Наш человек в Киеве

— Дадим-дадим, вдвое ниже будет вам все — и проживание, и стирка, и уборка, и охрана, — затянула Алена Григорьевна перечисление своих платных услуг, но я прервал ее кивком.

— Я согласен, спасибо. Мне надо идти.

— А куда? — спросила она меня вдруг с какой-то сельской простотой.

Было ясно, что она хочет понять, кто я такой, и зачем приехал в Киев. Но ведь я так и не продумал нормальной легенды — версия с зубами мне вдруг показалась совсем неубедительной для этой чуткой, видавшей виды женщины.

— Я — физик-ядерщик, приехал сюда по делу государственной важности, — вспомнил я свою вузовскую специальность.

— С нашими государственными людьми будете встречаться? — всплеснула она руками.

— Да, но это неофициально, — сообщил я с максимально суровым выражением лица.

— Вот я всегда говорила, что все эти ссоры между Россией и Украиной только для виду. А на самом деле мы сотрудничаем, правда ведь? Вы не подумайте на всех, я русская, дети мои русские, да мы тут все русские, нет у нас никакой злобы к русским, откуда, ведь мы сами русские…, — затараторила она обрадованно, и я не стал ее ни в чем разубеждать, а просто пошел наверх по лесенке из этого темного полуподвала, помахав вниз на прощание свободной рукой.

Я дошел до первой попавшейся «Пузатой хаты» (сеть дешевых киевских столовых), и пока завтракал там, размышлял, не свалял ли я дурака со своей легендой. Пойдет ли Алена Григорьевна в местное гестапо сразу или немного подождет.

Допив компот, я пришел к выводу, что она сообщит обо мне только по истечении сроков моего проживания, то есть, как минимум, через две недели, иначе потеряет кучу денег. А никакое гестапо возмещать чужие убытки никогда не будет.

Выходя из столовой, я увидел у стены знакомую лохматую скотиняку. Рыжая дворняга, скорбно ссутулившись, сидела у дверей, положив грустную морду на банку с мелочью. Банка была привязана к лохматой груди желто-синими лентами, еще несколько таких ленточек украшали туловище пса в самых неожиданных местах от передних лап до хвоста.

На моих глазах сердобольная бабушка, выходя из столовой, потянулась к банке, бросив туда несколько монет. Дворняга не шелохнулась, только сделалась совсем несчастной, и тогда бабушка полезла в кошелек. Выудив оттуда несколько бумажек, она стала искать среди них самую мелкую, одногривенную, когда рыжая морда вдруг метнулась с места вертикально вверх, как кобра, цапнула в зубы несколько банкнот прямо из неловких морщинистых рук, после чего пулей понеслась по Крещатику, петляя между прохожих точь-в-точь как умная самонаводящаяся ракета уходит от ракет ПВО.

— Ах ты, гадина какая! — завопила потрясенная бабушка, бросившись вслед за дворнягой на удивление энергично, будто всю жизнь только и бегала за собаками, ворующими деньги.

— Стой, скотиняка! Держите ее, люди добрые! Держите ее!

Бабушка утряслась за собакой куда-то в сторону Майдана, а я неторопливо пошел в противоположную сторону, по дороге размышляя о вероятности встретить двух разных рыжих дворняг- попрошаек в одном городе.

Дом учителя на улице Владимирской оказался типовым домом культуры, которых в Советском Союзе было по одному проекту понастроено несчитано от Одессы до Магадана.

Несмотря на ожидаемый официоз, мероприятие неожиданно привлекло огромное количество народу — уже на подходе к зданию во дворах клубились толпы чубатых хлопцев и тетеньки в распахнутых пуховиках — чтоб было видно вышиванку. Мелькали также граждане с гитарами, дудками и даже лютнями, насколько я мог опознать этот редкий музыкальный инструмент.

При входе в здание никто вопросов не задавал, но после гардероба я увидел посты охраны из добрых молодцев с чубами и дубинками наперевес возле каждой из дверей, ведущей в актовый зал.

Понаблюдав за ними с минуту, я понял, что молодцы не спрашивают документы или приглашения, но строго оценивают публику по внешнему виду. Так, длинноволосого юношу в обтягивающих джинсах и такой же приталенной кофточке, да еще в розовых очках и с тоннелями в каждой мочке, обозвали хипстером и прогнали переодеваться.

Я вытащил камеру из сумки, положил штатив на плечо, выпятил свою многострадальную челюсть вперед и пошел к ближайшей двери.

Молодцы безропотно расступились, а один даже придержал дверь, чтоб мне было удобно заходить в зал со штативом.

В зале на узкой площадке перед сценой уже выстроилась шеренга телекамер, и операторы оттуда смотрели на меня отнюдь не дружелюбно.

— Ты откуда тут взялся, людина? — с неожиданной злобой спросил меня ближайший коллега, огромного роста громила в красных шароварах, красно-белой вышиванке и с чубом размером с гребень динозавра. — Семь камер только аккредитовали, для тебя тут места нет, ты же видишь…

— Ну, парни, я втиснусь аккуратно, не помешаю, — с максимальным дружелюбием предложил я, осторожно расставляя штатив и навешивая на него камеру.

— «Парни», — передразнил меня мой чубатый собеседник. — Ты москаль, что ли?

— Почему москаль, я не москаль, я вовсе не москаль, — бормотал я вполголоса, как заклинание, продолжая установку и настройку камеры.

— Потому что правильно говорить «хлопцы». А «парни» говорят только москали.

Я решил теперь вообще помалкивать, но публика в зале собиралась долго, и операторы скучали.

— Ты на кого работаешь? — снова спросил меня все тот же разговорчивый громила.

Я было покрылся испариной, но потом до меня дошло, что вопрос невинный — меня всего лишь спрашивают, на какое издание я работаю.

— Болгарское радио «Авторевю», — отозвался я как можно более равнодушным голосом. Накануне я нашел в Сети единственную в Болгарии крупную радиостанцию, сайт которой закрылся на реконструкцию на полгода. Поэтому они вещали только в оффлайне, и мне показалось логичным нарисовать себе удостоверение с логотипами именно этой станции и со своим именем.

— А на хрена снимать видео для радиостанции? — снова удивился не в меру любопытный сосед.

— В радиопередачах заказчики ставят только звук, конечно. Ну, а вообще они еще и продают мое видео коллегам, кому оно требуется, — рассказал я свою легенду, слегка запинаясь.

— Херню ты какую-то несешь, — подытожил громила, разглядывая меня с нехорошим интересом.

— Почему?

— Потому что, чтобы писать нормально звук, ты сейчас должен отнести на сцену и в президиум по радиомикрофону, как минимум. Или прокинуть туда проводной микрофон. А ты тут пишешь с пятидесяти метров какое-то говно строго с «пушки» и думаешь, что я идиот, да?

— У меня украли весь звук, — со скорбной физиономией объяснил я. — Номер ночью обнесли, оставили только камеру, потому что я ее под подушкой хранил. — Придется заказчику брак отправлять, а что делать?

На мое счастье, на сцену вышли музыканты — близнецы моего соседа, потрясая чубами и шароварами, заиграла громкая музыка, и разговаривать стало невозможно.

Музыканты сыграли сразу три украинских народных песни подряд, но публику в аудитории это ничуть не утомило. Напротив, многие зрители вставали с мест и бешено аплодировали после каждой песни, то ли выпрашивая повторное исполнение, то ли демонстрируя патриотизм.

Потом к трибуне вышел Юрий Сиротюк. Я узнал скандального депутата из телевизора, хотя сейчас, в отличие от своего телевизионного образа, он был одет цивильно — джинсы, пиджак, обычная сорочка без патриотической раскраски. Но этот свой скромный вид депутат тут же компенсировал необычайно агрессивной речью:

— Я не понимаю, как на втором году войны кацапоязычное быдло ходит тут и разговаривает по-русски. Я не понимаю, как может «вата» говорить: «Давайте перейдем на русский». И мы победим Путина? Эта война — за украинскую политику. Пока мы не станем разговаривать на своей земле только на мове, пока будем вести себя как диаспора, пока будем позволять лишним — неважно, какие они, Аваков или Саакашвили — руководить на нашей земле, порядка, мира и справедливости не будет. Надеюсь, что мы выиграем две эти войны — войну за отвоевание украинцами Украины и… Слава Украине!..

Музыканты на эмоциях вскочили со своих стульев и начали стоя играть на лютнях и гитарах что-то бравурное, маршевое, отчетливо напоминающее Wenn die Soldaten.

— Україна первише всього! — заорали музыканты со сцены, и этот клич слился в могучее: «Слава!», которое, в свою очередь, преобразилось в звонкое «Хайль!», эхом прокатившееся по залу от стены до стены.

Скажи я хоть слово по-русски, меня бы немедленно, думаю, забили бы этими самыми лютнями и гитарами.

Я не стал дожидаться перерыва, выключил камеру, быстро сложил штатив и удалился прочь, с максимально озабоченным видом поглядывая на часы.

Глава третья

Посещение Дома учителя мне очень не понравилось. Было ясно, что я совершаю ошибку за ошибкой, и все это кончится быстрее, чем я предполагаю. Не видать Алене Григорьевне моих денег даже за две недели, если я тут буду так глупо ошибаться.

Для начала мне следовало действительно купить выносной микрофон — ведь если я работаю для радио, хоть бы и болгарского, хороший звук для меня должен быть обязателен.

Но даже эта задача оказалась непростой — среди множества специализированных магазинов, торгующих в Киеве подобной техникой, две трети оказались закрыты. На витринах у них висели разнообразной формы, но одинакового содержания таблички: «Аренда».

Наконец, в каком-то крупном торговом центре я нашел приличный радиомикрофон, но он стоил совершенно безумных денег, которые я был не готов платить даже ради такого важного дела, как убедительная легенда. Кончилось все тем, что я купил двадцатиметровый шнур и обычный микрофон на подставке. На подставку для микрофона с двух сторон наклеил распечатанные загодя логотипы радио «Авторевю», еще один лого приспособил на саму камеру. С учетом удостоверения на болгарском и английском языках, висевшего у меня на шее, я теперь ничуть не напоминал ненавистного аборигенам москаля, и это меня немного успокаивало.

Все время, пока я бродил по киевским магазинам, мне не давала покоя одна мысль. Как так может быть, что подавляющее большинство простых людей в частных разговорах со мной убедительно говорят о том, что не хотят разрыва с Россией, но при этом политики, которых эти люди, якобы, выбрали, яростно требуют не просто разрыва отношений, а полноценной войны с Россией?

Это выглядело какой-то шизофренией, раздвоением национального сознания. Добавляло красок в эту шизофрению и другое обстоятельство — по телевизору и на официальных мероприятиях все говорили строго на украинском языке или на суржике. При этом в частных беседах повсюду — на работе, в магазине, в кафе — все без исключения говорили на русском.

Это был какой-то театр, где все актеры старательно играли свои роли, но перед кем они так старались, я еще не понимал.

В конце концов, любопытство взяло вверх над осторожностью, и я решил провести опрос на эту тему прямо на улицах Киева. Кроме того, я бы уверен, что такой опрос станет хитом в Рунете, и директор агентства хотя бы на время перестанет упрекать меня в тунеядстве и разгильдяйстве.

Я вернулся на Крещатик, установил штатив и поставил камеру так, чтобы в кадре был виден Майдан и разные узнаваемые киевские здания. Размотал свежекупленный провод, взял микрофон с болгарскими наклейками и, бодро улыбаясь, отважно шагнул в сторону первого своего в Киеве респондента — симпатичной молодой девушки. Она неспешно вышагивала своими длинными ногами мимо витрин и всем своим видом показывала, что свободного времени у нее просто завались.

— Добрый день, вас беспокоит болгарское радио «Авторевю». Не ответите нам на такой вопрос: как вы считаете, нужно ли Украине восстанавливать нормальные отношения с Россией? И если да, почему ваши политики считают иначе?

Девушка поначалу ответила мне на улыбку, но, вслушавшись в вопрос, вдруг отскочила от меня, как от прокаженного.

— Я с москалями на такие темы не разговариваю! — обойдя широким полукругом мой штатив с камерой, она быстро зашагала прочь. Вот так заторопилась вся сразу.

Я смотрел ей вслед с изумлением, не понимая, что во мне вызвало такую реакцию. Да, с зубами у меня не очень, улыбка пока не голливудская, но те же два потерянных слева и справа зуба можно увидеть, только когда специально показываю, так-то дефекта не видно. Но ведь что-то во мне явно пугало добропорядочных киевлян.

Следующей жертвой стал седой высокий мужчина в потрепанном плаще из 90-х годов, красивый и уверенный, а-ля Ален Делон. Он оказался разговорчивей и откровенней:

— Ты москаль, что ли? Здесь такие вопросы только ваши задают.

— Но как бы вы ответили на этот вопрос?

— Никак. Я тебе отвечу, а ты потом это покажешь по своему телевизору. И что будет потом? Я человек серьезный, у меня бизнес.

— А что будет потом?

— Да ты дурак совсем, москалик. Или блаженный. Или прикидываешься, я вот тебя не пойму…

До меня вдруг дошло, что он просто боится отвечать на камеру. И длинноногая девушка тоже боялась, но прятала свой страх за деланной агрессивностью.

Я опустил камеру и тут же услышал от своего седого респондента обстоятельный разбор ситуации на Украине.

— Война простым людям не нужна, конечно. Война нужна только политикам.

— Так ведь вы же этих политиков и выбрали?

— Кто это «мы»? Я их не выбирал.

— Вы не ходили на выборы?

— Нет, конечно. Какой смысл? Из кого там было выбирать-то?

— А за каких политиков вы бы стали голосовать?

— Они должны быть вроде вашего Путина. Чтоб снаружи жестко со всеми врагами разбирались, а внутри страны — чтоб не давали пикнуть всякой мрази. Так победим.

Я совершенно запутался и некоторое время тупо смотрел на него, а он на меня. Наконец я спросил:

— Как вы догадались, что я москаль?

— У тебя сзади парашют болтается, Штирлиц хренов, — захихикал он и тоже пошел от меня прочь.

Я снял камеру и начал складывать штатив, когда на меня вдруг из ближайшего переулка целенаправленно вышли трое молодых парней в камуфляже.

— Будь здоров, громадянин. Вы с какого канала? — спросил один из них с позабытой мною уже интонацией уличного хулигана. В Питере, кстати, я на такой вопрос отвечаю просто: «С канала Грибоедова».

— Здравствуйте. Я от болгарского радио, «Авторевю» называется, — вежливо объяснил я.

— А будьте так ласковы, покажите нам свое удостоверение, — все с теми же блатными ужимками уличного гопника продолжил молодой человек, демонстративно почесывая жутковатый шрам на шее, видимо, чтоб я его увидел и испугался.

— А вы, собственно, кто такие? Полиция? — решил возмутиться я.

— Мы народная дружина. А вот ты что за фрукт? Что ты тут снимаешь, вопросы какие-то задаешь прохожим?

— А что, нельзя? У вас же вроде демократия, как у нас в Болгарии, можно всем гутарить…

— Гутарить?!

— Ну, балакать?

— Балакать?! Ты, наверное, хотел сказать — размовлять? По-украински так…

Я приуныл. Изображать болгарского украинца у меня явно не получалось. Гопник в камуфляже продолжил беседу, как бы незаметно отжимая меня своим худосочным корпусом к переулку.

— Не знаю, что там у вас в Болгарии размовляют. Если ты, конечно, из Болгарии. Да вы там, в Болгарии, кстати, с москалями взасос целуетесь. А у нас тут с ними война. Показывай-ка свое удостоверение, или сдаем тебя в полицию.

Я пожал плечами, встав на месте покрепче:

— Я — журналист и полиции не боюсь.