Нет бы Оле промолчать. Но она стояла слишком близко. Да и сам факт, что Ленка Соколова могла так глупо ошибиться в расчетах, ее порядком позабавил. Настолько, что она даже не задумалась, — а могла ли Ленка, отличница, совершить такой грубый просчет? Оля еще успела подумать — вот она, твоя хваленая память, три цифры через пять минут забываешь…

Она сказала ее результат. На Ленку все смотрели с сожалением — результат-то не четверочный. И тут Ленка побелела, глаза ее расширились, она повернулась и кинулась в душевую.

Оля ничего не заподозрила. Еще покрутилась в зале, полазила по снарядам ради собственного удовольствия. А когда добралась до душевой, опешила. В скудно освещенном — электричества не было, а дневной свет едва пробивался сквозь матовый пластик окон, — помещении собралось два десятка голых женщин, кто-то рыдал в голос, и все говорили про Олю.

— Нет, вы только подумайте — надо же, какая сволочь эта Пацанчик!

— Ага, Соколова обошла ее на дорожке, так эта сучка сразу отомстила!

— Это не так! — крикнула Оля.

Но ее не услышали. Или не захотели слушать. Сквозь гомон осуждающих голосов вдруг прорвался повелительный голос, принадлежащий вроде бы Валерии:

— Да объявите вы ей бойкот, в конце концов!

Оля замерла, потеряв дар речи от такой несправедливости. Вся группа охотно подхватила брошенную идею. Девушки тут же успокоились, потянулись за полотенцами, выходили из душевой, глядя сквозь Олю. Зареванную Соколову успокаивали, а Олю просто не замечали.

Только в столовой Оля поняла весь масштаб обрушившейся на нее катастрофы. Подсела к Гале Липатовой, своей соседке по комнате, но та сказала, глядя в сторону:

— Оль, я не думаю, что ты плохая, но… Знаешь, в одиночестве в общаге не прожить. Извини, если вся группа так решила, я не попру против всех. Сядь за другой столик, не ко мне.

Оля не проронила ни слезинки. И есть ей расхотелось. Вышла на улицу, посидела на лавочке, пока не замерзла. Потом пошла в жилой корпус, поднялась в свою комнату. И обнаружила дверь запертой, свои вещи — скомканными, торопливо засунутыми в сумку. Сумка стояла посреди коридора, ее обходили, будто боялись замараться. Три Олины соседки, в том числе и Галя, за час успели поменять замок в двери, собрать ее вещи и выставить их в коридор. Оля все поняла.

Три часа в метро — ехать-то из Каширы в Дубну — Оля просидела без движения, глядя в одну точку. Не помнила, как доехала. И разревелась уже дома. Заперлась в своей комнате и рыдала безостановочно. Всю ночь. Мать стучала в дверь, братики испуганно скреблись в косяк, но потом все отстали.

А утром, помятая и серая от ночной истерики, явилась к ректорше. Написала заявление с просьбой об отчислении. Ректорша не задала Оле ни одного вопроса, и не попыталась отговорить, несмотря на то, что Оля числилась среди отличниц. Все понятно, подумала Оля, вчерашняя история стала достоянием общественности, и ректорша согласна с мнением группы. Мнение Оли никого не интересовало.

Заполняя обходной лист, Оля зашла в библиотеку. И застыла на пороге, увидев Валерию и еще нескольких девушек из группы. Отвела глаза, молча сунула библиотекарше обходную карточку. Та внесла в компьютер данные, вернула карту. Оля собралась уходить, когда услышала голос Валерии:

— Ну вот, Пацанчик решила документы забрать.

Оля развернулась, как пружина, вперив горящий яростью взгляд в лицо ненавистной крутой:

— Ты ведь именно этого и добивалась. Радуйся!

— Я? — Валерия изумилась. — Зачем? Ты мне нисколько не мешала.

— Ну да. Тем не менее, приказала объявить бойкот. И даже посоветовала выселить меня из комнаты в общаге.

Все разом замолчали. Валерия щелкнула по клавиатуре, поднялась:

— Пойдем в курилку.

Оля собралась высокомерно отказаться, тем более, что не курила. Валерия вышла, не глядя на нее — как будто ей было все равно, пойдет Оля за ней или нет. И Оля поняла: а ведь действительно, все равно. Разговор нужен не Валерии. И молча поплелась за ней в курилку.

Валерия с недоступной Оле осанкой уверенной женщины стояла, опираясь поясницей на высокий подоконник. Рядом с ней лежал красивый старинный портсигар, и Оля невпопад подумала, что Бог обделил Валерию красотой, зато компенсировал недоданное умом и вкусом.

— Бери, — кивнула Валерия на портсигар.

— Я не курю.

— Как хочешь. — Помолчала, негромко сказала: — Бойкот тебе объявила не я. Бойкот объявила Соколова. А когда спросили меня, я сказала: делайте, что хотите.

— Браво, — с горькой иронией ответила Оля.

— Знаешь, на мой взгляд, ты просто чудовищно наивная дура. Это если откровенно. Но ты мне нравишься больше, чем Соколова. И чем все эти тупые сучки, которыми набита академия. Во всей академии наберется от силы десять человек, с которыми можно иметь дело. Мне жаль, что ты уходишь.

— Вот спасибо, осчастливила на прощание…

— Думаешь, меня задевает твоя ирония? — Валерия сухо улыбнулась. От ее улыбки веяло не теплом, а властью. — Ты знаешь, что с самого первого дня, еще на курсах, пока ты восхищалась Соколовой, она настраивала против тебя и группу, и преподавателей?

Оля поперхнулась нервным смешком:

— Бред какой… Зачем ей это?

— Да я тоже не понимаю, если честно. Вы вообще меня удивляли. Обе подыхали от зависти друг к дружке.

— Я не завидовала!

— Ну, назови это по-другому, скажем, ревновала к ее успехам. Этого ты не будешь отрицать? Правильно. Ты ж тщеславна. Но знаешь, что мне в тебе нравилось? Ты не подсиживала других. Хотя я не думаю, что из врожденной доброты… Слушай, на кой черт ты ляпнула про ее результат?

— Думала, она на самом деле его забыла.

Валерия некоторое время пристально на нее смотрела:

— Может, и не врешь. Тогда она дурней, чем я ожидала. Знаешь, почему вы оказались в паре? Она все устроила. Я думала, вы помирились. У нее ж от этой оценки зависело все — средний балл в рапорте чуть выше трех с половиной. Ты не знала? Если б она получила эту четверку за бег, у нее была бы четверка и по физкультуре. И тогда она проходила бы на получение стипендии. Ты никогда ее не выдавала, и я думала, что у вас все обговорено. Когда ты брякнула результат, все решили: ты просто отомстила ей.

Оля покачала головой:

— Лер, извини, но эта легенда белыми нитками шита. Если б не авария, ей бы пришлось сдавать на тренажере, а с ним не договоришься.

Валерия расхохоталась:

— Так ты ничего не знаешь?! Да авария-то заказная! А устроил ее не кто иной, как твой Павел! Всего лишь за два часа секса!

Олю будто под дых ударили. Она побелела, резко отвернулась. Вот, значит, как… Павел так хотел переспать с Ленкой, что пошел на безумный риск и перерубил кабели питания в щитовой… Ну правильно, он же имеет допуск для работы на подстанции… Значит, он любит Ленку…

Валерия исчезла из поля зрения, потом в лицо Оле вдруг плеснула ледяная вода. Она дернулась, задохнулась — и снова увидела Валерию с пустым стаканом в руке.

— Истерики на потом отложи. Сейчас не время, — строго сказала Валерия.

— Кто… — собственный голос показался Оле чужим и хриплым. — Кто сказал, что я… что я… про Павла?

— Соколова, — Валерия безразлично пожала плечами. — Вся группа знает, что ты от него без ума. Я не разрешила трепать языками. Ни к чему.

— Она… наверное, и ему сказала?

Валерия промолчала. А Оля думала, что лучше б ей умереть на месте. Вот почему у Павла в последнее время взгляд был презрительным…

— Он… любит ее?

— Чего?! — Валерия пренебрежительно скривилась. — Любить?! Да ты откуда такая взялась? Какая любовь?! Ох, блин… Лена ему год в штаны залезть пыталась! Ну как же, самый престижный чувак академии… Она с девчонками на триста еврей[4] поспорила, что затащит его в постель. Вот тебе и вся любовь. Уж не знаю, чем она Павла соблазнила, но факты говорят сами за себя. Он же и замки в твоей комнате поменял, чтоб ты случайно не зашла, потому что в Ленкиной комнате им отчего-то не понравилось, решили в твоей. В бывшей твоей.

Слушать не было сил. Такому унижению Оля не подвергалась никогда. Значит, Лена занималась с ним сексом в ее комнате…

— Она всегда мечтала занять твое место, — грустно заметила Валерия. — Твоя комната, твоя постель, парень, по которому ты сохнешь. Знаешь, почему я на самом деле поддержала этот бойкот? Она б тебя в конце концов убила. Я видала одну такую, которая угробила свою подругу, а потом пришла к родителям убитой и попросила удочерить ее. Соколова послала несколько стихотворений в “Курьер”, подписавшись “Ольгерда Мальчик”. Все, кстати, решили, что автором этого бреда являешься ты. Так что для тебя лучший выход — уйти из Академии.

Оля сидела на корточках у стены, сжав виски ладонями.

— Тебе есть куда податься?

— К родителям.

— Далеко?

— Дубна.

— А в Кашире есть у кого остановиться до утра?

Оля отрицательно покачала головой. На колени упали ключи вместе с адресной карточкой:

— Держи. Это моя квартира. Жратва какая-то в холодильнике есть, не стесняйся. Располагайся как дома. Я приеду часов в пять.

Дверь с легким скрипом затворилась. Оля сидела, уставившись взглядом в пространство. Резкий звон заставил ее подпрыгнуть. Оказалось, свалились ключи. Надо же, от кого не ожидала помощи, так это от Валерии. Однако размышлять, с чего это надменная Валерия взялась ее опекать, не было ни сил, ни желания.

* * *

13 октября 2082 года, вторник

Московье — Селенград

— Царев, ты?

— Батюшки, какие люди! Лерка, бессовестная, совсем обо мне забыла? Нет, ну неужели трудно звонить почаще?

— Нет времени. Мне надо пристроить девчонку.

— Радость моя, ради тебя я готов на все. Какой курс?

— Первый. Только начались занятия.

— На первый… На топливную химию. Устроит?

— А чего получше? На военку?

— На военку группы переполнены.

— После сессии все равно ж процентов двадцать вылетит.

— Ну, оно, конечно, да… Только чтоб кого-то подсадить в группу сейчас, требуются основания. Например, показания для работы в Службе. У нее есть что-нибудь для нас?

— Я откуда знаю?! У меня нет даже примитивной аппаратуры! Бери ее к себе и ищи, сколько влезет.

— Ну ладно, ладно. Я попробую что-нибудь сделать. Ты с ней говорила?

— Да, она очень хочет к вам.

— Лады. Когда ждать ее документы?

— Через пять минут.

— Тогда позвони еще разок через три часа после отправки.

* * *

13 октября 2082 года, вторник

Московье — Селенград

— Ну?

— Баранки гну.

— А ты с чего такой довольный, Царев?

— Люблю быть всемогущим.

— Надо понимать так, что ты ее на военку пристроил?

— Ну да. Там двое — кандидаты на вылет уже в течение ближайших недель. Это не повод, кстати, подсовывать мне второго переведенца на еще одно свободное место. Оно не свободное, потому что группы переполнены.

— Царев, ты чего оправдываешься? Я что-нибудь про второго говорила?

— Да я так… В общем, документы секретарю я уже отослал, место в общежитии забронировал. И заказал билет на вечерний рейс, оплата от Академии, как обычно. Насколько я помню, вылет в двадцать ноль-ноль по вашему времени. Успеешь ее проводить?

— Главное, чтоб ты не опоздал встретить.

* * *

13—14 октября 2082 года

Московье — Селенград

От квартиры Валерии Оля ожидала всего, кроме ощущения тепла и уюта. Она готовилась к тому, что увидит хоромы, обставленные по последнему слову холодной офисной моды, к тому, что мебель будет — сплошное стекло, зеркала и металл. Или наоборот: предельно аскетичная обстановка. От властной Валерии этого можно было ждать.

А увидела две малюсенькие комнатки и кухоньку, застеленные коврами. Мебели мало, вся — очень старая и деревянная. Полочки с ручной резьбой, все подоконники заставлены узамбарскими фиалками разных цветов. И — мягкие игрушки. Плюшевые звери были повсюду, сидели на полках между триграфиями и цветочными горшками, облепили подлокотники двух кресел и кушетки, делили с Валерией кухонный стол, а забавная красная медведица с пышным бантом жила на углу монитора. Оля невольно улыбалась этому зверинцу, осторожно гладила тщательно расчесанный искусственный мех и думала, что Валерия наверняка и спит с игрушками. Надо же, кто бы мог подумать, что Валерия любит игрушки и домашние цветы?!

Есть не хотелось, Оля забралась в душ. Здесь тоже жили звери, но резиновые. И на подставке для тапочек стояли шлепанцы в форме собачьих голов, с ушами, глазами и носами.