Помоги проекту - поделись книгой:
Постовые собеседники (7 марта 2017г.)
Василий Великий учился у некоего Ливания – легендарного ритора своего времени. Христианства Ливаний не принял, хотя отдавал должное добродетелям многих современных ему христиан и некоторым даже искренне удивлялся. Василий любил этого человека, был благодарен за полученные от него знания и сохранил к нему теплое и благодарное отношение. Они переписывались. Эта переписка частично сохранилась. Говорят, что Ливаний так уважал Василия, так ценил его ум и способности, что, получив от него весточку, радостно восклицал, созывая друзей: «У меня письмо от Василия!» В одном из таких писем Василий пишет, что собеседниками его теперь являются люди некнижные: рыбаки да пастухи. Есть, правда, между ними и цари, но все равно это не те философы с отточенным стилем и витиеватыми мыслями, которых он читал во время учебы. Ясно, что рыбаки и пастухи, о которых говорил святитель, – это пророки и апостолы. Пастушествовал Моисей. Тем же занимался и Давид до взятия на царство. Для людей, получивших греческое образование, буквально объевшихся красотой и мудреностью слога, их речи звучали просто, слишком просто. Гордые ученостью язычники, например, Цельс, желая оскорбить христиан, постоянно указывали на этот контраст: мол, мы ученики поэтов и мудрецов, а вы – рыбаков. Ваша вера – вера невежд. Юлиан Отступник вообще в краткий период своей власти велел отлучать христиан от изучения и преподавания античных наук. Оставьте, говорил он, нам нашу славу и мудрость, а сами слушайте писания своих пастухов! И удивительно было, что такие общепризнанные любители и знатоки античных умственных сокровищ, как Василий, сменили собеседников. Сменили радостно. Платона на Павла, Аристотеля на Моисея, трагиков и историков – на Давида и Исайю. Эти же собеседники и у церковных людей, в посту – особенно.
Нетрудно заметить даже непосвященному, что службы в посту на буднях иные, нежели вне поста. Длиннее, проще, минорнее. И все читаю что-то, читают. И поклоны бьют. Для того, чтобы в таких службах участвовать, нужно как минимум два качества. Первое – это покаяние. Участие в постовой службе должно восприниматься как покаянный труд, монотонный и утомительный, подобный земляным работам. А второе – нужно знать, что читают. Журчание псалтирных ручейков не должно быть неразборчивым фоном – осознаваемыми звуками священной речи должно быть оно. Слову Божию, прежде чем сойти в сердце, предстоит навязнуть в зубах. Псалтирь надо учить, читать дома, слушать в пути через наушники и прочее. Тогда, если даже чтец бубнит, или тараторит, или жует слова, или их глотает, или иное что творит, или в храме плохая акустика (вариантов много), молящийся человек, знакомый с текстом, про себя проговаривает знакомые слова. Мысль не разлетается. Служба совершается. Умная служба. В противном случае постовые службы непереносимы для обычного человека. Пришел за радостью и ничего не знаешь – придется поставить свечку и через пять минут выйти. Пришел с покаянием, пришел потрудиться и знаешь, что читают – тогда и потрудишься, и помолишься.
Давид – наш постоянный собеседник. От него и его слов весь год не уйдешь, ни в пост, ни в праздник. Не то иные. Моисей, Исайя, Иов, Соломон большинству известны лишь по имени, но не по текстам. А еще есть Осия, Иона, Иезекииль… Ох. Залечим эту язву. Пусть и нашими собеседниками станут эти великие. То, что они люди Завета Ветхого, вовсе не значит, что их время прошло. Разве рассказ Моисея о творении неба и земли утратил актуальность? Ведь то же небо над головой и та же земля под ногами. Это не старое учение. Это вечное учение. Творение человека, грехопадение человека, первые обетования – все это так живо и важно всегда, вплоть до скончания века, что именно пренебрежение этим древним знанием приводит людей к многому непоправимому. Итак, берем в пост в руки книгу Бытия. Берем Моисея в собеседники. С ним Сам Господь Бог множество раз лицом к лицу, как с другом, разговаривал. Можно ли от такого собеседника отвернуться?
Что до пророков, то они читаются как свежая газета. Попробуйте сами и убедитесь. Главное дело пророка вовсе не прорицания. Пророк менее всего предсказатель будущего. Его задача – громко и смело возвестить забытую или попранную истину – раз. Сбросить, опрокинуть идолов, занявших место истины в сознании людей – два. Сорвать маски с действительности и обнажить скрытую суть происходящего, то есть освободить тайные пружины от покровов повседневности – три. Возвещается ли при этом или не возвещается будущее – совершенно неважно. Если возвещается, то как «одно из», а не как единственно главное служение.
Скорее всего возвещается, но не с датами и сроками, а так, как надпись на камне возвещает будущее витязю, стоящему на распутье. Пойдешь направо – будет то-то, налево – то-то. Вот как во Второзаконии: «За то, что ты не служил Господу Богу твоему с веселием и радостью сердца при изобилии всего, будешь служить врагу твоему, которого пошлет на тебя Господь, в голоде, и жажде, и наготе, и во всяком недостатке» (Втор. 28:47-48). То есть, какого именно врага нашлет Господь, когда нашлет, через какое время после начала отпадения от Завета, неизвестно. Не указано. Как вообще не указано никаких деталей. Сказана только неминуемая суть. И в этом смысле каждый может быть пророком. «Скажите праведнику, что благо ему. Скажите грешнику, что ему горе неизбежное». Вот пример подлинного пророчества. В этом смысле (а не в смысле предсказаний будущего) можно понимать и слово святого Павла: «Достигайте любви; ревнуйте о дарах духовных, особенно же о том, чтобы пророчествовать» (1 Кор. 14:1).
Под именем идолов разумеем не каменных и прочих истуканов. Это, повторюсь, мысли; это вера во что-то иное, а не в Бога Живого. Есть вера во всесилие науки. Есть вера в бесконечный прогресс. Есть вера в то, что счастье – это богатство и непрестанные удовольствия. Есть вера в то, что человеку можно все, что он захочет, и никто на свете человеку не указ. Все это яд и ложь. Это ложные боги. Божки эти уселись на тронах обывательских умов и в мягких креслах грешных сердец. Их и нужно прогонять, переворачивать вместе с креслами и тронами. Это и есть дело пророков – переворачивать сознание людей и ставить его с головы обратно на ноги.
Тебя ужасает нечестие и несправедливость? – Открывай Иеремию, Малахию, Амоса. Тебе нужно укрепиться в вере посреди общей размякшей атмосферы безбожия? – Бери Исайю, бери Захарию. Об отвратительных грехах, вошедших в привычку, и о наказании за них тебе расскажут пророки. О тех начальниках народа, которые заплыли жиром и утратили совесть, они тоже расскажут. Расскажут о тяжелых временах, выпадавших на долю святых людей. Еще расскажут о том, почему ты не чувствуешь живо Божьего присутствия и виноват ли ты в этом лично. А еще о том, где Господь, далеко ли Он, когда все вокруг или многое очевидно противоречит Его воле. Долго ли еще убеждать? Не пора ли вступить в новое для себя собеседование.
Что же касается соломоновых притч, то их прозрачность и плавность, их баюкающая речь о добре и зле, о мудрости и глупости незаменима в воспитании юношества. Не нужно подыскивать слова. Их за нас давно подыскал и поставил в правильном порядке сын Давида и царь в Иерусалиме. Речения его временами так просты, что гордый ум сочтет их за банальность. Остережемся такой оценки. За этой простотой стоит Сам Бог, Который прост по существу и Свят в Своей простоте. Притчи кажутся семечками. Нет. Это орешки. Берегите зубки. Там не все на поверхности.
О, благословенные времена! Времена, когда все до единого христиане полюбили Библию, как невесту, и воркуют с ней, как голубь с голубкой, придите! Сколько ждать еще? Библия – читаю недавно в одной статье умного человека – должна быть самой читаемой книгой в России. Какие хорошие слова. Не сегодня ли браться за их воплощение? Как думаете, братья и сестры, не сегодня ли?
Лучшие времена (13 марта 2017г.)
Прошелся как-то по Москве постовым вечером. Людей в храмах много. От этого на душе тепло. И при том, что сорок сороков при большевиках сильно потеряли в количестве (даже «двадцать двадцевиков» звучат фантастически), храмов внутри Садового кольца, слава Богу, много. И все, повторюсь, храмы не пусты. Это – мягко говоря. Те, что поменьше, даже битком полны. Идет народ в храм, идет. Идут люди обоих полов и всех возрастов. Шепчут что-то свое и твердят заученное из молитвенника. Следят за службой, свою просьбу несут или вообще о грехах каются. Это их дело. Их и Бога. Он их шепот и мысли слушает. И отвечает. Не отвечал бы, не ходили бы. Но вот, что вдруг подумалось мне.
А ведь нас никто за молитву не бьет и не поощряет. Не бьет, повторяю, и не поощряет. И то, и другое в истории было, и мы об этом кратко скажем. Сегодня храмы наши наполнены исключительно теми, кто пришел к Богу сам. САМ! Не от страха и не за привилегиями. Чаще всего – ничему не ученый, наощупь пробирающийся к источнику Жизни. Сам! По интуиции. Это нужно оценить.
То, что было время, когда активисты всякие и комсомольцы записывали входящих в церковь, это известно. Подзабыли может некие, а кто-то и совсем не в курсе о тех временах. Но это должно быть известно. Должно! Ведь были времена, когда на царских вратах священников распинали и оловом расплавленным их «причащали». Когда глаза им выкалывали «за Христа» или просто, от сатанинской злобы, вешали… Всё это было. А потом было помягче, но не подобрее. И надо помнить о тех временах, когда было страшно в храм ходить. Уже не вешали, но… Уже не щемили пальцы в дверях, но… Но карьера, проблемы по работе, квартирные очереди, то да се… Вы верующий? Зайдите завтра. И завтра растягивалось на десятилетия. Венчались ночью. Крестили детей тайком. Исповедовались на отдыхе, на Юге, где никто тебя не знает. Было все это, и грех это забыть. И вот нет теперь этого, и слава за это Богу! Ходи в храм – никто не ударит. Никто не возьмет твое имя для доноса «на карандаш», никто не отчислит из ВУЗа. А благодарны ли мы Богу за это время, когда можно креститься, не боясь? Когда можно венчаться открыто и возле храма смело шапку снимать? Благодарны ли?
Но есть и вторая крайность. Это когда верить «выгодно». Вот только представьте, что вам за хождение в храм доплачивают. На работе банально доплачивают. Говорят: кто верующий во Христа, тому доплата в таком-то размере. Или студентам увеличивают стипендию, а может, прибавляют балл на экзаменах за «веру». Законно. Легально. Ради Христа. Представьте. Это же кошмар! Только представьте, что человека льготами понуждают веровать в то, во что он сердцем не верит. Это же чистый ужас и больше никакой ужас с этим ужасом не сравнится! И этого у нас, слава Богу, тоже нет.
Нам, православным, нельзя давать абсолютную власть. Мы, в случае власти абсолютной, замучаем весь мир своими «можно» и «нельзя» и возбудим в отношении себя жуткую ненависть, с которой никто не совладает. Нам не строить мир на плацу, нам одушевлять его надо смыслами и честностью, и подвижническим духом. Оживлять нам надо мир, а не владеть миром. Так и писал один из древних апологетов, что христиане оживляют собою мир, как душа, не правя насильнически миром. Правя миром, мы с удивлением и быстро перестаем быть христианами. Городничий ведь у Гоголя тоже говорил одному из своих визави: Я-то, по крайней мере, в православии тверд! То есть, в храм хожу, а вас в храме отродясь не видали. Даром, что воры оба, но один из них Православием хвалится. Разве нам по душе такое православие Городничего? Очевидно, нет. И если бы за молитву платили, то храмы наполнились бы массой чужих людей, пришедших только ради денег, а не ради Иисуса. Я благодарен Богу за то, что никто нам не доплачивает за хождение в церковь. Я так же благодарен Богу за то, что никто не бьет (пока) по морде людей, заходящих в церковь. И то, и то хорошо.
Гоните нас! Мы не исчезнем! Мы, правда, сократимся до сверхмалых величин, от которых может сердце разорваться. До одних Георгиев Победоносцев, которых – по определению – много не бывает. Но малых сих, всех остальных, куда изволите? Тех, что «аз» от «буки» не отличают, и в догматах ничего не смыслят, а веруют на одном только чувстве сердца. Этих куда? Их же миллионы! Но и если вы (воображаемые «вы») захотите всех скопом человечество в Православие подгрести, то знайте – это фантом. Это преступная иллюзия. Те самые, что стали православными «за компанию», сдадут вас при первом удобном случае.
Нам не количество нужно, а качество. От качества будет количество. Никуда оно не денется. Зато от пустого количества будет только крах в исторической перспективе. И я искренне рад, что никто не бьет меня (тебя, его и их) за посещение храма. Но я так же рад, что никто мне за приход в храм на молитву не доплачивает, не дает льготы по коммуналке, не повышает балл на экзаменах. Случись это, я первым захотел бы восстать против затягивания «левых пассажиров» в Церковь путем обещания земных льгот. Не благ даже, а только лишь льгот. Так что, друзья и недруги, время наше, по моему скромному мнению, есть время самое лучшее. Нам не платят за Православие, но и не выбивают зубы за него. Чего лучшего желать? А ведь храмы-то полны. Полны теми, кому ничего не грозит за молитву в святом месте и, одновременно, ничего не угрожает за это. Разве это не благодать? Воистину – лучшие времена.
Павел – Давид – Моисей. И наоборот (20 марта 2017г.)
Книги Нового Завета расположены в порядке усложнения. Самая сложная и с трудом поддающаяся толкованию книга Откровения завершает Библию. А непосредственно идущая перед ней едва уступает Откровению в сложности. Это Послание к Евреям. Оно читается постом на литургиях, и нужно думать потому, что пост очищает ум, бодрит душу и делает ее более способной к постижению смыслов Писания. Послание к Евреям говорит о Христе как о Царе и Боге, как о Первосвященнике, при этом используя богатый материал Ветхого завета. Читая это послание, то и дело стоит по ссылкам уходить в текст закона и пророков, без знакомства с которыми послание будет для читателя не более чем «китайская грамота». Мне хочется предложить пример такого чтения на нескольких цитатах из Послания к Евреям.
Вот автор Послания в 3-й главе убеждает читателей быть внимательными, чтобы не отпасть от Бога живого. Для этого он просит, чтобы верующие наставляли друга, пока есть время. «Смотрите, братия, чтобы не было в ком из вас сердца лукавого и неверного, дабы вам не отступить от Бога живого. Но наставляйте друг друга каждый день, доколе можно говорить: «ныне», чтобы кто из вас не ожесточился, обольстившись грехом» (Евр. 3:12-13). Для убедительности он цитирует слова, хорошо известные среди евреев. А именно – Псалмы. Вот 94-й псалом обращается к людям со словами: «ныне, когда услышите глас Его, не ожесточите сердец ваших, как во время ропота». И возникает вопрос: какого ропота? О чем речь?
Для ответа на этот вопрос и для складывания целостной картины придется совершить путешествие в Книгу Исхода, в 17-ю главу. Там рассказывается о ропоте евреев на Моисея и требовании воды. Тем жезлом, которым Моисей разделил море, Бог повелел пророку ударить в скалу. В месте удара скала треснула, и потекло столько воды, что весь народ напился. Место получило имя Масса и Мерива, то есть «ропот и искушение». Об этом событии напоминает псалом и это цитирует Павел: «О, если бы вы ныне послушали гласа Его: “не ожесточите сердца вашего, как в Мериве, как в день искушения в пустыне, где искушали Меня отцы ваши, испытывали Меня, и видели дело Мое. Сорок лет Я был раздражаем родом сим, и сказал: это народ, заблуждающийся сердцем, они не познали путей Моих”» (Пс. 94:8-10).
Надеюсь, что читатель не устал. Потому что если устал, то с какими мыслями он тогда стоит на службе и о чем вообще думает, когда чтецы, диаконы и священники читают вечные слова? А мы между тем приблизились к некоей закономерности. Вонмем! Павел говорит нечто актуальное и злободневное для христианской общины – раз! Подтверждает свои слова он цитатой из любимейшей и известнейшей книги псалмов – два! Но сами псалмы отсылают читателя уже к воспоминанию событий более древних, как то: Исхода, или плена, или творения мира, проч. Это три! Получается цепочка: Павел – Давид – Моисей. Можно идти и в обратном направлении, то есть по линейной хронологии: Моисей – Давид – Павел. Моисей говорит о событиях древних, псалмы напоминают и истолковывают, Новый Завет связывает то и другое с Христовым учением. Не знаю, как вам, а мне такие золотые смысловые нити, которыми прошито Писание обоих Заветов, очень веселят душу.
Закрепим эту схему (одну из многих) еще одним примером. Послание к Евреям впервые называет Иисуса Христа Первосвященником и говорит об этом пространно. До этого Он именовался и Светом, и Путем, и Пастырем, и Агнцем… Теперь – Первосвященником. «Имея Первосвященника великого, прошедшего небеса, Иисуса Сына Божия, будем твердо держаться исповедания нашего». И еще: «Мы имеем не такого первосвященника, который не может сострадать нам в немощах наших, но Который, подобно нам, искушен во всем, кроме греха». И далее об этом подробно.
Павел напоминает, что по закону первосвященниками становятся люди, имеющие слабости, немощи. И они, естественно, молятся вначале о себе как о грешнике, а потом – о людях. Таково и нынешнее духовенство. Личная слабость ведет к тому, что священство не осуждает народ, но сострадает ему. Священник должен «снисходить невежествующим и заблуждающимся, потому что и сам обложен немощью». Но Иисус иной! У Него нет грехов! То-то и удивительно, что не общий грех, как у нас, заставляет Иисуса жалеть людей, а безгрешие! Оно не к превозношению ведет, но к истинному состраданию. Все это глава 5-я. И предметы эти настолько непривычны для бытового слуха, что сам автор послания говорит читателям: «О сем надлежало бы нам говорить много; но трудно истолковать, потому что вы сделались неспособны слушать» (Евр. 5:11). Но тем не менее продолжил речь он, продолжим и мы.
Павел называет Иисуса не просто Первосвященником, но таковым по чину Мелхиседека (Евр. 5:4,10). Тут нам придется поднапрячься. Слова эти встречаются в псалме 109-м. Возвышенный мессианский псалом! Его незадолго до Страдания цитировал Иисус в беседе с фарисеями, когда говорил о Своем Богосыновстве и Господстве (См. Мф. 22:44). Приведем его полностью, ибо он невелик.
Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих. Жезл силы Твоей пошлет Господь с Сиона: господствуй среди врагов Твоих. В день силы Твоей народ Твой готов во благолепии святыни; из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое. Клялся Господь и не раскается: Ты священник вовек по чину Мелхиседека. Господь одесную Тебя. Он в день гнева Своего поразит царей; совершит суд над народами, наполнит землю трупами, сокрушит голову в земле обширной. Из потока на пути будет пить, и потому вознесет главу.
Переход от Павла к Давиду, от Нового завета к псалмам уже совершился. Только поймем кое-что. Священство Старого завета было в одном колене – Левия. Так они и назывались – левитами. Больше никто из колен к священству и жертвеннику приступать не имел права. Господь наш воссиял из колена, не приступавшего к священству, – колена Иудина. Первым священником был брат Моисея – Аарон. И если бы речь шла о том, древнем священстве, то было бы сказано: «ты священник по чину Аарона» или «ты священник по чину Левия». Но сказано о каком-то другом чине, по сути, о замене священства, о чине Мелхиседека. И пора уже от псалмов нырять к Моисею, то есть идти глубже. Наберитесь терпения. Это важно.
14-я глава книги Бытия рассказывает, как Авраам разбил соединенные силы содомских князей и освободил Лота. Добычи он не взял, чтобы никто не сказал: «Содом обогатил Авраама». И на обратном пути его встретил и благословил (!) некто Мелхиседек, бывший одновременно и царем, и священником. Авраам принял это благословение, что говорило о признании Авраамом первенства за Мелхиседеком. Ибо «без всякого прекословия меньший благословляется большим» (Евр. 7:7). При этом Мелхиседек вынес с собою хлеб и вино, что уже совсем прозрачно говорит нашему сердцу о Христе и о Таинстве Причащения. После этого таинственного появления Мелхиседек исчезает со страниц Писания, чтобы только в псалме 109-м опять появиться. Он выше Авраама! Он царь и священник! В его руках хлеб и вино! Не ярчайший ли это пророческий образ Иисуса в Ветхом завете?! Павел не говорит, поет о нем: «Без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда» (Евр. 7:3). Вот что значит – чин Мелхиседека, и кто, как не Иисус Христос, полностью ему соответствует!
Пройдемся теперь по нашей цепочке взад-вперед. Павел говорит о Христе как о Первосвященнике по новому чину. Цитирует для этого мессианский псалом. Знакомство с псалмом требует от нас чтения книги Бытия. Или наоборот. Мы читаем про Авраама и сталкиваемся с таинственным персонажем по имени Мелхиседек. Ищем его далее и находим в псалме 109-м. Но, чтобы понять, кто он и что означает, изучаем 7-ю главу послания к евреям.
Уф! Не знаю, как вы, но я тоже несколько изнемог. А сколько еще нам событий чудных готовит просвещенья Дух! Имею в виду Святого Духа и просвещение от Божественных Писаний!
Почему наши улицы носят имена палачей? (28 марта 2017г.)
Помнят ли наши люди, и знаете ли вы, например, что какое-то время гимном молодой советской республики была «Марсельеза»? Эти все штуки, они в переводе на русский язык очень сглажены. Во французском оригинале много куплетов, они все кровожадные. Какой-то кровожадный гимн сумасшедших людей. Иначе трудно назвать, там все прямо дышит желанием кровей, кровей, кровей.
Я почему об этом говорю.
Потому что у нас топография, имена объектов географических в Москве очень похожи на парижские. Париж кишмя кишит всякими священными названиями. Сен-Дени, Сен-Женевьев, Сент-Этьен и так далее, и тому подобное. И там же – революция, согласие, то да се, в общем-то, все следы исторических этих событий, которые были, они есть.
Так же и в Москве, у нас улицы носят традиционно возвращенное священное название: Малое Вознесение, Большое Вознесение, Воздвиженка, Рождественка, Преображенка. Надо глухим быть, чтобы не слышать здесь звук мелодии церковных праздников и храмов, посвященных этим праздникам.
Но вместе с тем есть масса топонимов, которые посвящены людям, всячески затиравшим историю и пытавшимся построить что-то новое на месте многовекового старого. Я говорю об этом сейчас в контексте возможных переименований, насколько они нужны. Это дорогое удовольствие, если честно. Безусловно, дорогое удовольствие. Но есть вещи, которые нужно делать.
Вот была большая кампания по части «Войковской», станции метро. Войков никакого вклада в историю Российской Федерации, российского народа, советской даже страны толком не внес. Ну разве что поучаствовал в смертном приговоре Государю Императору.
У нас сейчас есть инфоповод, который возвращает нас к этой теме. Есть идея назвать близлежащую станцию, а она называется «Площадь Ильича», именем Андрея Рублева. Что, в общем-то, было бы хорошо. Что такое Андрей Рублев, а что такое Ильич?
Андрей Рублев прорубил окно в небо и показал нам Святую Троицу, которая является нормативной и идеальной – идеальным примером, нормативной живописью христианской, как Стоглавый Собор ее определил, и идеальным выражением Предвечного Совета. Это вышло за пределы буквальной иконографии. Изначально назывался этот образ «Жертвоприношение Авраама».
Ну а Ильич – так ласково «Площадь Ильича». Нет бы назвали «Площадь Владимира Ильича Ленина», или как-нибудь еще – «Организатора» или «Площадь Вилора». Было такое имя у совдеповских энтузиастов. «Вилор» значит «Владимир Ильич Ленин – Организатор Революции». Назвали бы «Площадь Вилора».
Это было бы круто и по-идиотски, вполне в соответствии со многими вещами, связанными с покойником, который никак похорониться не может. Похорониться не может человек. Надо ж так жизнь прожить, чтобы земля не принимала.
Но есть сложности. И московская мэрия говорит: нет, нельзя, этот топографический объект был назван именно так впервые, когда возник. Станция метро «Площадь Ильича»», 1979 год. Если были бы накладки, если бы метро было раньше там, если бы названия были другие, можно было справедливость восстановить, а так нет.
Но эта тема нас возвращает к исторической памяти. Потому что сегодня, в принципе, и Ленина не знают. Плохо это или хорошо? Наверное, плохо, потому что нужно знать историю. Нужно знать и Чапаева, и Троцкого, и Радека, и Зиновьева, и Каменева, и Ленина, и Аксельрода, и Плеханова, и Протопопа Аввакума, и всех остальных нужно знать.
Иначе как. Историческая память – это сложная штука. Но нужно обремениться этой сложной штукой для того, чтобы разобраться в смыслах, которые тебя окружают сегодня. Насколько справедливо, что у нас убийцы увековечены, а убитые преданы забвению.
Но Андрей Рублев не убит, к счастью. Он свят и известен. Он должен быть известен больше. В общем, мы ставим многоточие, тут у нас конец куплета.
А вообще, наша жизнь дальнейшая покажет нам необходимость возвращаться к исторической памяти, и закреплять ее в разных названиях топографии так, чтобы мы видели и радовались, а не видели и морщились.
Друзья исповеди (29 марта 2017г.)
В советские годы исповедь была у нас чуть-чуть больше, чем исповедь. Проповедовать было нельзя. Вернее, можно, но потом проповедник сильно мог пожалеть о проповеднической ревности. А так, совершали Таинства, служили требы и произносили с амвона нечто дежурное, невинное и хорошее, за что не взыскивают. Это можно понять и нельзя осуждать. Но те, кто хотел что-то важное сказать и имел, что сказать, говорили на исповеди. Больше было негде. Место исповедания грехов, таким образом, превращалось в место церковного училища. Книг ведь было не достать, то есть самообразование было невозможным. Родителями едва ли один-два процента населения чему-то духовному были обучены. И в школе, как вы понимаете, Закон Божий не преподавался. Вот и объяснял неленивый священник под епитрахилью кающемуся человеку основы веры, догматы, принципы построения семейной жизни, главные добродетели и прочее. Люди только на исповеди и могли зачастую что-то новое и важное услышать и понять. Исповедь соответственно затягивалась. Это уже была исповедь плюс урок, плюс проповедь с назиданием. Бывало, что и следующему пришедшему под епитрахиль человеку нужно было опять объяснять многое из того, что только что объяснялось предыдущему. Таков был крест. Прибавьте к сему тот факт, что человеку очень хочется поговорить о себе. А поговорить-то не с кем (кому ты нужен?). Разве со священником. Вот и приходит человек в храм не только каяться, даже не столько каяться, сколько пожаловаться, поохать, поплакать. Даже не совета просить! Поговорить-послушать. Это тоже не судится. Это в рамках нашего естества. В общем и целом ревностный пастырь, которого в советские годы считали за духовника, к которому массово шли, и учил, и проповедовал, и сострадал, и слушал людей на исповеди. Многие к этому привыкли, как к неизменному факту. Но времена меняются. Поймем же время, чтобы не застрять в прошлом.
Люди до сих пор (может, это сохранится до Дня Судного) приходят к аналою с Крестом и Евангелием, чтобы поговорить, пожаловаться, поспрашивать, узнать что-то. Вовсе не только покаяться. И в изменившихся временах нам нужно понять несколько вещей. Например, множество людей обоих полов приходят на грани развода с вопросом, как сохранить семью. Сегодняшний священник, которого не страшат большевистские сексоты и уполномоченные, на определенном этапе может понять: непродуктивно каждому/каждой пришедшей говорить одни и те же вещи. Стоит приготовить беседу-проповедь на тему сохранения семьи (да и не одну), и сказанное вслух слово отымет необходимость каждому заново объяснять одно и то же. Здесь проповедь – помощница исповеди. Проблемы-то сходные. Раздражительность, усталость, измена, пьянство, похотливость одного и холодность другого… Все это классифицируется при желании и преподается как общее учение, чтобы не повторять одно и то же годами сотням людей поодиночке. Поодиночке только коррекция, настройка. Подгон общих правил под частный случай. Мы экономим время и силы. Свои и пасомых. Иначе мы зашьемся.
Так же нужно поступать и в отношении воспитания детей. Суммировать вопросы, которые слышишь из раза в раз, и готовить на них обстоятельные ответы для всей паствы, а не каждому лично. То же касается поста, утреннего правила, чтения Псалтири, отношения к сектантам… Этот подход касается всего. Тогда мы не будем вынуждены десяти людям повторять десять раз одно и то же, что случается повсеместно, поскольку место исповеди продолжает сохранять за собой достоинство места проповеди так же, как в минувшие года. Мы будем исповедовать короче и эффективнее, перенеся учительный аспект на другое время.
А вот, скажут, такой-то праведник и час, и два с одним человеком разговаривал. Да, разговаривал. А сколько тогда было храмов и верующих? А если бы у него приходящие умножились в семь-десять раз или более, он так же по часу с каждым бы говорил? Нет, возлюбленные. Не смог бы. Все меняется. И вот стоит на исповеди в праздник или воскресенье священник. А за спиной у него еще хвост из десятков двух человек или более, а «Верую» уже пропели. Понимать бы всем надо, что ты не один и не одна здесь. Что всем причаститься хочется. Да и службу хочется выслушать и помолиться не в очереди стоя, перебирая по памяти грехи, которые назвать надо. Хочется в службе сердцем, умом и устами поучаствовать, а не простоять ее, как в блокаду за хлебными карточками. В длинной очереди то есть. Но вот приходит некое Божие чадо и долго-долго говорит батюшке что-то о себе. Да еще спрашивает совета, да еще спорит. А служба идет, и очередь не уменьшается. А потом чадо это говорит: «Я сегодня причащаться не буду. Я только на исповедь». «Спаси ж тебя, Господи, добрая душа!» – так и хочется воскликнуть. И возникает вопрос: есть у этого человека совесть? А здравый смысл? А адекватность, не говорю – нормальная церковность и братская любовь? Он, этот человек, о ком-то, кроме себя, вообще думать способен? А ты, поп, сохраняй холодную невозмутимость, люби всех любовью Христовой и думай крепко, как этих людей хоть чему-то научить?
Учить нужно за пределами исповеди. Это аксиома свободных времен. И здесь, кроме проповеди, которая многие вопросы снимает и избавляет от необходимости говорить одно и то же сотне человек отдельно, появляется еще тема беседы.
Люди, повторюсь, приходят поговорить. О себе. Эти докучливые и тяжелые разговоры, сплетенные из обид и неразрешимых вопросов, нужно принимать как крест. Больше людям говорить о себе не с кем! А им хочется. Но ведь не на исповеди же! Здесь у священника, кроме учительского (проповеднического) послушания, появляется послушание выслушивателя. Не старца, нет. Лечить душу может только Бог. Старцы – чистые окна, через которые Бог светит. А мы не лекари. Мы операционные медбратья, да и то в лучшем случае. Нам хотя бы научиться выслушивать человека. Выслушанная беда имеет свойство вдвое уменьшаться. Но не на исповеди. После. Это, конечно, удлинит наше пребывание в храме, но зато упростит богослужение и даст людям, да и нам самим, возможность теплее и внимательнее помолиться.
У вас вопросы и разговоры? Это после службы. У вас теоретические вопросы: о вере, о жизни, о других религиях, о смысле Писания? Это я всем расскажу в следующий раз (дата называется). Приготовлюсь и расскажу, потому что вы не одна такая. У всех эти же вопросы.
Вот и все. И что же тогда остается для исповеди? То, что единственно нужно. Покаяние. «Каешься?» – «Каюсь». Звучит разрешительная молитва. Иди, молись усердно и приступай к Чаше (если допущен) с верою и страхом Божиим. Даже и сама исповедь должна быть взрослой. Знаете, чем детские исповеди от взрослых отличаются? Дети всегда истории рассказывают. Иначе просто не могут. «Мы утром проснулись, и я побила братика. А братик пошел к маме жаловаться, а та побила меня. А потом я обиделась и сказала, что причащаться не буду. А потом… » Продолжение следует. Или: «Вот мы вчера на уроке смеялись над Петей, а потом мне было стыдно. Я просила прощения, но Петя меня не простил. А потом… А Петя… А еще потом… » В общем, только записывай материал для детских книжек или зови Чуковского. А что взрослый? Взрослый без всяких историй способен назвать грех по имени. Он говорит: лень, раздражительность, похоть, обжорство… Без историй. Историй не надо. Иначе получится детский формат со взрослыми гадостями. Типа: «Я шел по улице. А впереди шла барышня. Ну, такая, понимаете? А я с женой в ссоре. А у нее кофточка… А еще сумочка… А она обернулась… Короче, я подумал сначала про это, потом про то, потом она мне ночью приснилась… Понимаете?» Здесь не надо звать Чуковского. Здесь других звать надо. Но лучше не звать, а изменить стиль. Взрослым так, с подробностями и по-детски, исповедоваться нельзя. Назвал грех и плачь. Этого хватит. Наши же чада церковные сплошь и рядом горазды истории про себя рассказывать, как дети малые. Только детского в этих историях уже нет ничего. И нужно этих мемуаристов и сказочников останавливать. Называй грех по имени! Кайся! Берись за исправление! Все!
Мы качественно улучшим нашу церковную жизнь, если прекратим беседы на исповеди, а перенесем их за скобки исповеди. Не отменим беседы, а перенесем. Ибо беседовать надо. Мы также улучшим и облегчим жизнь себе и людям Божьим, если общие проблемы паствы будем раскрывать не каждому отдельно, когда исповедник носом уткнулся в Евангелие, а с амвона. Для этого нужно кое-что проанализировать, кое-что прочесть или самому написать. А после рассказать людям. Они голодные. Они съедят. Им надо. Тогда от исповеди останется только то, чем она быть должна, – покаяние, слезы и разрешительная молитва.
Надеюсь, что, если бы славные старцы, принимавшие исстрадавшихся богомольцев в советские годы на исповедь плюс проповедь, плюс урок Закона Божия с наставлением, прочли эти строки, они бы согласились со сказанным. Очень надеюсь. Ведь времена поменялись.
Незабытые святые: день святого патрика (30 марта 2017г.)
Отметим словом появление незаслуженно забытого имени в православных cвятцах – Патрика Ирландского.
Однажды наши русские люди оказались за рубежом в силу необходимости. Бывшие генералы, адмиралы, полковники, подполковники. Также профессора, преподаватели, ученые и философы, епископы, монахи, архимандриты и митрополиты. Это было явление русской эмиграции, массовой и вынужденной.
Тогда наши люди столкнулись с религиозностью западного мира, которую они до сих пор знали издалече. Возникло два соблазна. Может, мы просто растворимся во французской религиозности или немецкой, или английской. Может быть, мы были православными только потому, что были русскими.
Нет, соблазн пал. Мы не растворяемся. Мы сохраняем свою русскость и свою христианскую идентичность, находясь в иноязычном мире. И нас нельзя смешать полностью, до растворения.
Вторая задача – узнать их, они кто вообще? Они язычники? Нет. Они христиане? Да. В какой степени они христиане? Как далеко они ушли от апостольских корней, что им дорого в христианстве, что нет? Каковы процентные доли тех, кто у них любит Бога, тех, кто не любит Бога?
Нужно понять социологию религии в народах, где ты находишься. И при неизбежном изучении этого явления наши люди вдруг познакомились с массой святых, которые на Западе были забыты. Иоанн Максимович Шанхайский, святой человек, начал раскапывать историю святых древней Церкви, которая не знала разделения на католиков и православных.
И оказалось, что в V, VI, VII, VIII, IX, X веках здесь их было множество святых, которых мы просто не знаем. Почему не знаем? Нам не было интересно. Или было интересно, но не было источников, по которым можно почитать.
И вот святой Иоанн Шанхайский (Максимович) инициировал несколько разговоров на эту тему. Он говорил, что нужно ввести в наши святцы Ансгария Бременского, Эдуарда Шотландского, Клодильду Французскую, Женевьеву Парижскую, Патрика Ирландского и еще целый ряд людей.
И вот сегодня произошло событие, которое открывает двери для истории, оно заводит в наши святцы Святых, которые вроде никак не были связаны с Русью, хотя на самом деле все в мире связано. Патрик, например, поучаствовал косвенно в евангелизации Скандинавии. А скандинавы были первыми носителями христианской веры на Руси.
У нас первые мученики – это варяги Федор и Иоанн. Поэтому, в принципе, связано все.
И вот мы теперь почитаем Патрика. Это не пивной праздник, я спешу остудить головы и животы любителей пива. Это не праздник эля, это не праздник бергадера. Это праздник святых людей, праздник людей, которые знают, что Патрик свят, ему можно молиться, это чудотворец, монах проповедник, который миссионерствовал на Ирландских островах.
Отличительной чертой было миссионерство не епископов, а монахов. И центрами просвещения были монастыри. Монастыри занимались врачеванием, книжничеством, перепиской, грамотностью, молитвой и проповедью. Этим занимались монахи. И было много святых, имена, которые трудно произносить на нашем языке, но которых нам предстоит узнать.
Поскольку у нас довольно много православных живут в Великобритании, в Англии, Шотландии, Уэльсе и в Ирландии, то мы узнаем это все. Они пишут статьи, они раскапывают эти корни древнего Великого Христианства на Британских островах.
Нам это все нужно узнать. Так есть масса могил, на которых можно смело молиться, так же как мы молимся в Петербурге на Смоленском кладбище у могилы Блаженной Ксении. Там масса монастырей, куда можно смело зайти и молиться Богу, потому что там все православное было. И было не один год, а столетиями.
Все должно быть правильно (6 апреля 2017г.)
Все должно быть правильно. Все должно быть очень правильно, особенно в вопросах веры и поклонения Богу. А как иначе? Люди ранимы и чувствительны. Люди требовательны ко всем, кроме себя, а уж Господу и Его служителям достается по первое число. Там бедность, а там жадность. Тут службу слишком сокращают, а там, напротив, удлиняют до размеров издевательства. У того проповедь длинна, у того неинтересна. Ну-ка, всем угоди-ка. А раз вы мне не угодили, то я вообще к вам больше не приду. Я превращу компьютер в вентилятор и буду в соцсетях накидывать на его крутящиеся лопасти свое справедливое негодование, пока не наступит одно из двух: вы либо исправитесь под мой стандарт, либо исчезнете. Так обстоят нешуточные дела с критикой Церкви, критикой подчас очень справедливой и болезненной.
Но среди духоты и зноя подобной, многим знакомой атмосферы меня обвеяло несколькими словами разных людей. И я спешу поделиться этой прохладой. «Богослужение было настолько кошмарным, что я понял: видимо, есть высшие причины, заставляющие людей высиживать его». Это слова одного из родственников американской писательницы Фланнери О’Коннор. И я прошу оценить их евангельскую парадоксальность. Человек как бы говорит: «Здесь (в церкви – прим. А. Т.) все требует ремонта и замены. Но мы ходим сюда все равно, потому что здесь есть то, что нигде не купишь и не положишь в карман». Так поступала и сама писательница, возвращавшаяся к посещению богослужения не на эмоциональном подъеме, а через силу, «потому что надо». Вот ее слова: «Звуки ужасающего пения, которое я так любила, заунывное чтение Библии, пустота и отстраненность богослужения, ужасная напыщенность проповедей, ощущение бессмысленности всего происходящего – все это лишь подчеркивало: какое чудо, что мы пришли сюда. Мы возвращаемся. Мы приходим. Неделя за неделей мы выдерживаем все это».
Таких людей немного. Нам их не хватает. Гораздо больше, в разы больше тех, кто ходит в храм, как в супермаркет, за определенным духовным удовольствием: пением, проповедью, исполнением Типикона etc. Не окажись на «полке» нужного «товара», человек в гневе уйдет, а на прощание потребует жалобную книгу. Но вот вам (нам, вернее) еще слова на тему. Их написал собственному сыну автор «Властелина колец» Толкиен. Его имя слишком знакомо, чтобы делать ему рекламу. Но уверяю вас, слова, которые вы прочтете, откроют вам личность писателя с очень неожиданной стороны. Внимание: «Могу порекомендовать следующее упражнение (увы, возможностей для этого предостаточно!): причащаться в обстоятельствах, оскорбляющих твой вкус. Выбери (пишет он сыну – прим. А. Т.) гнусавого или косноязычного священника, или заносчивого, вульгарного монаха; и церковь, битком набитую самыми обычными обывателями, невоспитанными детьми, – от тех, что орут и вопят, до тех продуктов католических школ, что, едва откроют дарохранительницу, откидываются назад и зевают, – неопрятными юнцами в рубахах нараспашку, женщинами в брюках, зачастую растрепанными, с непокрытой головой, Ступай к Причастию с ними (и молись за них). Эффект будет тот же (или даже лучше), нежели от мессы, которую прекрасно читает явный праведник, а вместе с тобою слушают ее несколько набожных, достойных людей».
Вы представляете! Куда денется вся наша критика Церкви, если мы только примерим на себя этот мудрый совет? Толкиен как бы говорит сыну: не ищи святых (ни прихожан, ни пастырей). Не гонись за духовными удовольствиями. Святые, конечно, есть. Но они сами тебя найдут со временем. Ты же ищи не духовных сладостей, а ищи Христа, благоволившего не отделять Себя от грешников. И там, где эстетический вкус твой оскорблен, быстрее и вернее может быть познано присутствие Того, ради Кого, собственно, и нужно ходить в храм. Фальшивая нота с хоров, «зажеванное» чтецом шестопсалмие, толкотня или, наоборот, странная пустота в храме способны отшелушить от души второстепенное и выявить главное. Таков путь.
Но это, конечно, путь не для всех. Это не широкая дорога и не сеть, ловящая многих. Это удочка, цепляющая всего по одной рыбе. Здесь есть незаметный героизм и тайный подвиг. Здесь много ума, которого так не хватает. И, возможно, один такой человек, доросший до поиска подобной зрелой веры, способен будет потом помочь многим. Слова Христа, обращенные к Петру, могут со временем отнестись и к этому мудрому искателю благодати: И ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих (Лук. 22: 32).
О том же самом, о парадоксальности выбора, пишет и митрополит Антоний (Блум), цитируя одну из новелл «Декамерона». Там некий еврей соглашался креститься только после посещения Рима. А Рим тогда утопал в грехе и роскоши, и друг еврея, христианин, решил, что крещение при таких условиях невозможно. Но еврей съездил в Рим, присмотрелся, подумал, вернулся и сказал: «Крещусь». «Но как? Почему? Что же ты видел?» «Я, – говорит, – видел множество врагов церкви среди духовенства, а папа, судя по всему, – главный враг. Но если вы, христиане, при таком духовном начальстве не исчезли, но, напротив, умножаетесь в числе, то это значит, что с вами пребывает, несомненно, истинный Бог! Поэтому я крещусь!» Вот такая сверхлогика. И пусть мы в основной массе на такое парадоксальное и глубокое мышление не способны, нам не запрещено знакомиться с мыслями тех, кто душой и умом сильнее нас, глубже, чем мы.
Нравится – не нравится; хочу – не хочу; буду – не буду. Детский лепет какой-то. И пусть бы это касалось одежды или еды. Нет. Это Бога касается! Хочу – не хочу. Верю – не верю. Поклонение Богу должно быть лишено избыточной сентиментальности. Это суровое и необходимое занятие. Его необходимость подобна дыханию и приему пищи. Нужно ходить в церковь так же, как нужно регулярно мыться, чистить зубы, подметать пол и покупать хлеб. И нет никаких отговорок, к которым следовало бы приклонить ухо. Нет ни одной. Чем тоньше, правда, у человека душевная организация, тем тяжелее ему может быть в храме. Профессор консерватории может страдать от некоторых звуков с хора. Знаток иконописи может быть оскорблен росписью. Богослов или историк будет морщиться от проповеди. Но это нужно преодолеть. Вот чудный Льюис (друг Толкиена) пишет о своем снобизме: «Мне очень не нравились их гимны, которые я считал третьесортными стихами, положенными на четырехсортную музыку. Но со временем я увидел их главное достоинство… Я понял, что гимны с самоотречением и пользой для своей души поет сидящий по соседству со мной престарелый святой в калошах. А потом я понял еще одно: я не достоин мыть ему калоши. Подобные открытия выводят человека из состояния горделивого одиночества»
Церковь жива. Жива Тем, Кто воскрес из мертвых. И Церковь полна святых. Остальное – детали. И нет никакого извинения тем, кто составляет себе текст разводного письма с Церковью; кто ищет аргументы в пользу своего практического безбожия. Нет им извинения. Наступит День, когда лживые оправдания станут рваться, словно паутина. И до наступления этого Дня, великого и страшного, стоит потрудиться. Стоит побороться с самим собой, превозмочь лень, гордость, высокомерие и соединиться в молитве с теми, кто не ищет причин не ходить в храм, а наоборот, ищет возможности в храм прийти.
Пока все. До встречи.
Илья и калики перехожие (11 апреля 2017г.)
Серафим Саровский известен всем. Всем православным и множеству христиан иных исповеданий. А еще всем тем, кто занимается историей России. А еще – продавцам икон и церковных книг, даже если они некрещеные. И еще многим, многим известен старец, всю жизнь бежавший от славы и известности. Гораздо менее известна Досифея Киевская, хотя именно эта святая благословила 22-летнего Прохора Мошнина (будущего старца Серафима) на уход в Саров.
Девица-гусар Надежда Дурова известна многим хотя бы по «Гусарской балладе». А вот девушки, скрывавшиеся под мужским именем не в гусарах, но в монашестве, известны разве что по древним житиям. Чем ближе к временам нашим, тем меньше этой экстравагантности. И вот – нате. Родом из рязанских дворян, Досифея (в миру – Дария) получила детское воспитание в монастыре. Вернувшись в семью, не смогла пристроиться к порядкам светской жизни и юной сбежала из дома. Монашество в те времена, как бы ни было это странно некоторым слышать, не жаловали. Постричься молодому человеку было сложно. Дарья под мужским именем стала вести жизнь затворника-юноши вблизи Киева – в Китаевой пустыни. Постриг с мужским именем и в мужском образе был произведен по Высочайшему повелению императрицы Елизаветы. Много спустя после смерти стало известно, что Досифей-затворник – это девица Досифея. Умерла она в 55 лет от роду. Знают о ней не все. Но именно она благословила Серафима идти в Саров и там нести крест монашества.
Мы приближаемся к некоему закону, который предстоит сформулировать и подтвердить. Закон таков: великие люди, известные всем, были подвигнуты на труд, благословлены и поддержаны некими менее известными или совсем неизвестными святыми. Илья Муромец, иными словами, лежит на печи до тех пор, пока некие безымянные «калики перехожие» не поднимают его чудесно и не исцеляют на благо всей страдающей земли. Пойдем теперь далее за примерами.
Силуана Афонского знают меньше, чем Серафима Саровского. Но его знают. Это через него Дух Святой сказал краткие слова, обращенные ко всем верующим до конца времен: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся». Это он – Силуан – молился Богу денно и нощно о том, чтоб познали Его все народы земли в Духе Святом. Молился о живущих, умерших и еще не рожденных. Книгу о нем – «Старец Силуан», – написанную учеником старца архимандритом Софронием, можно считать необходимой для прочтения всеми, умеющими читать. Этот выходец из крестьянской семьи Тамбовской губернии с детства задумывался глубоко о смысле жизни. У русских это в обычае. Живет себе человек, батьке на ниве помогает, по хозяйству возится, а в душе постоянная мысль жужжит: зачем живут люди? Где смысл жизни? Откуда зло? Где святость найти можно? Отсюда можно и в революцию пойти, и в странники податься. Этот душевный зуд свойственен и еретику-графу Льву Толстому, и Иоанну Кронштадтскому. Силуан (до монашества Семен) тоже был из этих. Он готов был на край света пойти, чтобы смысл жизни и правду найти. Благо, недалеко от его родных мест жил подвижник Иоанн Сезёновский. Совершенно удивительный подвижник, один из сыновей Святой Руси, юродивый. Узнав о чудесах святого старца, да к тому же жившего недавно и рядом, Силуан понял, что искать правду нужно не за горами, не в Иерусалиме или где-то еще. И влечение к монашеству родилось в нем тоже от знакомства с местным подвижником. Вот вам и подтверждение схемы: Силуан – как Илья, Иоанн – как «калики перехожие». Силуана знают многие, Иоанна не знает почти никто. Неведомый праведник подталкивает в спину праведника, который будет известен всем.
Поехали дальше. Амвросия Оптинского знают больше, чем Силуана Афонского, и, быть может, не меньше, чем Серафима Саровского. Это прототип литературного старца Зосимы из бессмертных «Братьев Карамазовых». Это такой святой, который соединил в себе без насилия и высокую образованность, и подлинную народную простоту. Его тоже на монашескую стезю мягко подтолкнул гораздо менее известный святой – Иларион Троекуровский. Выходец из рязанских крестьян, любитель затворного уединения, пещерник, чудотворец, Иларион достоин отдельных слов и искреннего почитания. Это он сказал талантливому и неопределившемуся юноше Александру Гренкову (будущему старцу): «Иди в Оптину». Опять святость не вырастает на пустом месте, да и вряд ли может. За спиной известной святости на законных основаниях, давным-давно и преспокойно существует святость менее известная или же вовсе не известная. Но именно она является той смиренной почвой, на которой растут высокие деревья. Иначе невозможно. Без «перехожих калик» (отметим – безымянных) невозможно спасительное богатырство всем известного Ильи.
Еще штрих. Священник Иоанн Ильич Сергиев уже не первый год служил в Кронштадте. Он уже был всем известен как «святой чудак». То обувь нищему отдаст и босиком домой придет, то всю получку потратит на лекарства бедноте. Служит чуть не каждый день. За чудака его уже признавали, а за молитвенника и особенного праведника – нет. Раскусила впервые отца Иоанна и узнала в нем того, кого теперь в отце Иоанне знает весь православный мир, малоизвестная женщина. Звать ее Анастасия Ковригина. Богомолка, странница, девица бессемейная, из крестьян. Она увидела в чудаке-батюшке всероссийского молитвенника. Она стала говорить людям: «Идите к нему, идите». А ему стала говорить: «Дерзновенно молись. С властью. Все у Христа выпрашивай. Он тебя слышит». Во многом благодаря ей отец Иоанн стал известен за пределами Кронштадта, за пределами Петербурга, да и самой России. Тоже «калика перехожая», только те безымянные, а эту знаем, как звать.
Более близкое знакомство с материалом, думаю, не обманет нас. Закон будет сохраняться. На души тех великих, которые выше всех на две головы, обязательно влияли разные люди. Учили, лечили, подсказывали, предупреждали, назидали примером. Имена их канули в Лету, но им того и надо, ибо они славы не искали. А нам зато следует смотреть святым за спину: кто, мол, там? На какой почве, из какой среды выросло то диковинное растение, которое называется святостью? Из каких камней построен град, стоящий наверху горы, град, не могущий сокрыться? Это нужно для многого. Для того, например, чтобы повседневность обрела сакральный смысл. И чтобы не только большое добро, но и малое добро было вознаграждено пониманием и благодарным вниманием. Чтобы мы не только великих видели, словно они одинокие пальмы в пустыне, но среду, воспитавшую великих, поняли и оценили.
Одним словом, лежал бы Илья на печи калекой до самой смерти с бессильными, как плети, ногами, если бы не калики перехожие, попросившие у него напиться. И не было бы у Руси ни славного богатыря, ни на старости – святого схимника. А калики-то, заметим, безымянные. В этом вся соль.
Сделавший дело мавр может быть свободен (14 апреля 2017г.)
В Сочи есть микрорайон Хоста. Когда-то это был отдельный небольшой городок. В начале 30-х годов прошлого века в городском сквере горожане часто видели почтенного старца, торговавшего конфетами и пряниками. Это был обновленческий «митрополит» Евдоким Мещерский, оставшийся не у дел в затухающем расколе и не примирившийся с Церковью. Вскоре он приедет в Москву, умрет и ляжет костями на Ваганьковском.
А эта картинка имела место перед самой войной, в 1941-м. «Ежедневно по ступенькам Казанского собора пробирался одетый в потертое пальто с поповской шапкой на голове, с портфелем под мышкой, человек. Светлая бородка и очки – вид старого учителя. Это был бывший митрополит Ленинградский, много раз служивший в Казанском соборе в бытность свою архиепископом Гдовским – старшим викарием Ленинградской епархии». Здесь и далее, прямо или косвенно придется ссылаться на историка обновленчества и его активного участника Краснова-Левитина. В своей работе «Закат обновленчества» он подробно пишет о главных деятелях этой церковной язвы, которых хорошо знал. Николай Платонов. Кто о нем сегодня слышал? А между тем это имя гремело в свое время. Консерватор и патриот в молодости, он принимает обновленчество и служит расколу неутомимо. Много проповедует (религиозные лекции в большой моде в те дни). Потом вдруг перестает служить, занимаясь одним администрированием. Потом отходит от дел вообще. Иудин хлебушек зарабатывает лекциями о том, что «Бога нет» и статейками в газете «Безбожник». Доживает в Ленинграде до начала блокады. Голодает, всеми оставленный и никому не нужный. Но, в отличие от Евдокима, успевает покаяться.
«На третьей неделе Великого поста, – пишет Краснов-Левитин, – в среду, во время литургии преждеосвященных даров в Николо-Морском соборе происходила общая исповедь. Исповедовал престарелый протоиерей о. Владимир Румянцев. Неожиданно в толпу исповедников замешался Платонов и начал громко каяться, ударяя себя в грудь. Затем в общей массе он подошел к священнику. О. Владимир молча накрыл его епитрахилью и произнес разрешительную молитву.
– Господи, благодарю Тебя за то, что Ты простил меня! Веровал, верую и буду веровать! – воскликнул он, отходя от святой чаши. Он умер на другой день, в холодный ленинградский мартовский день, и погребен на Серафимовском кладбище в братской могиле, среди беспорядочной груды трупов умерших от голода людей». Таких историй было очень много, потому что и самих обновленцев было пруд пруди.
Мы склонны относиться к обновленцам как к темному фону, на котором страдают новомученики. Вот живоцерковники интригуют, сотрудничают с новой властью, подводя под расстрельные статьи и ссылки православное духовенство. Вот они, как мартышки, напяливают на себя незаслуженные белые клобуки и панагии, женятся по многу раз, не снимая сана, величаются вымышленными громкими титулами. Их видно в коридорах власти и на митингах. Их большинство, подавляющее большинство. И вдруг – хлоп! Словно их и не было. Новая власть, отработав их, как материал, больше в них не нуждалась. Ни в какой религии, даже в самой лояльной, даже с портретом Маркса в иконостасе, не нуждалась власть. И мавр, сделавший свое черное дело, должен был уйти с исторической сцены. А потом война, легализация Патриаршей Церкви, и вот бывшие демократизаторы церковной жизни кто кается, кто умирает в безвестности, кто еще что…
Тема очень актуальна, поскольку у Церкви, как говорит Фудель, всегда есть «темный двойник». И стоит Церкви ослабеть или врагу усилиться, как из всех щелей начинают лезть невесть где бывшие до сих пор активисты-обновители. Это будут обиженные прежней властью и обойденные в наградном списке. Это будут литургические теоретики или просто карьеристы; будут изверженные из сана многоженцы или чего похуже и мечтатели о новой эре христианства. Замечено ведь, что никто не мечтает о «новой эре» больше, чем многоженец или чего похуже.
Церковь будет недоумевать и мучиться, а вокруг нее поднимется свистопляска. Это будет подлинный балаган далеких родственничков, приехавших делить имущество умирающей матери. Правда, мать опять поправится, и вчерашние нетерпеливые могильщики любезно поцелуют ей ручку, прося прощения. А некоторые, разобидевшись, уедут. Вот что пишет об атмосфере обновленчества его видный деятель Антонин Грановский: «Не осталось ни одного пьяницы, ни одного пошляка, который не пролез бы в церковное управление и не покрыл бы себя титулом или митрой. Живоцерковнические и содацевские архиереи не хотели посвящаться в епископы, их производили сразу во второй чин архиепископа. Вся Сибирь покрылась сетью архиепископов, наскочивших на архиерейские кафедры прямо из пьяных дьячков. Наплодилось невероятное количество архиепископов, митрополитов, которым не хватает белого крепу на клобуки. Открылась чудовищная, безудержная, хищная, ненасытная поповская свистопляска, какой-то наградный садизм».
Поделиться книгой: