АКОНИТ 2020. Цикл 2, Оборот 3-4

Огромная светящаяся штука в форме шара меняет точки сборки — яркая точка перемещается по ней, переключая каналы, как паук рыщет по паутине… Он ищет себе добычу — ищет пожрать!

Отстранись! — говорит «старший брат», похожий на меня маленького (но я всё равно знаю, что он старший, умнее и опытнее меня!).

Отстранись, вспомни, как это помогает сделать стакан тёплого молока, говорит мама… Мама, твой стакан молока не помог мне отстраниться, он обрушил на меня всех пауков сразу!

Погоди… Хватит говорить с матерью, её здесь нет. Посмотри на происходящее, как на интересный, необычный феномен. Ты везунчик! Тебе довелось увидеть, узнать, что-то уникальное. Во-первых — такая смерть… Такой опыт! У тебя есть возможность умереть прекрасной насильственной смертью! Во-вторых — ты мог бы себе представить что-то подобное? Ты же не Ганс Гигер, а тебе перепало наблюдать вживую!.. вживую… живьём… Он ест меня живьём!!!

Ну и ладно, ладно! Чего ты так расстроился?

Это только с твоей точки зрения происходит нечто невообразимое, нечто за гранью порога восприятия. Посмотри на это иначе, абстрагируйся! Муха — она тупая. Она просто умирает. Биологический механизм. Постепенно, пока паук её поедает, её функции отключаются, и она — все меньше муха, пока её не остаётся совсем. И паук. Он тоже тупой. Он просто ест! И его становится больше. Потому что такова его природа. Таков механизм его пищеварения…

Ты бы мог быть мухой. Ты бы мог быть и пауком! Может, ты — и есть?.. И как бы тебе понравилось, если бы я убила тебя? — ласково говорит мне мама, и склоняется надо мной. Её лицо огромно, оно заняло весь угол обзора, на периферии зрения — туман, как пепел в молоке, молочно-серого цвета.

Откуда ты знаешь, что ты — это ты? Это всего лишь слова, игра сознания, иллюзия эго… Ты — не твоё эго. Мы все, и даже паук — эманации единого космоса, единого Ничто, продолжает maman, и голос её становится далёкий, гулкий, словно она читает лекцию с кафедры — как какой-нибудь «просветлённый» гуру поучает своих… паучат!

Лицо матери отстраняется, уступая пространство пепельно-чёрному Ничто, становится жёстким, напряжённым, скулы резко выделяются на побелевшей коже, бешено играют желваки; они бугрятся под кожей всё быстрее и сильнее, пока, наконец, она не рвётся, и я вижу — что под лохмотьями её лица нервно шевелятся паучьи жвалы — волосатые, чёрные, лоснящиеся, они вытягиваются из тьмы Ничто под лохмотьями кожи на скулах лица моей матери. Она улыбается, а глаза её горят оранжевыми сигаретными угольками.

Я фокусирую зрение, и два тлеющих сигаретных кончика сходятся в один. Сигарета торчит изо рта психиатра. Он навис надо мной и держит меня за плечи, а я — на влажном от пота матрасе — привязан к койке. Он говорит: «Успокойся, твои фантазии не имеют ничего общего с реальностью. У тебя диссоциативное расстройство — трудности с определением границ собственной личности».

Когда он говорит, волосатая бородавка на его носу смешно подрагивает.

Ах, вот как? Я в психушке? Я всего лишь в психушке, и весь этот ужас мне померещился! Слава богу! Слава богу! Это мать меня отравила — и я всё ещё в психушке… Но волосатая бородавка психиатра становится грубее, темнее, она разрастается и покрывается жёсткими чёрными волосами, чёртовой паучьей щетиной… Нет! Вот реальность — паук! Кошмар продолжается. Он добрался до солнечного сплетения и жрёт меня под рёбрами. Что делать? Что же делать? Отстранись!

Иначе умрёшь!

Вместо того, чтобы попусту суетиться, смотри! Смотри во все глаза! Смотри в паука как в бескрайнюю бездну новых уникальных впечатлений, недоступных никому, кроме тебя. Постигай этот опыт, пока есть возможность. Есть возможность? ЕСТЬ возможность? Ты шутишь, да? Ну хватит истерить! Ты меня понял! Это единственный способ избежать кошмара и обрести смысл… Жизнь — это просто смысл.

Если подумать, то ведь паука даже жалко. У него нет смысла. И нет жизни. Он не понимает, что делает. И неспособен насладиться этим! Какой первобытный ужас, какую чудовищную смерть он несёт несчастному беспомощному человеку, и даже не понимает, насколько он сам… велик! Насколько он велик в этом своём проявлении! Насколько безупречен! Архетипичен! Арахнотипичен, ха-ха…

— Да, ты прав!

— Я же говорил, у всего есть две стороны медали, главное разглядеть третью — наиболее интересную.

— А давай поможем пауку, сделаем это за него!

— Что сделаем?

— Осознаем за него!

— Осознаем что?

— Величие ужаса!

— Как?

— Представим себя пауком. Только так можно спастись — нужно осмыслить…

— Что он носитель величия ужаса?

— Что мы — носитель величия ужаса. Что мы — этот ужас и есть! Мы — паук! Мы пожираем этого несчастного человека, впитываем его жизнь с каждым кусочком сладкой размягчённой плоти! И он бессилен нам противостоять.

Я чувствую его отчаяние, его напряжённый страх… Он сам даже не в состоянии объять его до конца! — всего лишь человек! — со всем своим, на самом деле, примитивным, воображением! Жалкий кусок мяса, дрожащий от любой тени. Чего стоила его жизнь? Как многого он боялся! Он был запутан и несвободен, завяз в своих страхах крепче, чем в моей паутине! Но теперь это в прошлом. Я освобождаю его! Потерпи человечек — этот ужас исчерпаем, скоро всё кончится, я обещаю, и тебе больше никогда не будет страшно…

Как часто он просыпался по ночам в холодном поту, а сердце его учащённо билось… Сейчас я ем его сердце! И он шёл на кухню пить ржавую воду из-под крана пересохшим ртом… М-мм… какое вкусное сердце!

— Что ты делаешь?! Это же мы! Это наше сердце!

— Ха-ха-ха! Глупости!

Какая нелепая фантазия! Пока я ел, я вообразил себя на месте этого человека. Словно бы взглянул на происходящее его глазами. Как если бы меня ели. Ух, и жуть же это! Аж не по себе. Не хотел бы я оказаться на его месте. Но… слава богу, я на своём. Я — паук!

Maman была права, главное — иметь широкое зрение. О, у меня очень широкое зрение — восемь глаз!

И я всё ещё голоден. Скоро, едва наступит утро, сюда заявится психолог. И я подарю ему величественную бездну ужаса, всю красоту кошмара.

Александр Подольский

Кап-кап

Дом всегда был наполнен звуками. Сквозь хлипкие стены они расползались по этажам, точно невидимые крысы. Из квартиры в квартиру, из шахты лифта на чердак, из мусоропровода в подвал. Так звуки влезали в чужую жизнь.

Стас слышал соседей и понимал, что те слышат его. Он различал их по кашлю и чихам, знал любимые телеканалы и песни, был осведомлён о семейных проблемах и привычках. Дом знакомил людей, хотели они того или нет.

Чета пенсионеров снизу привычно занималась делами: гудел пылесос, шумел кухонный кран. А вот сверху творилось что-то странное. Стас не знал имени соседки, как не знал имён и остальных обитателей дома, поэтому про себя называл её Сменщицей. Неделю она работала с утра до вечера и возвращалась очень поздно. Это было время тишины. Но следующую неделю соседка оставалась дома, и тогда её квартиру распирало от звуков. Голоса, звон посуды, музыка. Ругань или смех, хлопающая по ночам дверь или стучащая в стену кровать. Немолодая тётенька любила принимать гостей.

Около часа назад она начала двигать мебель. По полу елозило, скрежетало, с шумом падали предметы. А хозяйка плакала. Подвывала в пустой квартире, точно забытая на даче собака. Потом сверху раздался крик. Громыхнуло, будто уронили шкаф, и Сменщица затихла.

Стас сидел за компьютером, представляя распластавшийся на полу труп соседки. Нелепая поза, посиневшие губы, стеклянные глаза. Отогнать образ не получалось, наоборот — Стас начинал чувствовать какой-то нездоровый душок. Запах старости, лекарств, умирающего тела. Стас тряхнул головой и подошёл к окну. Дождь стучал в стекло, барабанил по карнизу и размывал силуэт недостроенной высотки, что закрывала вид на город. Её уродливую тушу возводили слишком близко — казалось, до раскрашенных в клетку стен можно добросить камень. Скоро там появятся жильцы, и к звукам примкнут образы. Люди будут наблюдать друг за другом, выглядывать из-за стёкол, точно животные в террариуме… Стас поморщился. Открыл форточку пошире, запуская в квартиру свежий воздух и косую морось. К высотке качнулась стрела башенного крана, облила электрическим светом, и на секунду почудилось, будто в чёрных окнах что-то шевелится.

Бум.

Стас поднял голову на шум. Похоже, соседка пришла в себя.

Бум-бум. Бум-бум.

Звуки становились громче. Сменщица измеряла комнату шагами — слишком тяжёлыми, словно разнашивала сапоги на огромной платформе. И ковра на полу у неё не было. Топот гулял от стены к стене, дребезжала люстра под потолком. Вернулись и рыдания.

Стас вздохнул и потёр переносицу. Мёртвой Сменщица нравилась ему больше. Он пытался сосредоточиться на сайте, который должен был доделать и сдать заказчику ещё вчера, но грохот сверху этому не способствовал. Да и снизу уже чёрт знает сколько не замолкал пылесос. Шум не перемещался, как обычно, а застыл на месте. Словно пылесосили одну точку. Или специально заглушали другой звук. Потому что сквозь равномерный гул прорывалось странное «шурх-шурх-шурх». Кажется, старички скоблили стену.

Запах стал сильнее. На кухне Стас вытащил из мусорного ведра пакет с отходами, завязал горловину. Аромат был тот ещё, но беспокоил вовсе не он. И на утечку газа это не походило. Необъяснимая вонь потихоньку заполняла квартиру.

В дверь позвонили, и Стас вздрогнул. Он никого не ждал. Не прямо сейчас или сегодня, а вообще. Гостей у него не бывало, да и сам он без особой нужды квартиру не покидал. Ему хватало своей однокомнатной зоны комфорта.

Позвонили ещё раз. Одиннадцать утра, середина недели, все нормальные люди на работе. Бродить по подъезду могли разве что продавцы бесполезных товаров и впариватели ненужных приглашений. Стас вышел в коридор и, стараясь не шуметь, доковылял до двери. Прислушался. Человек снаружи звонил и в другие квартиры. Стас приник к глазку и замер. Прямо перед дверью стоял незнакомец в плаще, лицо его прятал раскрытый над головой зонт. Стас сглотнул, и этот звук вдруг показался ему чудовищно громким, настоящим пушечным выстрелом, который невозможно не услышать с той стороны. По телу пополз холодок. Стас точно знал, что никого из соседей по этажу нет дома. И не будет до самого вечера. Кажется, теперь это знал и человек с зонтом. Он больше не поворачивался к другим дверям, а ждал, когда откроет Стас. Он поднял руку к звонку, и в эту минуту в шахте загрохотал лифт. Незнакомец резко развернулся и поспешил вниз по ступенькам. Зонт он так и не сложил.

— Вот дебил, — прошептал Стас с облегчением и двинулся в комнату, когда услышал новый звук.

Кап-кап. Кап-кап. Кап-кап.

Он вошёл в ванную и влез тапками в небольшую лужицу.

— Твою мать…

На грязно-жёлтой поверхности потолка, точно ожоги на коже, набухали пузыри. Они медленно раздувались и капельками срывались на пол. Стас вытер мокрое пятно и поставил тазик под местом основной протечки. Но пузыри висели по всему потолку, будто дозревали, прежде чем просочиться в квартиру.

Теперь всё вставало на свои места. В доме прорвало трубу, вот сантехник и обходил квартиры. Стас повернул кран, чтобы услышать знакомое гудение, но в раковину ударила струя кипятка. Странно. Ему всегда казалось, что первым делом при аварии отключают воду. Тогда проблема не в трубах. Стас не слышал, чтобы Сменщица сегодня набирала ванну, да и её «поющий» кран перепутать с другим было трудно. Значит, сама она вряд ли устроила потоп. Но дом был той ещё развалюхой, а Сменщица жила на последнем этаже. Наверное, к ней могло натечь с чердака, тем более что дождь шёл третий день. Залило ведь однажды лестничную площадку.

Стас присел у тазика. Жижа на дне не была прозрачной, а напоминала ту разбавленную ржавчиной дрянь, что льётся из труб после перекрытия стояка. И знакомая вонь… Пахло не хлоркой, а затхлостью и гнилью. Стас подставил ладони под морось с потолка. Вода оказалась ледяной, точно в проруби.

Кап-кап.

Стас вернулся в комнату и выглянул в окно. Дождь усилился. Теперь высотка просматривалась будто сквозь туман. Махина строительного крана пылала прожекторами, стрела рубила валящийся с неба поток воды. А на недостроенной крыше здания стояли люди с зонтами.

Стас с трудом оторвался от этой картины. Сердце стучало сильнее обычного, покалывало кончики пальцев. Ванная. Ему нужно было сосредоточиться на ванной, потому что другие мысли сейчас не помогали, а царапали психику, уводили в дебри фантазий.

Кап-кап.

Наверху проблему никто не решал. С потолка в ванной тянулись длинные струи, точно в нём просверлили отверстия. Тазики и кастрюли закончились, тряпки промокли насквозь. Стас не справлялся. Скоро вода просочится на этаж ниже, и виноват в этом будет только он. Как ни крути, надо идти к соседке. Может, она и не в курсе, что у неё там творится.

Стас не очень-то любил людей и старался свести любое общение к минимуму. Одно дело — переписка, где всегда есть время подумать, найти нужные слова. Но решение вопросов с глазу на глаз приводило его в ступор.

Прежде чем выйти наружу, он попробовал прикинуть, что говорить. Как обращаться к соседке? На «вы» или на «ты»? Надо ли здороваться, если раньше никогда не здоровался? Не ополоумела ли она там вообще, раз носится по квартире в каких-то чугунных башмаках? Стас встал перед зеркалом в прихожей, пригладил волосы. Руки подрагивали. Вдох, выдох. Он захватил с собой мусорный пакет из кухни и выскользнул в подъезд.

Дверная ручка снаружи была влажной. Пол пересекали мокрые следы, будто бы оставленные водяным. Шлёп-шлёп-шлёп. Почему-то очень не хотелось с ними соприкасаться. Стас обошёл лужицы, взбежал по ступенькам к мусоропроводу и отворил его железную пасть. По внутренним стенкам трубы струилась вода, запах валил с ног. Стас зажал нос, и тогда из черноты раздался свист.

Стас отпрянул, выронив пакет. Свист был коротким, негромким, таким пытаются привлечь внимание конкретного человека. Иногда дом создавал иллюзии и прятал источники звуков — например, кто бы из соседей ни затеял ремонт, казалось, что сверлят и стучат именно у тебя за стеной. Не спасала даже разница в несколько этажей. Но сейчас Стас был уверен: кто-то посвистывал на дне мусоропроводной кишки.

— Эй, — просипел он в черноту и едва узнал собственный голос. Но его услышали.

Снизу засвистели громче, и… звук не пропал. Он набирал силу, сливался с эхом и не обрывался ни на мгновение, словно гудение телевизора на канале с профилактическими работами. Человек не был способен на такой долгий выдох. В трубе заскребло, застрекотало, принялось перебирать лапками, коготками. И поползло вверх. Дрожащими руками Стас запихнул пакет в жерло мусоропровода и захлопнул крышку.

Он подошёл к лестнице, перегнулся через перила и посмотрел вниз. Люди с раскрытыми зонтами стояли сплошной массой, как слипшиеся грибы. Шляпки раскачивались из стороны в сторону, сочащиеся влагой ножки под всевозможными углами врастали в пол, стены, потолок, друг в друга. Подъезд накрывало волной смрада.

Стас бросился к себе на этаж и влетел в квартиру. Вокруг было темно, будто ночью. Горели лампы, которые никто не включал. Стас сумел запереть дверь, несмотря на то, что почерневшие пальцы не слушались. Тапочки хлюпали по воде, в ванной плескалось. В квартире снизу что-то скребло потолок.

Мир за окном исчез в дожде, растворилась даже высотка. Мрак разгоняли только огни крана, который больше не походил на букву Г. Стрела извивалась и скручивалась кольцами, в кабине проклёвывалось красное, моргающее. От каркаса отделялись новые металлические отростки. Покрытые прожекторами щупальца переплетались в ливневой стене, скрежетали, блестели в неживом свете.

Стас слышал, как стучит в висках кровь, как стучит в окно тьма. Он почесал переносицу изогнутым когтем, вспоминая случай трёхлетней давности. Сел перед компьютером и оставшимися пальцами вбил запрос в поисковик. Мерно гудел системник, работал Интернет, поскрипывало кресло. Всё как обычно. Если бы ноги не срослись с промокшими тапками и кто-то не пытался вломиться в квартиру через внешнюю стену на высоте восьмого этажа.

По экрану ползли строчки старых новостей. На другом конце страны исчезла новостройка — вернее, так только показалось, потому что целый день лил сильнейший дождь, и видимость была нулевая. Другие здания района просматривались, хоть и плохо, а это — нет. Но когда непогода утихла, только что сданная многоэтажка выглядела давно заброшенной. Гигантские трещины по всему корпусу, пустые глазницы окон, обвалившиеся балконы. Запустение царило и внутри — здание будто пережило войну. Осколки ступеней и штукатурки в подъездах, копоть, выбитые двери, пожравшая стены плесень. Заселиться туда успело четыре десятка семей, никого так и не нашли.

В доме погас свет, и фотографии аномальной высотки сгинули в небытие. У Стаса остались только звуки.

Шаги наверху, шуршание снизу, движения в стенах, стрекот, свист…

Кап-кап повсюду.

Он добрался до полки и нашарил телефон. Включил фонарик, отгоняя шевелящуюся вокруг тьму. Подумав, взял из шкафа ещё кое-что. На дисплее горели три полоски сигнала, не так уж и плохо, но Стасу некому было звонить. Десяток ненужных номеров в записной книжке, третий месяц ровно сто сорок четыре рубля на счёте. Его никто не хватится. О нём никто не будет грустить.

Стас задёрнул шторы, чтобы не видеть, как снаружи накатывает чернота. Как то, что живёт в ней, оплетает дом. Внутри хлюпало и чавкало. Трескались перекрытия, хлопьями осыпалась мебель, расплавленным шоколадом стекал потолок. Вот-вот к нему провалится соседка, и тогда Стас проверит свою догадку. Он не сомневался, что не будет никаких сапог на огромной платформе.

Новые суставы, чёрная шкура, когти… Стас почти не чувствовал рук, да и не руки это теперь были. Но раскрыть зонт у него получилось.

Дом всегда был наполнен звуками, а сейчас их стало слишком много. Половину Стас уже не узнавал. Он поднял зонт над головой и стал ждать. Медленно растворяться в звуке, который всё изменил.

Кап-кап.

Кап-кап.

Кап…

Дмитрий Николов

Костюм

Иван Калитин скинул неприятно пахнущие кроссовки в прихожей и сразу бросился на кухню. Резать не было ни времени, ни сил, поэтому он выхватил из пакета ещё тёплый батон и, рухнув на хлипкий табурет, принялся жадно и бездумно кусать горбушку, время от времени отплёвываясь от зажёванного полиэтилена. Укоротив хлебобулочное на треть, он отправился в душ, где сбросил опостылевшую одежду, юркнул, матерясь, под холодную — третий месяц отключки — с ржавцой, воду. После, собрав в охапку попахивающее шмотьё, голым добежал до кровати и шмыгнул под одеяло, предварительно швырнув вещи в угол, символизирующий шкаф.

Иван так и называл эту квартиру, и вообще всё, происходящее с ним — символическое.

Символическая квартира представляла из себя комнату с обоями в струпьях, где стояла продавленная кушетка странной длины, при спанье на которой пятки свисали вниз, и тумбочка без дверцы. Единственный чистый угол в комнате, за которым хозяин следил, назывался шкафом — туда отправлялся извечный и практически единственный Ванин костюм — оранжевая кофта-кенгуру с капюшоном и линялые джинсы. Был ещё наряд выходного дня для развлечений и визитов, который лежал завязанным в кулёчек и по назначению не применялся. Домашние спортивки и майка тоже пылились в шкафу — после смены не тянуло бродить по дому, а короткие перебежки между кроватью, туалетом, кухней и снова кроватью до зимы можно было делать в трусах.

В тумбочке хранился пакет «Зоологического» печенья, а на ней, рядом с довоенным на вид дисковым телефоном, лежала книга Пикуля «Нечистая сила». На книгу Иван позарился из-за названия, но никакой мистики в ней не обнаружил. Пикуль заменял ему телевизор, о чём хозяин шутил время от времени вслух.

«Ну что — мол — показывают сегодня? Опять Пикуля передают!».

Читать у Калитина получалось обычно не дольше трёх страниц, но дело было не в бесталанности автора — усталость, огромная, накопленная, Сизифова, давала о себе знать. Глаза закатывались за веки, книжка сползала и шлёпалась на грязный пол.

На кухне мебели было чуть больше — пятнистая от сколов, как ягуар, эмалированная раковина, колченогий столик, где стояла походная электрическая плитка, и табурет. Раньше квартира, если верить фотографиям, была почти приличной, но сын арендаторши — наркет — продал всё, что можно было продать, а остальное — сломал. Оставил лишь гулкое эхо и неприятный сладковатый запах, вытравить который новый хозяин не смог — то ли ширево, то ли благовония. Зато арендная плата за квартиру была минимальной, и Ивана это полностью устраивало.

Вообще, планы у него были наполеоновские. В деревенской школе Калитин был лучшим, и отметки позволяли ему поступить если не в Москву, то в любой региональный университет. Если бы только Васька не болел… Чтобы поддерживать худо-бедно лечение младшенького, Иван и перебрался в райцентр.

Райцентр был с виду как его квартира — облупленный и Богом забытый, и не было бы смысла в его существовании, если бы местная вьетнамская диаспора не вложила деньги в заброшенный советский полиграфический комбинат. Именно туда и устроили Ивана по знакомству — не было времени на поиски вариантов поинтереснее, деньги были нужны ещё вчера.