Она не ответила, возможно поняв, что меня тоже насторожило их присутствие возле станции. По существу, это означало, что поезда продолжали ходить, но под контролем военных. Мы подошли к ограждению и я заговорил с лейтенантом. Он был вежлив и согласился помочь. Я заметил на его рукаве полоску ткани с вышитой надписью "Верые отступники". Интересоваться ее смыслом я не стал.

– Можно отсюда добраться поездом до Лондона? – спросил я.

– Это возможно, – ответил он, – но поезда ходят не часто. Вам придется навести справки в здании вокзала, сэр.

– Мы можем пройти?

– Конечно.

Он кивнул двум солдатам и те открыли для нас проход в заграждении. Я поблагодарил офицера и мы направились к кассе.

За стеклом сидел гражданский служащий в обыкновенной форме Британских железных дорог.

– Мы хотим попасть в Лондон, – сказал я. – Можете вы сказать, когда будет следующий поезд?

Он наклонился над стойкой, приблизил лицо к стеклу и посмотрел сквозь него на нас.

– Вам придется ждать до утра, – сказал он. – Здесь можно попасть на поезд, только если за сутки заказана его остановка.

– Вы хотите сказать, что поезд здесь не останавливается?

– Именно так. Если кто-то не пожелает его остановить. Вы должны позвонить на станцию отправления.

– Но нам надо уехать срочно.

– Вы должны позвонить на станцию отправления.

– Уже слишком поздно просить об остановке сегодня? – спросил я.

Он важно кивнул:

– Последний поезд проследовал час назад. Но если вы сейчас же приобретете билеты, я позвоню на станцию отправления вместо вас. Одну минуту.

Я повернулся к Салли:

– Послушай, любовь моя, нынче ночью нам снова придется спать в палатке. Не возражаешь? Ты слышала, что сказал этот джентльмен.

– Хорошо, папа. Но мы наверняка поедем завтра домой?

– Да, конечно.

Служащему я сказал:

– Сколько за билеты?

– По девяносто пенсов за каждый, пожалуйста.

Я вытащил из кармана остававшиеся у нас деньги и пересчитал их. У нас было меньше фунта.

– Могу я заплатить завтра? – спросил я.

Он отрицательно покачал головой:

– Необходимо заплатить вперед. Хотя если у вас с собой недостаточно денег, я могу взять задаток, а остальное вы заплатите завтра.

– Этого хватит?

– Так и быть. – Он бросил мелочь в ящик кассы, набрал полученную сумму на кассовом аппарате и протянул мне полоску бумаги с отпечатанным текстом. – Принесете мне ее завтра вместе с остальными деньгами. Поезд будет около одиннадцати до полудня.

Я взглянул на полоску бумаги. Это была просто расписка в получении денег, а не билет. Я поблагодарил и мы пошли к выходу из вокзала. Начинало моросить. Я слабо представлял себе, каким образом к утру добуду денег, но с мыслью о том, что их придется украсть, я уже почти смирился.

Возле заграждения тот же молодой лейтенант кивнул нам.

– Только завтра? – с состраданием в голосе произнес он. – То же самое случается здесь с массой людей. Вы беженцы?

Я подтвердил его догадку, хотя прежде избегал распространять это понятие на нас.

– В Лондоне у вас будет все в порядке, – продолжал он. – Наших там масса, они уже наводят порядок.

Он назвал мне адрес организации в Лондоне, которая пытается подыскать жилье для бездомных. Я записал и поблагодарил его. Лейтенант выразил озабоченность по поводу предстоявшей нам ночи ожидания.

– Я мог бы устроить вас на ночлег, – сказал он. – Прежде мы это делали. Но теперь кое-что изменилось. Нынче ночью мы уходим отсюда. Как вы устроитесь?

– У нас есть туристское снаряжение, – ответил я.

– О, тогда все в порядке. Но на вашем месте я ушел бы отсюда как можно дальше. Мы получили приказ отходить. Националисты всего в нескольких километрах отсюда.

Я еще раз поблагодарил его и мы пошли. Нам с Салли польстили его радушие и явное желание помочь. Но сказанное им возродило чувство тревоги и я решил учесть его предостережение. Мы удалились от станции километров на пять к югу и только тогда стали искать место для лагеря. Наконец выбрали склон невысокого холма, с трех сторон окруженного лесом.

Лежа в одной палатке, мы слышали звуки артиллерийской канонады, над нашими головами ревели реактивные самолеты. Всю ночь в северной стороне полыхали вспышки взрывов. В полукилометре от нас по дороге маршем прошли войска, в лесу позади разорвался шальной снаряд. Салли жалась ко мне, я пытался ее успокоить. Артиллерийская пальба была непрерывной, взрывы снарядов звучали либо очень близко от нас, либо совсем далеко. Время от времени мы слышали ружейную стрельбу и человеческие голоса.

Утром снова пошел мелкий дождь, вокруг стало тихо. Не желая шевелиться, словно боясь, что стоит нам тронуться с места и весь этот ужас возобновится, мы с Салли не вылезали из палатки до самого последнего мгновения. В десять часов, наскоро упаковав вещи, мы отправились на станцию. Добрались незадолго до одиннадцати. Солдат не было. Здания вокзала тоже, рельсы в нескольких местах искорежены. Мы смотрели на руины, оцепенев от ужаса. Расписку я потом выбросил.

Вечером нас схватил отряд афримских сил. Состоялся наш первый допрос.

Мы с Изобель лежали в темноте. На полу. В комнате этажом выше спали ее родители. Они не знали, что я в доме. Хотя я им нравился и они поощряли наши свидания с Изобель, известие о том, чем я пытаюсь заниматься в их гостиной, вряд ли могло доставить им удовольствие.

Шел четвертый час ночи, важнее всего было не наделать шума.

Я снял куртку и рубашку.

На Изобель уже не было платья, комбинации и бюстгальтера. К этому времени наши отношения достигли такого развития, что во время поцелуев она позволяла снимать с нее почти всю одежду и ласкать груди. Прикасаться к нижней части ее живота мне не позволялось никогда. Большинство девушек, с которыми мне приходилось иметь дело раньше, относились к сексу без предрассудков и явное отсутствие к нему интереса у Изобель ставило меня в тупик. Сначала ее сдержанность подхлестывала меня, но Изобель продолжала вести себя по-прежнему и теперь у меня начинало создаваться впечатление, что она действительно боится секса. Хотя мой первоначальный интерес к ней носил почти исключительно сексуальный характер, чем больше мы узнавали друг друга, тем больше она мне нравилась и мой натиск раз от раза становился все более нежным. Сочетание ее физической красоты и житейской неотесанности постоянно восхищало меня.

После многочисленных серий поцелуев и продолжительных ласк я лег на спину и стал направлять руку Изобель, ладонь которой легонько поглаживала меня по груди и животу. Она ласкала мое тело не без удовольствия и мне хотелось, чтобы рука скользнула под брюки и потрогала пенис.

Рука двигалась все ниже, пока не стала упираться в пояс брюк. Ее пальцы случайно попали под ткань и сразу же притронулись к кончику пениса. Очевидно не подозревая о подобном проявлении моего возбуждения, он мгновенно отдернула руку, отвернулась от меня, но продолжала лежать, дрожа всем телом.

– В чем дело? – шепнул я, спустя минуту или две, зная что не получу ответа и не сомневаясь, что последует дальше. – В чем дело?

Она молчала. Через некоторое время я положил ей на плечо руку. Кожа была холодной.

– В чем дело? – шепнул я снова.

Она все еще не отвечала. Несмотря на происшествие, эрекция не проходила; травма, причиненная ей, меня не тронула.

Прошло еще какое-то время и она снова подкатилась ко мне. Лежа на спине, Изобель взяла мою руку и положила себе на грудь. Как и плечо, она была холодна. Сосок сморщился и стал бугристым на ощупь.

– Давай, – сказала она, – сделай это.

– Сделать что?

– Ты знаешь. То, что тебе хочется.

Я не шелохнулся; просто продолжал лежать, не снимая ладони с ее груди, не желая делать никакого определенного движения – ни того, о чем она говорила, ни попытки убрать руку.

Не услышав от меня ответа, она снова схватила мою руку и втиснула ее в развилку ног. Второй рукой сдернула с себя трусики и положила мою руку на свой лобок. Я ощущал тепло мягкой плоти. Изобель затряслась.

Я сразу же набросился на нее. Это было болезненно для нас обоих. И удовольствия не доставило. Мы производили очень много шума; так много, что я боялся, как бы не услыхали ее родители и не пришли посмотреть, в чем дело. Во время оргазма пенис выскользнул и половина семени оказалась на полу.

Я постарался побыстрее отодвинуться от нее. Какая-то часть меня не хотела признать, что мой сексуальный опыт обернулся лишь юношеской неопытностью, которая столкнулась с безразличием невинности; другая моя часть неудобно скорчилась на полу, не желая шевельнуться…

Первой шелохнулась Изобель. Она встала и включила неяркую настольную лампу. Я взглянул на нее. Это стройное молодое тело обнаженным я видел впервые; оно тоже впервые в жизни обнажилось для познания таинства секса. Изобель натянула на себя одежду и ногой пододвинула ко мне мою. Я оделся. Взглядами мы не встречались.

На ковре, где мы лежали, осталось небольшое влажное пятно. Мы попытались ликвидировать его с помощью бумажных салфеток, но малозаметная грязь все же осталась.

Я готов был уйти. Изобель подошла ко мне и шепнула на ухо, чтобы я вывел мотоцикл на дорогу, не заводя мотор. Потом поцеловала меня. Мы договорились встретиться в следующий уикенд. Выходя в коридор, мы держали друг друга за руки.

Ее отец сидел на нижней ступеньке крыльца. Он был в пижаме. Выглядел утомленным. Когда мы проходили мимо, мне он ничего не сказал, но крепко схватил Изобель за запястье. Я уехал, заведя мотоцикл прямо у дома.

Мы не использовали никаких противозачаточных средств. Хотя Изобель сразу не забеременела, это все равно случилось за несколько недель до нашей свадьбы. После первого раза мы занимались сексом при любом удобном случае, но, насколько мне известно, до оргазма она доходила редко. За время ее беременности наша сексуальная зависимость друг от друга поубавилась и после рождения Салли я стал интересоваться другими женщинами, которые давали мне то, что не могла дать Изобель.

В минуты благодушия я бывало бросал на Изобель взгляд как бы издалека, снова видел ее в бледно-голубом платье, любовался юной прелестью ее лица и меня охватывало горькое сожаление.

Мне казалось, что чем больше дней отделяло нас от похищения наших женщин афримскими солдатами, тем упорнее становились мои поиски, тогда как у других мужчин это стремление убавлялось. Я непрестанно задавался вопросом, направлены наши блуждания всецело на поиск безопасного места для лагеря и приемлемого источника получения продуктов питания, или мы все еще преследуем цель отыскать женщин.

Вспоминали о них все реже и реже, а после посещения публичного дома Августина временами все выглядело так, будто их никогда с нами не было. Но о том, что с ними могло произойти, мы были вынуждены снова вспомнить на следующий день после встречи с афримскими партизанами.

Мы подошли к группе домов, которые были отмечены на карте, как деревушка под названием Стоуфилд. На первый взгляд это место ничем не отличалось от сотен других, через которые нам приходилось проходить.

Наша группа приближалась к деревушке с обычными предосторожностями на случай возможности немедленного отступления, если она окажется забаррикадированной.

О том, что баррикада когда-то была, стало ясно по куче булыжника на дороге возле первого дома. Однако камни были разбросаны по сторонам, открывая проход, достаточный для грузового автомобиля.

Обследовав пространство за бывшей баррикадой, мы с Лейтифом нашли несколько десятков стреляных гильз.

За полчаса мы осмотрели каждый дом и нам стало ясно, что жители эвакуировались. В нескольких домах обнаружились консервы и мы пополнили наши запасы.

Началось обсуждение догадок о людях, совершивших налет на деревню. Возможно большинство из нас судило предвзято, полагая, что это дело рук афримов, но наш опыт подсказывал, что они именно так действуют против небольших поселений, если натыкаются на баррикады.

Что сталось с жителями, сказать было трудно. Позднее, когда мы снова обшаривали дома, чтобы выбрать получше место для ночлега, кто-то стал сзывать к себе остальных.

Мы с Лейтифом подошли первыми. Едва увидев обнаруженное разведчиком, Лейтиф крикнул остальным подождать внизу. Мне он дал знак остаться.

В верхней комнате лежали тела четырех белых женщин. Все четыре были обнажены и изнасилованы. Сердце учащенно забилось, как только я увидел их, потому что именно такой представлялась мне судьба Салли и Изобель. Через две-три секунды я понял, что никогда не видел этих женщин, но и после этого еще несколько минут сердце готово было выскочить из грудной клетки.

Первая тревога повергла меня в шок, затем превратилась в злобу. Все женщины были молоды и привлекательны. Смерть каждой наступила после долгой агонии: выражение муки осталось на их лицах. Руки и ноги всех четырех были связаны, они явно до последней минуты жизни стремились вырваться из пут.

Совершившие насилие мужчины изуродовали их тела штыками или ножами, нанеся множество ударов в область гениталий. Весь пол был залит кровью.

Мы с Лейтифом посовещались, что делать. Я предложил сжечь тела, но ни один из нас не испытывал желания взяться за вынос тел. Лейтиф сказал, что можно спалить дом. Он стоял достаточно далеко от ближайших к нему и казалось маловероятным, что огонь перекинется на другие дома.

Мы спустились вниз и рассказали остальным. Двоим стало дурно, всех без исключения стошнило. Предложение Лейтифа было принято и через несколько минут дом превратился в факел.

Лагерь мы устроили на другом конце деревушки.

По множеству причин я был одним из немногих мужчин, работавших в цехе резки тканей. Несмотря на законодательство о равной оплате труда, принятом в последние месяцы перед приходом к власти Трегарта, оставалось еще очень много видов работы, которая выполнялась исключительно или почти исключительно женщинами. Резка рулонов ткани на штуки – одна из таки работ.

Коллег моего пола было всего двое – старина Дейв Харман, пенсионер, который приходил по утрам подметать пол и готовить чай, и юноша по имени Тони, пытавшийся флиртовать с молодыми женщинами, но они все относились к нему, как к неоперившемуся птенцу. Я так и не смог определить его возраст, но парню было не меньше двадцати. Как он попал на эту работу, я не знал. Между нами установилось некое мужское взаимопонимание, объединявшее в противостоянии вульгарности женщин.

Мои личные отношения с работницами раз и навсегда приобрели приемлемую форму, как только удалось преодолеть трудности их новизны.

Значительное их большинство думали, например, что я поставлен неким надзирателем над ними или контролером. Когда бы я ни пытался заговорить, наталкивался на холодную вежливость. Моя хорошо поставленная дикция лектора колледжа мало могла помочь установлению с ними нормальных отношений. Как только я догадался о вероятной причине трений, мне с болью в сердце пришлось разъяснить женщинам свое истинное положение в этом цехе резки тканей. Атмосфера вокруг меня сразу же значительно потеплела, хотя одна-две женщины продолжали держать дистанцию. Через несколько недель от былой напряженности не осталось и следа и к моему присутствию в цехе стали относиться с благосклонностью.

Вместе с ослаблением напряжения возрастала вульгарность их поведения.

До этого момента моей сравнительно обособленной жизни – обособленной в том смысле, что мне не приходилось бывать в гуще рабочего люда, – я жил с уверенностью, что женщины более сдержанны во всем, что касалось секса. Не исключено, конечно, что в национальном масштабе развивалась ситуация, которая побуждала к ослаблению морали, как реакции на новые репрессивные законы, или дело было просто в том, что эти женщины знали одна другую многие годы и были продуктом одной и той же среды. Как бы там ни было, любой трудовой день не обходился без непристойностей, отвратительных шуток и многочисленных прямых или косвенных упоминаний наших с Тони половых органов. Тони рассказал мне, что незадолго до моего появления в цехе одна из женщин полушутя-полувсерьез расстегнула молнию на его брюках и попыталась запустить внутрь руку. Говорил он как бы между прочим, но я не сомневался, что огорчения этот случай ему не доставил.

На резке тканей работало несколько цветных женщин. По мере усиления напряженности афримской ситуации я мог наблюдать за изменением их реакции на происходившие события. В цехе было пять индианок или пакистанок и семь негритянок. На первый взгляд их поведение заметно не менялось, хотя во время особенно агрессивных подшучиваний над нами было заметно, что эти женщины помалкивают.

В тот период у меня было заведено съедать во время ленча бутерброды, которые Изобель давала мне с собой. Отчасти мы пошли на это в целях экономии, а отчасти по той причине, что качество пищи в общественных столовых значительно ухудшилось.

Я видел, что компания не получает того количества заказов, какое имела прежде; соответственно рабочая нагрузка на наш цех уменьшалась. При вводимых правительством ограничениях за сокращение штатов взимались огромные финансовые штрафы, поэтому наши трудовые ресурсы оставались прежними. Вскоре после моего прихода в цех перерывы на ленч увеличились с полутора часов до двух, а ко времени первых расколов в вооруженных силах удлинились еще на полчаса. Нашими работодателями поощрялся отпуск по болезни, однако после объявленного правительством временного прекращения выдачи пособий от Министерства здравоохранения отсутствие на работе по болезни стало редкостью.

Появилась необходимость находить способы праздного времяпрепровождения в обществе друг друга.

Из дома стали приносить настольные игры и колоды игральных карт. Некоторые женщины брали на работу шитье или вязанье, другие писали в этот долгий перерыв письма. Я использовал свободное время для чтения, но вскоре обнаружил, что если стану слишком злоупотреблять этим при тусклом освещении цеха, то причиню вред зрению. Раз или два некоторые женщины гурьбой отправлялись по магазинам, но превращение таких походов в норму поведения считалось рискованным.

Не знаю, как это началось, но несколько женщин собирались на перерыв возле раскладочного стола и, сгрудившись тесным кружком, устраивали импровизированный спиритический сеанс с самодельной планшеткой. Я впервые понял это, когда однажды стал прогуливаться по соседнему складу, чтобы немного размять мышцы. В качестве планшетки-указателя они пользовались перевернутой донышком вверх пластмассовой стопкой, а буквы алфавита были нацарапаны на клочках бумаги, разложенных по кромке стола.

Одна пожилая женщина задавала вопросы в пространство, а стопка давала ответы по складам, двигаясь под воздействием напряженного давления кончиков пальцев семи участниц на крышку стола. Некоторое время я завороженно наблюдал за происходившим, не в силах определить, действительно ли стаканчик движется независимо от воли этих женщин. Раздосадованный тем, что мне так и не удалось установить это, я отошел от них.

В дальнем конце склада за рулонами ткани я наткнулся на Тони и девушку, с которой он работал. Хотя оба были в одежде, они лежали в нормальной позе полового совокупления, а его рука была у нее под платьем на одной из грудей. Ни он, ни она меня не заметили.

Когда я повернул обратно, из группы собравшихся возле спиритического стола раздалось несколько громких голосов. Одна женщина-негритянка вырвалась из кружка и побежала в цех резки. Через несколько секунд я услыхал ее громкий разговор с подругами, а потом чей-то плач.

К концу следующей недели все цветные женщины оставили фирму.

Уже наступила ночь, а дом все еще горел; на сотню метров от него все пылало оранжевым светом. Настроение группы неуловимо изменилось. Для меня – я осмеливался предполагать, что и для остальных тоже, – зверское изнасилование четырех молодых женщин стало наглядным воплощением судьбы похищенных у нас. Одно дело – воображать жестокость, совсем другое – быть ее свидетелем.