Тени таятся во мраке

— «В некотором смысле, пожалуй!» Не прибедняйтесь, юноша! — Вильгельм стрельнул в Вадима колючим, холодным взглядом, — Или Вы думаете, что Император не имеет права рассчитывать на откровенность человека, которого он пожелал приблизить к себе? Тем более, насколько я знаю, и не только от Гинце, Вы, мой любезный Михаэль, являетесь убежденным сторонником русско-германского альянса. Как и Ваш командир и адмирал, кстати. Разве не так?

— Вот в этом Вы совершенно правы, Ваше…

— Я — ВСЕГДА прав! Таков мой крест. И долг перед Господом и народом… — прервав Вадима, Вильгельм взял краткую паузу, вздохнул, и театрально закатив глаза, подытожил — Так что не вздумайте упорствовать. Раньше Варшавы я Вас не отпущу, и не надейтесь. А если уж хотите совсем откровенно…

Экселенц задумчиво засмотрелся куда-то вдаль, где за стеклом вагонного окна, подсвечивая бегущую мимо стену густого хвойного леса, сквозь легкие облака и дымку пробивалось весеннее солнце, после чего с грустью в голосе продолжил:

— С некоторых пор я безумно завидую Вашему государю, Михель. И не потому вовсе, что он так блистательно победил мерзких япошек, и накрутил тем самым ухо старому интригану — Джонни Буллю. Просто эта война вознесла на достойные их места стольких храбрых и талантливых офицеров, отсеяла стольких никчемных, выслуживавшихся выскочек и посредственностей…

Мне даже за двадцать лет безупречной мирной селекции не сделать подобного на моем флоте! Только война, только настоящая, бескомпромиссная, смертельная схватка с сильным и коварным врагом, отделяет зерна от плевел, а сталь от шлака и шихты. И чем дольше длится мир, тем больше неприятных сюрпризов стоит ждать от разучившихся и расхотевших воевать генералов и адмиралов. Тем труднее пробиваться наверх, сквозь стену Куропаткиных и Старков, подлинным талантам. А ведь они есть, их нужно лишь найти! Увы, война для этого — единственный эффективный механизм.

Возьмите вот, хоть ваш пример. Ваш «Варяг»! Один бой выдвигает сразу несколько выдающихся людей! Руднев, Балк… Вы, Михаэль. Да — я вполне откровенно так говорю на Ваш счет. Только не возгордитесь, ради Бога. Ибо, молоды еще для этого смертного греха. Вы действительно способны очень далеко пойти, молодой человек…

Поверьте, германский Император умеет разбираться в людях. И далеко не каждого желает видеть в числе своих друзей…

А сейчас, пойдемте-ка в салон. Я ужасно хочу курить. После чего поговорим об этих бумагах, чертежах и о…

Так… это еще что за гвалт!?

Из-за дверей доносилось яростное собачье гавканье, какой-то жуткий, звериный вой, крики, шум и истошный женский визг. Там творилось нечто, явно, не шуточное…

* * *

Когда Вадиму с грехом пополам удалось высунуть нос из-за спины Его величества, прямо с порога зычно гаркнувшего: «Что тут за балаган, черт вас всех подери!», да так и оставшегося стоять столбом в дверях под впечатлением от зрелища развернувшейся перед ним эпической битвы в вагонном проходе, эта самая битва уже практически угасла. Но ее действующие лица и исполнители все еще находились на своих местах.

Любимый кобель кайзера, Дахс, черно-палевой масти крупный, упитанный такс, тоскливо поскуливая и слизывая с носа капельки обильно выступающей крови, втиснулся крупом под ноги своему хозяину. Канцлер Бюлов, гофмейстерина, и братья Эйленбурги, вытянувшиеся, словно гренадеры на имперском смотру, кто как мог, вжимались задами в стенки, пряча руки в карманах или за спинами. А в самом конце коридора, укрывшись за расправившим плечи «а-ля поручик Ржевский» Великим князем Михаилом, с перепугано-несчастным выражением на лице, замерла единственная и любимая дочь Его германского величества — Виктория-Луиза.

Сам же Михаил одновременно прикрывал собой принцессу и старался на каком-то птичьем языке утихомерить и призвать к спокойствию главного героя сегодняшней трагикомедии, безусловно, уже навеки вписанной в историю долгих и непростых русско-германских отношений, — здоровенного сибирского кота Мика.

Разъяренный зверюга, грозно распушив поднятый трубой полосатый хвост и выгнув спину с вставшим дыбом мехом, глухо, утробно рыча, мелкими шажками прохаживался по ковровой дорожке, периодически награждая притаившихся двуногих недобрыми, оценивающими взглядами. Когда же в фокусе его прицела оказывался бедолага Дахс, несчастная псина начинала скулить громче, трястись мелкой дрожью и еще глубже ввинчиваться филейными частями между белоснежных ботинок Императора и короля…

А как все хорошо начиналось парой минут назад! Когда в предвкушении кровавой забавы, возмущенный такс, узрев у тамбура незнакомого котэ, появившегося там даже не на своих четырех, а на руках у дочери его господина-хозяина, вырвал шлейку из рук незадачливого гофмаршала Эйленбурга, вознамерившись раз и навсегда отучить мерзкого чужака от подобных вольностей.

С этого момента кошаку, теоретически, оставалось жить секунд десять. Хотя обычно Дахс завершал экзекуцию гораздо раньше. Но… что-то в этот раз пошло не так.

Уместно подсказать читателю, что Вильгельм был страстным собачником и охотником. Кошек же он терпеть не мог, за исключением крысоловов в многочисленных его дворцах и замках. Но и к ним Экселенц относился утилитарно. За разумных существ, достойных если не любви и уважения, то хотя бы мимолетного внимания, мяукающее племя он не принимал принципиально. И разрядить по его представителям заряд-другой крупной дроби, или натравить на них псов, при случае возможности не упускал.

Конечно, Мик, это если звать его уменьшительно-ласкательно, или Микадов, если полностью, в соответствии с величанием, обретенным им в казачьем кругу с подачи вахмистра Семена Михайловича Буденного, понятия не имел о кошконенавистнических наклонностях дородного человека, к которому сейчас жалась эта мерзкая псина. Та, что, вроде бы, намеревалась тяпнуть, то ли его друга и хозяина, то ли эту милую и ласковую девочку, которая хозяину нравилась аж до дрожи в коленях.

Зато наш пушистый клыкастый-когтястый хорошо знал, что наглецов и дураков необходимо учить. Первых — учтивости, вторых — уму-разуму. Правда, гораздо чаще наука идет впрок первым. Но тут уж ничего не поделаешь…

Вновь заглянув в бездонную темень глаз Мика, вкусивший горькую и болезненную науку хорошего тона такс, отчаянно дернулся всем телом и сумел-таки пропихнуться за спину своего господина. Почти целиком. За исключением головы и передних лап.

«Ну, что ж, драный, покинул ринг — значит сдался. Живи и помни. Так. А это кто тут у нас громко дышит, собственно? Такой смелый?.. Да еще такой усатый…»

Их взгляды встретились. Сибирского кота и германского Императора…

* * *

О том, что сделал Вадик в следующую пару секунд, потом, на «разборе полетов», Василий, помолчав немного и задумчиво глядя куда-то в пространство, выдал нечто загадочное:

— Словно Зверя поднял!.. Может, и прав был тогда Стасик?.. ХЗ. Повезло тебе, Вадюша с Банщиковым, похоже. Очень повезло. Занятный он человечек.

Ты, голуба моя, сам-то хоть понимаешь, что безошибочным в этой ситуации был лишь один вариант действий? С твоей стороны. Причем, меня тут удивляет именно молниеносность твоей реакции. Ведь бездействие было бы еще большей ошибкой. Не перекошинской, конечно, реакции молниеносность, уж извини…

— А кто такой, этот Стас?

— Наверно, теперь без разницы уже. Так, один знакомый. В свое время мы кое в чем разошлись с ним в практике психотренингов при подготовке рукопашников. Только вот здесь и с нами его все равно не будет. А очень жаль, если честно. Так что… так что — ты молодчина, Вадим. Вырулил ситуацию блестяще. Но Мишкин, конечно, хорош. Нечего сказать. С ним у меня отдельный разговор будет…

Значит, говоришь, заорал: «Осторожно, он бешеный!», Вилю за шкирбон и от двери с его таксом на пару, а дверкой — хлоп!?

— Ну, да…

— Гениально. Вот честно, на пять с плюсом просто. Плюс с меня простава или ценный подарок перед строем. Что выбираешь?

— Бочку спирта, вестимо. И чтоб — на весь полк!

— А не жирно, бочку то?

— Дык… прецедент же был…

— А поподробнее?

— У папы был один пациент. Давно. Заслуженный летчик, истребитель. Он с начала 43-го воевал. Почти день в день с Кожедубом первый боевой вылет. За войну — 11 сбитых лично и в группе еще… «Красное знамя», «Звездочка»…

— Ну, это понятно. Значит, до Героя трошки не дотянул.

— Вроде того. Так вот, десятым сбитым был у него транспортник. Трехмоторный Юнкерс-52. С кучей офицерья на борту. К ним в полк тогда сам командарм пожаловал. И на КП, то ли в шутку, то ли всерьез, ему и выдал: «Хочешь — второе „Знамя“. А хочешь — бочку спирту на всех. Все равно погода — дрянь, а на передке — затишье».

Один бы на один, как знать? Но сказано-то было прилюдно…

— Понятно. Дня три полк не то что летать, но и ходить прямо не мог? — Василий рассмеялся, — Договорились, мой дорогой, вот Петрович возвернется из своего турне, и посидим капитально. Поляна, музон и девочки — с меня.

— Не… последнее для меня отпадает.

— Шучу. Для меня тоже. А вот Петрович, кто же его знает?

— Вот именно ему-то этого и не хватает, да? Василий Александрович! Ему же еще встреча с законной супругой предстоит. Помните, был такой фильм японский, «Тень воина»? Там как раз жена-то двойника самурайского князя и опознала…

— То была история про Такэду Сингэна. Кстати, великий воин был. И хоть в нашем случае шкурка у Петровича и подлинная, все равно, ты прав. Момент щекотливый до чертиков. Веселее было только с твоим разлюбимым «дядей Фридом».

— Ох, не бередите, плиз.

— Да, красиво он тебя обвел, нечего сказать. Но не меня же. Ладно. Разгребем. Пока полежит у меня, под правильным надзором. А Петровичу я хочу предложить надраться в первый вечер по приезду до чертиков в кругу семьи и боевых друзей. Но как получится, пока загадывать не будем. Время есть для того, чтобы ситуацию подготовить.

А сейчас, все-таки попробуй мне объяснить, как и почему тебе именно ЭТО в голову пришло? Лишь ради спасения вильгельмовой чести и физиономии, Мишкиной личной жизни и нарождающейся русско-германской дружбы? Или из-за чего иного?

* * *

Вадик и сам силился понять, как это он сподобился столь ловко разрядить ситуацию, позволив и кайзеру сохранить лицо, причем как в прямом, так и в переносном смысле, и ретироваться из вагона перепуганой гофмейстерине, и Великому князю прихватить, наконец, не на шутку разбушевавшегося Мика, уговорив своего котэ сменить гнев на милость. Так что, по итогу, кроме изрядно расцарапанного Вильгельмовского такса, физически и морально в сем международном инциденте никто не пострадал.

И по всему получалось, что благодарить-то за это нужно было тот самый Цусимский форум, на котором он познакомился с Петровичем. И где, кроме обсуждения нюансов русско-японской войны, энтузиасты флотской истории до оплавления клавиатуры и охладительного бана, не менее азартно спорили практически обо всех мало-мальски значимых морских кампаниях и битвах всех времен и народов. Причем, Первая мировая война, которая для русского флота как бы непосредственно продолжала Русско-японскую, разбиралась буквально по косточкам. Как и события межвоенного десятилетия.

Вадим тогда в какой-то момент «подсел» на дискусс о гросс-адмирале фон Тирпице, его «Теории риска», и вообще, о кайзеровском флоте, созданном в воплощение его идей, под его руководством и под неусыпным, личном контролем.

Однако, к удивлению Вадика, в большинстве обсуждавшихся тем, посвященных Кайзерлихмарине, на второй план уходила личность того, чья тень всегда маячила за спиной у Тирпица в моменты принятия им всех ключевых келейных решений. И чья помпезная, монументальная фигура, украшенная то кивером с громадным плюмажем, то кирасирской каской с хищно-грозным орлом, то адмиральской фуражкой, неизменно прикрывала нарождение морской мощи Рейха от всех внутри- и внешнеполитических передряг, — личность германского Императора и прусского короля, — кайзера Вильгельма II Гогенцоллерна. Для которого и сам гросс-адмирал был всего лишь удачно выбранным исполнителем ЕГО монаршьей воли и страстного желания с детских лет, — о превращении Германии в великую морскую державу.

Это был именно тот исторический персонаж, на которого в свое время был навешен ярлык главного виновника первой мировой бойни, и который многими воспринимался как харизматический злодей планетарного масштаба. Но Вадик, уверенный в том, что нашу историю пишут победители, причем пишут, зачастую, без стыда и зазрения совести изощряясь в очернении проигравшей стороны и в наведении лоска на собственные изрядно запачканные мундиры, смотрел на эту историческую фигуру с особым интересом и желанием разобраться в вопросе: Кем же Вы были на самом деле, герр Экселенц?..

Знать бы тогда Вадиму наперед, что скоро ему представится возможность задать этот вопрос предмету своего интереса лично, глядишь и успел бы целенаправленно прочесть и осмыслить все, до чего, из понаписанного о кайзере и про кайзера, он смог бы дотянуться. Но, — не судьба. Однако и тех нескольких книжек, что Вадим мимоходом «проглотил», ему вполне хватило для того, чтобы составить для себя его психологический портрет.

Причем, созданный Вадиком образ во многом отличался от того клише, к которому склоняли читателя маститые историки, публицисты и пропагандисты за почти что сотню лет скурпулезного изучения опыта и итогов правления этого, безусловно, выдающегося монарха и неординарного человека.

Итак, как сказал бы Юлиан Семенов: «Информация к размышлению: Вильгельм»…

Как можно представить себе цельной личностью человека, которого Господь щедро наделил выдающимися положительными качествами, а Сатана — столь же выдающимися отрицательными? Причем, вот именно так — обильными, широкими мазками, почти без полутонов. Только черное и белое. Тем паче, если этот человек волею судеб вознесен на вершину политического Олимпа одной из великих Держав?

Наверное, для начала неплохо вспомнить об «аналогах». А история человечества таковых знавала. Александр Македонский, Ричард I Львиное Сердце, Иван Грозный, Наполеон Бонапарт… Занятная компания подбирается, не так ли?

В его жилах текла кровь Великих Фридриха и Екатерины, кровь королевы Виктории и Марии Стюарт. Он обладал прекрасной памятью и живым, острым, склонным к анализу, умом. Будучи протестантом лютеранином, он был чужд любым проявлениям истовой религиозности или нетерпимости в вопросах вероисповедания. Его патриотизм стал притчей воезыцах, а трепетная, пламенная гордость за трудовые, научные и культурные достижения германской нации — ни на йоту не была наигранной.

Его истовая, почти средневековая щепетильность в вопросах личной рыцарской чести монарха была поразительной, тем паче, если вспомнить о том, в какую «веселую» эпоху он жил. Он считал правильным говорить то, что думает, то есть — правду. Точнее — ЕГО правду. Он слыл прекрасным семьянином, почитающим традиционные ценности, рачительным хозяином в собственном доме и щедрым, просвященным государем во главе своей Державы. Причем при всем своем показном монархизме, он провел ряд вполне либеральных реформ, уживаясь и с Конституцией, и с социал-демократами в Рейхстаге. В сфере же внешней политики, он «никого не хотел стеснять».

Казалось бы, кого еще лучше могла пожелать себе во властители юная, динамично развивающаяся Империя? Тем паче, что горячо любимому Фатерлянду он решительно и громогласно, с гордо открытым забралом, требовал «места под Солнцем!»

Только вот с этим, в уже поделенном колониальном мире, был большой напряг, как говорится: всяк сверчок, знай свой шесток. А размеры этого шестка весьма наглядно демонстрировал глобус. И это была форменная пытка. Для всей его пылкой, метущейся натуры, для жаждущей славы души, для всего его существа. Пытка, растянутая на годы и десятилетия. Его бесила, доводила до исступления и нервных припадков сия черная, вопиющая несправедливость Мира по отношению к ЕГО Германии, к немцам и к НЕМУ! И как же страстно он желал эту несправедливость разрушить!

Но был ли он, Вильгельм II Гогенцоллерн, готов к личному участию в мировой «Большой игре»? Игре, в которой публичная честность и правдивость приравниваются украдкой посмеивающимися оппонентами к непроходимой глупости? Где рыцарственная верность данному слову беспощадно сужает поле эффективного политического маневра, и где вопросы личного отношения к союзникам или противникам должны быть запрятаны в самом дальнем, потаенном уголке души. К игре, в которой столетиями мораль, совесть и даже честь личности едва ли не по прейскуранту размениваются на интересы Державы и целесообразность для нее же? Где в критические моменты бремя тяжкой ответственности вынуждает делать ошибки даже людей со стальными нервами и железной волей.

Был ли он прирожденным политиком от Бога? Или искушенным практиком, шаг за шагом оттачиваюшим свое мастерство в изощренных дипломатических дуэлях? Тем человеком, которому по плечу была возможность хоть бочком сесть за ТАКУЮ игровую доску? С ТАКИМИ игроками на ее противоположной стороне?

Вердикт нашей истории, к сожалению, известен…

Умей кайзер Вильгельм II из года в год реально оценивать себя, а оценив, опираться при принятии внешнеполитических решений на плечо более искушенного в политических играх человека, скорее всего немецкий народ смог бы избежать самых мрачных страниц в своей истории. А вместе с ним и весь Мир, пожалуй.

Увы, «Период Бюлова» в жизни германского Второго рейха оказался гораздо короче «Эпохи Бисмарка». Смененный кайзером летом 1909-го на опереточно бессмысленную и по-шекспировски трагическую фигуру Бетмана-Гольвега, князь Бернгард фон Бюлов на всю оставшуюся жизнь запомнил фразу Вильгельма, сказанную ему на прощание у трапа белоснежного красавца «Гогенцоллерна»: «О, так Вы теперь опасаетесь за нашу внешнюю политику, дорогой Бернгард!? Не волнуйтесь. Вы оставляете ее не на вашего преемника, а на МЕНЯ. А уж Я-то с ней как-нибудь управлюсь»…

Императору германскому и прусскому королю самокритичность была чужда от слова «совсем». То есть — напрочь. «Кузен Вилли» в отличие от царя Николая II был не эгоистом поневоле, чьи убеждения покоятся на святой вере в богоизбранности монарха и его мессианстве. Вильгельм II с молодых ногтей был закомплексованным нарциссом-эгоцентриком, со страстностью алкоголика к выпивке, обожающим лесть и подхалимаж в адрес «себя, любимого». Причем, чем старше он становился, тем все больше их ему требовалось! Все более грубая, беспардонная лесть, все более примитивный, тупой и бесхитростный подхалимаж тешили его непомерное тщеславие. Генералы, целующие ему руку, — это же чертовски приятно! Приятнее — только восторженный вой толпы.

«Невеста на каждой свадьбе, покойник на каждых похоронах». Согласитесь, такое «клеймо» было поставлено немецким народом на лоб Вильгельму не случайно.

С такой вот, с вашего позволения, мелочи, как смертный грех гордыни, и начинается перечень отрицательных черт характера этого человека. Перечень, поражающий своей феноменальной «совместимостью несовместимого» на общем фоне вышеперечисленных достоинств. Но сперва, о комплексах и их роковых последствиях.

Он появился на свет с родовой травмой, которая искалечила не только его тело, но и душу. «Искусство» лейб-медиков и акушеров сделало его пациентом на всю оставшуюся жизнь. Существует множество фотографий и портретов нашего героя. Пожалуйста, присмотритесь к его левой руке повнимательнее. Именно в ней скрыт главный источник его физических, но главное, — моральных страданий. В этой усохшей, полубезжизненной ручке, едва способной на слабый хватательный рефлекс в трех пальцах.

Но ведь никто же не убедил несчастного парнишку еще в детстве, что люди могут прекрасно жить, любить и побеждать вообще без руки. А Нельсон, так тот, например, способен был на все это еще и без глаза! И это при том, что пример лорда Горацио стал для Вильгельма во многом определяющим. Его увлечение флотом и страстное желание сначала сравниться, а потом и одолеть именно Ройял Нэйви, — это все выросло не на пустом месте. Экономика — экономикой, торговля — торговлей, колонии — колониями. Но и личный момент тут присутствовал, несомненно.

То, что кавалерист или пехотинец из однорукого никакой, понятно всем и сразу. Но — флотоводец?.. А почему бы и нет, в самом деле!? Только вот до самой сути явления по имени Нельсон, не до очевидной военной талантливости и удачливости, а до морально-волевой мощи величайшего из британских адмиралов и его поистине выдающейся личной отваги, сплавившей вышеперечисленное в гениальность флотоводца, творца Трафальгара, Вильгельм, к сожалению, так и не докопался.

Прусский наследный принц просто пошел по пути наименьшего сопротивления. Да по-иному и быть не могло. Ведь наш юный «горделивый Нибелунг» был… трусоват. И это второй чудовищный недостаток его характера, напрямую порожденный физическим увечьем. А еще — бездарностью педагогов и «семейной близорукостью» родителей.

Его спокойный и уравновешенный отец вполне подходил на роль конституционного монарха и был склонен к либерализму. Мать, — дочь британской королевы Виктории, была вполне под стать супругу. «Ковка характера» их сына была заменена мелким баловством и учительским «орднунгом». Болезное дитя во всех игровых отношениях со сверстниками ДОЛЖНО было брать верх. Иначе, не дай Бог — крик, слезы, истерика, если того не хуже — припадочек или с ручкой что. И ни кулачком в нос исподтишка получить от какого-нить поваренка, ни сдачи дать через собственные сопли и страх. Нет! «Поворенок» всегда бывал бит. Ибо так было задумано взрослыми, а «поваренок» правильно мотивирован.

Таким вот наш мальчик Кронпринц и рос. Всегда и во всем — «победитель». И вырос. Избалованым и самовлюбленым, скрывающим от всех, и от себя в первую очередь, так и не побежденные волей детскую пугливость и робость, пряча их за бравадой, позерством, напускной самоуверенностью и даже наглостью. Увереным в своей правоте и в ПРАВЕ…

Одного лишь сочетания непомерной гордыни и затаенной трусости с лихвой хватит для умножения на ноль достоинств личности, чьим главным жизненным предназначением является властвовать и сражаться. Ибо, какой бы «конституционной» ни была Вторая Германская империя, ее кайзер был Главнокомандующим. А становым хребтом империи была Пруссия. Пруссия же — это, прежде всего воинские традиции и «прусский дух», густо замешенные на пяти столетиях кровавой истории от тевтонских магистров, «отца ландскнехтов» Максимилиана I и Старого Фрица до Блюхера и Мольтке старшего.

Этой роли надлежало соответствовать. И Вильгельм старался. Старался изо всех сил! С годами все больше входя во вкус показной воинственности, и все меньше задумываясь о важнейшей составляющей металла фельдмаршальского жезла, — об ответственности. Зато поиграть «в солдатики» он обожал. И еще больше — «в кораблики».

Отсюда все. Все эти бесконечные военные игрища с парадами, от которых скрипел зубами весь Большой генеральный штаб, и маневры, на которых Экселенц непременно должен был гениально командовать всенепременно побеждающей стороной. Все эти его собственноручно выполненные эскизы военной формы, на фоне которых грустно бледнеют гламурные изыски Юдашкина. Эти постоянные, сладострастные переодевания монарха из мундира в мундир. Этот его наивный восторг от «получения» званий адмирала английского или русского флотов. Отсюда и сотрясания воздуха горячечно-воинственной риторикой «на публику», и «составленные» им проекты супер-броненосцев и мега-крейсеров, от которых видавшие виды инженеры хватались за пузырьки с валериановой настойкой или с чем покрепче.

Отсюда и со страху начатая им Великая война…

Не мудрено, что рациональным, вдумчивым немцам, составляющим костяк бизнес-элиты, и прекрасно понимающим, что война нужна не успешному Рейху, а его безнадежно отстающим англо-французским конкурентам, постоянные алармистские антраша монарха стояли поперек горла.

Гонка вооружений в «пределах разумного»? Да, это — прекрасно. Только политически ходить по лезвию при этом — зачем!? Зачем Фатерлянду эти угрозы и кризисы, когда нужно лишь кропотливо работать над мирным проникновением в Россию и тихим аншлюсом Австрии? Кому нужно было трясти перед носом у всего мира жупелом пангерманизма кроме сбрендивших историков и обойденных по службе офицеров?

Но Его величество окончательно врос в роль «великого тевтонского воителя». Вместо дипломатической и экономической «битвы за Петербург» и тактичного, «ползучего покорения Вены», кайзер без удержу гремел, грохотал, потрясал «латным кулаком» и грозно топорща брутально подстриженные усы, лез в Китай, лобызался с турками и строил, строил свои линкоры…

Последним гвоздем в «крышку гроба» карьеры князя Бюлова, как Имперского канцлера, стала его робкая попытка отобрать у Вильгельма часть любимых больших игрушек и, договорившись с англичанами об окончании бесконтрольной гонки линейных килей, скорректировать Закон о флоте в сторону увеличения в его составе легких сил.

Но все тщетно. Политический дилетантизм, недоговороспособность и тщеславное упрямство кайзера, помноженные на затаенный хронический страх нового «Копенгагена», загнали-таки Рейх за точку невозврата. В МИДе воцарился самоуверенный авантюризм Ягова, покрываемый внешнеполитическим дилетантизмом канцлера Бетмана и всеобщим низкопоклонством перед Экселенцем. Катастрофа стала неотвратимой…

Кстати. Маленькая ремарка. Ведь никто в Германии тогда, ни кайзер, ни Тирпиц, ни Бетман, ни Ягов, так и не осознали, что те времена, когда британский адмирал мог по обстоятельствам, собственноручно запалить войну, канули в Лету вместе с последним вздохом отходящего в Мир иной лорда Нельсона. С той самой минуты британский политический истэблишмент держал своих флотских в железной узде. А политические резоны не позволяли Лондону лезть в драку первым.

Безусловно, роль Вильгельма II в развязывании мировой войны — главная. Германия первой формально объявила ее России и Франции. И все ссылки на русскую мобилизацию и т. п. — аргументы «в пользу бедных». Поэтому, как тогда, так и сейчас, некоторые немцы, склонные упрощать ситуацию в поисках смягчающих вину нации обстоятельств, лукаво называют своего кайзера душевнобольным человеком. Враньё! При всех его срывах, депресиях и шокирующих выходках, ни сумасшедшим, ни слабоумным он не был.

Конечно, две главных прискорбных черты его характера — необузданная гордыня и подспудная трусливость — порождали не менее уродливые производные. С которыми теперь предстояло считаться нашим героям, Государю и всей российской государственной машине. Но тут уж ничего не поделаешь: ведь выбирали-то, в итоге, не билеты в рай, а меньшее из зол. Ибо иудины поцелуи англосаксов и ротшильдовской «семибанкирщины», — это куда страшнее. Тут вам и ипатьевский подвал, и еще десятки миллионов смертей.

* * *

— Так что, полный порядок, Ваше величество. Со слухом у Вас все замечательно, — Вадим сдержанно улыбнулся, — Могу ли я считать на этом мою миссию исполненной?

— Не спешите, мой дорогой. И… поставьте ЭТО еще раз, будьте добры, — Вильгельм задумчиво и грустно вглядываясь в туманную дымку, смазывавшую проплывающие за стеклом сады, хутора и шпили кирх варшавских предместий, кивнул в сторону смолкшего в углу салона «Берлинера»…

И вновь, властно и печально, плавно сплетаясь в текучем ритме со сдержанным перестуком вагонных колес, единовременно осеняя их и величием Небесной вечности, и напоминая о кратости земного бытия, полились в самую душу арганные аккорды…

Фа минор. Бессмертная Прелюдия… «Солярис»… Тарковский не знал Баха. А Лем не понял Тарковского. Но ведь возвышенный русский гений не просто экранизировал умную польскую космическую фантастику. Вовсе нет. С помощью гения немецкого он трепетно искал… искал свой путь к Богу! Путь подлинного нравственного очищения и уврачевания кающейся души. И не едино для себя, а для всех! Ибо понял, что исскуство — это Долг…

— Боже, как это прекрасно… — Император, прервав затянувшееся молчание, оторвал Вадима от накатившего очередного приступа «воспоминаний о потерянном будущем», — Согласитесь: Бах воистину велик.

— С этим не поспоришь. Гений — есть величина постоянная.

— Да уж… это Вам не мой бедняга Бюркнер. Будто он вам с адмиралом Рудневым чем-то лично не угодил.

— Вовсе нет, Экселенц. Вовсе нет… герр доктор Бюркнер — бесспорно грамотный и рациональный, я бы даже сказал, без преувеличения, — выдающийся кораблестроитель. Способный технически реализовать тот или иной вариант проектного облика в наиболее оптимальном типе корабля. Это редкостный дар. Германии и Вам с ним очень повезло. Именно так, кстати, однажды высказался о нем мой адмирал. Но ведь Вы согласитесь, что реализация техпроекта и генерация самой его идеи, которая должна нести в себе мощный заряд новизны, опережающий мысль визави из чертежной Портсмута, не одно и то же…

— Или, может быть, новизны, опережающей идеи его коллег из чертежной в Санкт-Петербурге? — Вильгельм внимательно посмотрел Вадиму прямо в глаза, — Михаэль… вот Вы лично не опасаетесь, что моя германская военная и военно-морская, в частности, мощь, может быть повернута против вас? Против России?