы только над входом, сэр Чарльз… я вчера тоже обратил на это внимание. Но ведь на гербе у него была изображена белка. Так что, с точки зрения геральдики, все безупречно.

— И все-таки, не напоминает ли Вам, милорд, эта поучительная история нынешние демонстративные лобзания Вильгельма с доверчивым русским государем? Ведь именно вызывающее поведение германца толкнуло нас на скорое согласие на эту конференцию.

— Пожалуй, Вы во многом правы, друг мой. Кроме одного, — в нас говорит не столько примитивная ущемленная гордыня оскорбленного сюзерена, сколько элементарный страх за наше будущее. Как и у Людовика, кстати.

Ему любой ценой нужно было перестроить финансовую систему страны, которая де факто зижделась на личных качествах, талантах и верности одного человека, а потому была критически уязвима. И он платил. Например, только за арест Фуке он отсыпал лично д’Артаньяну 10 тысяч ливров…

Что же до германских амбиций и гордыни, — конечно, они должны быть наказаны. Иначе пошатнется гармония мира. Нашего мира… — Ленсдаун многозначительно поднял вверх указательный палец, украшенный перстнем с темно-синим цейлонским сапфиром.

— Кстати, милорд, а кто еще, кроме военного министра, участвует в конференции с американской стороны?

— Президент прислал в Париж не просто чиновников, он прислал двух своих друзей и единомышленников, передав в письменном послании на имя Премьер-министра, что в данном конкретном случае, их совместное решение будет абсолютно тождественно его собственному. Иными словами, Рузвельт подтвердил со своей стороны высший уровень конференции личным векселем. С учетом невозможности для него прибыть в Париж инкогнито, мы приняли позицию американской стороны.

Вместе с Тафтом прибыл друг юности президента мистер Альберт Харт[4], которого сегодня в Штатах в сфере политических наук и истории ставят вровень с самим Мэхеном в области теории морской силы. И, кстати говоря, небезосновательно ставят.

Вы ведь, сэр Чарльз, несомненно, читали его великолепные «Основы американской внешней политики»? Лично для меня этот труд до сих пор остается настольной книгой. Я возвращаюсь к ней, когда что-то в действиях «белых американцев» начинает вызывать вопросы или опасения. Ибо при всей нашей близости с ними, мы не единое целое, как по ментальности, так и по общему мировосприятию.

— Конечно, читал, и, откровенно говоря, милорд, перспектива личного знакомства с мистером Хартом мне весьма импонирует.

— Безусловно, это выдающаяся личность, как и мистер Тафт. Но лично мне оба они будут действительно импонировать лишь тогда, когда искренне и полностью осознают, что время сидения на том берегу для янки закончилось.

Правда, рассчитывать сейчас на подписание каких-то обязывающих документов американцами, не следует. Как и мы, естественно, не подпишем никакого формального антигерманского или, тем более, антирусского союза.

Другое дело, что мы должны будем всесторонне обсудить проблему и, в идеале, прийти к трехстороннему джентльменскому соглашению на случай угрозы любого германо-российского союзного выступления в Европе. Переводить же тему в глобальную плоскость мне не хотелось бы. Так как янки непременно начнут увязывать свое участие в деле со «свободными дверями».