Сомкнутым строем все три башни подступили к ближайшему из колоссов-треножников неприятеля. Три орудия ударили как одно, скрестив свои лучи на верхней части двигателя. Тотчас последовал негромкий взрыв, боевая машина бесконтрольно повернулась вокруг своей оси и рухнула, молотя по воздуху стальными конечностями. Умная тактика привела меня в такой восторг, что я против воли испустил радостный клич!

Однако уничтожить одного противника – еще не значит выиграть сражение, и водители наблюдательных башен прекрасно это понимали. Вся троица снова кинулась в гущу боя, направляясь ко второй намеченной жертве. И снова атака с тыла, и снова, введя в действие тепловые лучи, башни-малютки расправились с врагом столь же быстро и результативно, как и в первый раз.

Но такая удачливость не могла длиться вечно. Не успела вторая поверженная машина развалиться на части, как перед нами выросла еще одна. Эта не позволила отвлечь себя безобидными выстрелами с других башен – да их и осталось на поле боя совсем немного. Едва мы устремились к ней, как жерло ее теплового орудия нацелилось прямо на нас.

Все дальнейшее произошло за считаные доли секунды – и тем не менее я могу воссоздать происшедшее в таких подробностях, словно события длились минуты и часы. Я уже говорил, что мы атаковали фалангой из трех башен; я находился на крайней справа. Тепловой луч с боевой машины врага хлестнул по центральной башне – и та мгновенно взорвалась. Сила взрыва была столь велика, что, не швырни меня на телескопические рычаги подвески генератора, я несомненно свалился бы вниз. И сама моя башня была повреждена взрывной волной. Это стало ясно в следующий миг, когда платформа страшно накренилась и закачалась, а я приник к телескопическим рычагам, с секунды на секунду ожидая удара о почву, – падение представлялось мне неминуемым.

Но третья из атакующих башен уцелела и отважно двинулась на своего высоченного противника; тепловой луч плясал по его лобовой броне, не производя на нее никакого впечатления. Это была последняя, отчаянная атака – чудовище, управлявшее башней, несомненно ждало собственной гибели в любой момент. Боевая машина била по смельчаку из теплового орудия, но тот продолжал шагать как ни в чем не бывало и с самоубийственной точностью ударил врага по ногам. Как только две машины соприкоснулись, последовал мощный электрический разряд, и оба треножника рухнули набок, судорожно взмахивая неуправляемыми конечностями.

По правде говоря, во время этого столкновения я боролся за собственную жизнь, припав к опорам теплового генератора, пока башня, ставшая моим пристанищем, кое-как выбиралась из боя.

После первого потрясения, вызванного взрывной волной, водитель моей башни – опытный и безжалостный – сумел восстановить какой-то контроль над машиной. Выматывающая душу качка прекратилась, и, хотя поступь стала неровной – я обязательно сверзился бы с платформы, если бы не вцепился в основание генератора мертвой хваткой, – башня целеустремленно захромала прочь с поля боя.

Не прошло и минуты, как сражение, которое все еще не закончилось, осталось далеко позади, и страх, сжимавший мне сердце, начал потихоньку рассасываться. Лишь тогда я сообразил, что вся битва, если не считать негромкого гула моторов и эпизодического лязга гибнущих боевых треножников, проходила в мертвом молчании.

5

Не знаю, сильно ли была повреждена прихрамывающая башня, но всякий раз, когда она опиралась на какую-то одну из трех ног, раздавался непривычный скрежещущий звук. Вероятно, это была не единственная поломка: в работе двигателя ясно слышались перебои. Мы оставили поле боя весьма стремительно, набрав в атаках и контратаках значительную инерцию, но теперь наш ход замедлился. Я не располагал средствами измерения скорости, но скрежет поврежденной ноги доносился все реже и воздух в ушах давно уже не свистел.

Поначалу наш бросок через пустыню перенес меня довольно близко к городской черте, за что я был только благодарен, однако теперь мы направлялись все дальше от города, к стене красных зарослей.

Меня не оставляла мысль о том, каким же образом я слезу с верха башни. Не исключено, что чудовище, управляющее ею, пожелает устранить неисправность, а для этого вылезет из своего укрытия. Если так, то мне отнюдь не улыбалось очутиться где бы то ни было поблизости. А впрочем, мог ли я предпринять что-либо для своего спасения до полной остановки башни?

Вдруг я почувствовал, что мою левую руку оттягивает какой-то груз, и впервые с той минуты, как башня ринулась в бой, осмотрел себя: оказалось, что я по-прежнему держу ридикюль Амелии. Как я не выронил его в пылу битвы, и сам не могу взять в толк; наверное, некий инстинкт заставлял меня беречь его. Я осторожно сменил позу, переложив ридикюль в другую руку. При этом я неожиданно вспомнил про ланцет, который засунул на дно ридикюля, и извлек его на свет, смекнув, что он может мне пригодиться.

Башня почти совсем потеряла ход; медленно-медленно ковыляла она через зону орошения, где росли зеленеющие злаки. До багровых джунглей оставалось менее двухсот ярдов, а у подножия красной стены, рубя стебли и выпуская из них сок, копошились рабы. Рабов было больше, чем в любой из групп, какие мне довелось встречать в Городе Запустения или вблизи него; несчастные трудились, утопая в вязкой грязи, в обе стороны вдоль зарослей, сколько хватал глаз. Наше появление не прошло незамеченным: я подметил, что многие украдкой взглядывают в нашу сторону и тут же поспешно отворачиваются, продолжая работу.

Поврежденная нога-опора издавала ужасный скрежет – он буквально раздирал уши всякий раз, когда опора принимала на себя вес башни, и я понимал, что далеко нам так не уйти. И действительно, башня вдруг остановилась, три ее ноги бессильно разъехались. Я перегнулся через край платформы, раздумывая, нельзя ли воспользоваться передышкой и сползти вниз по одной из них – ведь они теперь стояли наклонно.

Едва спало напряжение битвы, мои мысли приняли более практическое направление. На время меня самого охватила боевая лихорадка – я даже искренне восторгался отвагой, с какой горстка экипажей и башен атаковала превосходящие силы защитников города. Но к поступкам марсианских чудовищ нельзя было подходить с земными мерками; в их междоусобной войне я оставался посторонним, и то, что по воле случая оказался в одном из враждующих лагерей, не следовало рассматривать как повод для симпатий. Существо, управлявшее этой башней в бою, снискало мое уважение своей храбростью – и тут же, пока я замешкался на крыше платформы, готовясь к побегу, доказало мне свое коварство и зверскую жестокость.

Я вновь услышал потрескивание над головой и понял, что это опять заговорило тепловое орудие. Сперва я испугался, не преследует ли нас одна из боевых машин неприятеля, но потом понял, куда направлен смертоносный луч. Вдали, по правую руку от меня, над красными зарослями взметнулись пламя и дым. Я видел, как луч всей своей мощью обрушивался на рабов, и те безжизненно падали в вязкую грязь. Но мало того – чудовище, не удовольствовавшись этим зверством, принялось водить орудием из стороны в сторону, захватывая лучом все более широкое пространство.

Пламя взвивалось и плясало, словно возникая само по себе: невидимые лучи с одинаковой яростью пожирали растительность и рабов. Там, где пагубный жар падал на ручьи и озера пролитого сока, к небу вздымались облака пара. Многие рабы, услышав крики пострадавших, пытались спастись бегством, но трясина, в которой они погрязли, не выпускала их, не давала возможности отскочить или отползти. Кое-кто успевал упасть ничком в грязь, но остальных настигала мгновенная смерть.

Это неописуемое варварство продолжалось, наверное, секунды две-три, прежде чем я вмешался, чтобы положить ему конец.

С той самой поры, как я осознал в полной мере злую волю, с которой чудовища распоряжаются своим могуществом, моя душа преисполнилась отвращением и ненавистью к ним. Не оставалось места сомнениям, спорам о добре и зле: чудовище на охромевшей башне расчетливо и свирепо вымещало свою злобу на беззащитных человеческих существах!

Я сделал глубокий вдох, отвернулся от кошмарного зрелища и, подавив брезгливость, потянулся к металлическому люку, врезанному в покатую крышу платформы. Пошевелил ручку, но тщетно: казалось, замок заклинило.

Я бросил взгляд через плечо. Тепловой луч по-прежнему крался вдоль зарослей, наслаждаясь омерзительной бойней… Но рабы, что находились ближе к губительной башне, уже успели заметить меня и беспомощно махали мне руками, пытаясь уклониться от луча и выбраться из трясины.

Ручек такого типа я на Марсе еще не видел и тем более не трогал, но замок не мог быть чересчур мудреным: ведь чудовище справлялось с ним без посторонней помощи своими неуклюжими щупальцами. Тут меня осенило, и я повернул ручку в противоположную сторону – так, как на Земле обычно закрывают двери. Ручка сразу же шевельнулась, и крышка люка откинулась.

Почти все внутреннее пространство платформы было заполнено телом чудовища; отвратительный серо-зеленый не то мешок, не то пузырь вздувался и пульсировал и еще влажно поблескивал, словно от пота.

В непередаваемой ненависти я взмахнул длинным лезвием и воткнул его прямо в середину обширной спины. Нож будто провалился, и, выдернув его для нового удара, я убедился, что он не нанес губчатым тканям чудовища никакого вреда. Я вонзил его снова, с тем же результатом.

Однако мерзкое существо если не пострадало от моих ударов, то по крайней мере ощутило их. Клювоподобный рот издал хриплый крик, и – я просто не успел увернуться – одно из щупалец скользнуло ко мне и обвилось вокруг моей груди. Застигнутый врасплох, я оступился, щупальце потянуло меня вперед и, не дав мне опомниться, вжало между стальной стенкой платформы и омерзительной тушей самого чудовища.

Правда, захватить ту мою руку, которая сжимала нож, чудовищу не удалось, и я в отчаянии бил по змее-шупальцу еще и еще. Чудовище хрипло орало в страхе, а быть может, и от боли. В конце концов удары ланцетом возымели свое действие: хватка щупальца ослабла, и я увидел кровь. Ко мне подобралось второе щупальце, но в этот самый миг мне удалось отсечь первое напрочь; кровь хлестнула из раны фонтаном. Однако новое щупальце отыскало руку с ножом и обвило ее; на мгновение меня одолел страх, потом я догадался переложить лезвие в другую руку. И, поскольку запомнил уязвимую точку, отсек щупальце за какие-нибудь несколько секунд.

Мало-помалу усилия щупалец, да и мои собственные старания переместили меня в переднюю часть платформы, и я очутился с чудовищем лицом к лицу.

Здесь щупальца, казалось, заполняли собой все пространство – ко мне устремились десять, а то и двенадцать живых канатов. Не могу передать, до чего омерзительным было их прикосновение! Каждое щупальце само по себе не отличалось силой, но в сочетании их прикосновения и пожатия производили такое же впечатление, как если бы я угодил в середину клубка змей. Прямо передо мной раскрывался и закрывался клювоподобный рот, вскрикивая от боли или от гнева; один раз клюв ухватил меня за ногу, но оказался совсем немощным и не сумел даже прокусить одежду.

А поверх всего взирали, наблюдая за каждым моим движением, огромные, ничего не выражающие глаза.

Мне пришлось тяжко, обе мои руки были скованы, и хоть я по-прежнему сжимал нож, пользоваться им больше не мог. Тогда я стал пинать чудовище ногами, целясь в основания щупалец, в крикливый рот, в глаза-тарелки, в любое место, до которого только мог дотянуться. После долгой борьбы мне удалось высвободить руку с ножом, и я принялся с новой яростью хлестать им по мерзкой туше, каким бы боком она ко мне ни поворачивалась.

Это, наверное, и был поворотный пункт нашей схватки: начиная с него, я верил, что могу победить. Передняя часть тела чудовища оказалась не столь студенистой, как все остальное, а следовательно, ее легче было поранить. Каждый нанесенный мною удар вызывал теперь обильное кровотечение, и вскоре платформа превратилась в форменный ад: окровавленные, иссеченные щупальца, а над ними истошные хрипы умирающего монстра.

Наконец я ухитрился всадить ланцет чудовищу прямо между глаз, и оно с последним глухим стоном испустило дух. Щупальца обвисли и упали на пол, клювоподобный рот раскрылся и исторг облако ядовитых миазмов, а огромные, лишенные век глаза безжизненно уставились на мир сквозь затемненное овальное стекло.

Я тоже мельком взглянул за окно и убедился, что, пусть на время, положил бойне предел. Из зарослей больше не вырывалось пламя, хотя там и сям что-то дымилось; уцелевшие рабы выбирались из трясины на сухое место.

6

С содроганием я отбросил прочь окровавленный нож и, кое-как выкарабкавшись из-под обмякшей туши, дотянулся до люка. Это оказалось вовсе не легким делом, потому что руки были скользкими от крови и слизи, но в конце концов я вылез на крышу и с наслаждением вдохнул разреженный воздух: по сравнению с мерзкими запахами чудовища он был прекрасен. Ридикюль по-прежнему лежал там, где я оставил его, – у края крыши. Я подобрал свое имущество и, чтобы освободить для предстоящей работы обе руки, накинул одну из длинных ручек ридикюля себе на шею.

Затем я посмотрел вниз. Насколько можно было судить, все рабы, пережившие избиение, побросали свои инструменты и теперь брели по грязи по направлению к башне. А те, кто уже выбрался на сухую почву, бежали ко мне, размахивая длинными тонкими руками и выкрикивая что-то высокими пронзительными голосами.

Самой прямой – один согнутый сустав – и прочной из трех ног-опор башни показалась мне та, что находилась ближе всего ко мне. С величайшим трудом я перекинул тело через край площадки и ухитрился сжать стальную опору между колен. Потом отпустил руки, сжимавшие край платформы, и обхватил ими шероховатый металл опоры. Сверху сюда просочилась кровь, и, хотя она быстро высыхала на солнце, захват представлялся ненадежным, а металл предательски скользким. Сперва очень осторожно, затем, приноровившись, все более уверенно я стал съезжать по ноге вниз, а ридикюль нелепо покачивался у меня на груди.

Достигнув поверхности, я огляделся и увидел, что вокруг собралась изрядная толпа рабов; они следили за моим спуском и, по-видимому, ждали случая приветствовать меня. Я снял ридикюль с шеи и выступил им навстречу. Они сразу же попятились и что-то заверещали в тревоге. Только тут я обратил внимание, что моя одежда и даже кожа пропитаны кровью чудовища; за те две-три минуты, что я пробыл на солнце, палящий зной превратил кровь в пленку, и она стала издавать неприятный запах.

Рабы приумолкли, воцарилась тишина. И тогда я заметил, что одна рабыня рьяно пробивается ко мне, нетерпеливо расталкивая толпу. Я обратил внимание, что она ниже остальных ростом и светлее кожей. Да, она была, как и все, заляпана грязью и одета в лохмотья, но я не мог не заметить, что у нее голубые глаза, блестящие от слез, а волосы разметаны по плечам…

Амелия, дорогая моя Амелия вырвалась из толпы и стиснула меня в объятиях с таким пылом, что я едва устоял на ногах!

– Эдуард! – исступленно повторяла она, покрывая мое лицо поцелуями. – О Эдуард! Какой вы храбрый!

Меня захлестнуло столь сильное волнение, что на время я потерял дар речи. Наконец, задыхаясь от счастливых слез, я выдавил одну-единственную фразу:

– Мне удалось сберечь ваш ридикюль.

Я просто не знал, что еще сказать.

Глава XIV. В лагере для рабов

1

Амелия жива, и я тоже! Жизнь снова приобретала смысл! Мы не видели никого и ничего вокруг, не обращали внимания на окружающее зловоние, забыли про обступивших нас марсианских рабов. Опасности и тайны, подстерегающие нас в этом мире, больше не имели значения: мы снова были вместе!

Так мы простояли, недвижно и безмолвно, минут пять, а то и десять. Мы немного всплакнули, обнимая друг друга все крепче и крепче; мне даже пришло в голову, что нам теперь вообще не разъединиться, что ощущение полного, всепоглощающего счастья сплавит нас в единый организм.

Разумеется, это не могло продолжаться вечно – каждая секунда приближала нас к необходимости прервать наши объятия. Настал момент, когда мы более не могли пренебрегать ропотом рабов, явно предупреждающих нас о чем-то, и нехотя отступили друг от друга, впрочем, не переставая держаться за руки.

Бросив взгляд в сторону далекого города, я приметил одну из гигантских боевых машин, вышагивающую по пустыне в нашем направлении. Амелия обвела глазами ряды рабов.

– Эдвина! – позвала она. – Ты здесь?..

Из толпы выступила маленькая марсианка, в сущности, совсем ребенок, по земным меркам, не старше двенадцати лет. Она сказала (по крайней мере, мне послышалось, что сказала):

– Да, Амелия?

– Передай другим, чтобы не мешкая вернулись к работе. Мы вдвоем отправимся в лагерь.

Девочка сделала несколько замысловатых движений рукой и головой, добавила два-три пронзительных, свистящих слова, и толпа буквально в одно мгновение рассосалась.

– Быстрее, Эдуард, – произнесла Амелия. – Водитель той машины непременно захочет выяснить, кто и как убил его собрата.

Я последовал за Амелией в сторону низкого потемневшего строения близ зарослей. Спустя минуту к нам присоединился марсианин в одежде горожанина. В руках он держал электрический бич. Я недоверчиво покосился на него, и Амелия, естественно, это заметила.

– Не бойтесь, Эдуард, – сказала она. – Он нас не обидит.

– Вы уверены?

Вместо ответа она протянула руку, и марсианин передал ей свое оружие. Амелия осторожно приняла его, подержала передо мной на вытянутой ладони, затем вернула владельцу.

– Мы теперь не в Городе Запустения. Я установила здесь иные социальные порядки.

– Похоже, что так, – ответил я. – А кто такая Эдвина?

– Одна из маленьких рабынь. У нее природные способности к языкам, как у большинства марсианских детей, и я познакомила ее с начатками английского.

У меня в голове вертелось еще множество вопросов, но Амелия шла таким широким шагом, что я, пытаясь поспеть за ней, совершенно запыхался. Мы подошли к строению, и только тут, на пороге, я сумел сдержаться и оглянулся. Боевая машина остановилась у искалеченной башни, на которой я недавно путешествовал, и осматривала ее.

Внутрь здания вели четыре коротких коридорчика, и, пройдя их, я с огромным облегчением почувствовал, что давление возросло. Надсмотрщик-горожанин удалился восвояси и оставил нас наедине, но меня еще долго душили припадки кашля, вызванного быстрой ходьбой. Немного придя в себя, я вновь заключил Амелию в объятия, все еще не в силах поверить в счастливую звезду, воссоединившую нас. Она ответила мне с прежним пылом, но затем отстранилась.

– Дорогой мой, мы оба в грязи. А здесь можно помыться.

– Мне очень хотелось бы переодеться, – признался я.

– Из этого ничего не выйдет, – заявила Амелия. – Придется вам выстирать свое платье во время мытья.

Она повела меня в дальнюю часть барака, где над головой выдавалась вперед конструкция из труб. Достаточно было повернуть кран, и оттуда извергались струйки жидкости – не воды, а, по всей вероятности, разбавленного сока растений. Оказывается, рабы, вернувшись из зарослей, принимают здесь душ; известив меня об этом, Амелия скрылась в соседней кабине, чтобы помыться без помех.

Струйки были холодными, тем не менее я с наслаждением обливался снова и снова; сняв с себя одежду, я тщательно выкрутил ее, чтобы избавиться от впитанного тканью зловония. Придя наконец к заключению, что ни кожу, ни одежду отчистить лучше просто невозможно, я завернул кран и попытался высушить свой костюм, хорошенько выжав его. Затем натянул брюки, но ткань отсырела, набрякла, и ее прикосновение к телу отнюдь не доставляло удовольствия. За неимением другого выхода пришлось отправиться на поиски Амелии в таком виде.

В стену у выхода из душевых кабин была вделана большая металлическая решетка. Перед ней стояла Амелия, держа истрепанное платье на весу в потоке теплого воздуха. Я тут же отвернулся.

– Несите свою одежду сюда, Эдуард, – сказала она.

– Когда вы кончите сушиться сами, – ответил я, силясь не выдать голосом своего волнения: Амелия была совершенно раздета.

А она спокойно положила платье на пол, подошла ближе и встала ко мне лицом.

– Эдуард, мы давным-давно не в Англии. Вы схватите пневмонию, если будете расхаживать в сырых штанах.

– Со временем они высохнут.

– В марсианском климате вы задолго до того заработаете серьезную болезнь. На то, чтобы высушиться, уйдут считаные минуты.

Она прошла мимо меня в душевую кабину и вернулась с остальной моей одеждой.

– Брюки я высушу потом, – сказал я.

– Нет, сейчас, – отрезала она.

Я простоял секунду-другую в полной растерянности, затем нехотя подчинился. Держа брюки перед собой как завесу, я придвинулся к потоку тепла с таким расчетом, чтобы он обдувал их. Мы держались на некотором расстоянии друг от друга, и, хотя я дал себе слово не смущать Амелию нескромными взглядами, само ее присутствие (она значила для меня так много, с нею вместе было столько выстрадано!) заставляло меня нарушить свое обещание и несколько раз бросить взгляд в ее сторону. Она была так прекрасна и, даже нагая, держалась с такой грацией и достоинством, что ситуация, которая, бесспорно, привела бы в смятение самого передового из наших земных соседей, здесь представлялась почти невинной.

Владевшие мною запреты понемногу слабели, и спустя минуту-другую я утратил способность сдерживаться. Выронив из рук свой наряд, я стремительно шагнул к Амелии, прижал ее к груди, и мы замерли в долгом поцелуе.

2

Кроме нас, во всем бараке никого не было. До заката оставалось еще часа два, и раньше того рабы вернуться не могли. Когда одежда высохла и мы снова надели ее, Амелия провела меня по всему строению и показала, в каких условиях они живут. Условия эти оставляли желать лучшего, в бараке не было никаких удобств: жесткие гамаки теснились вплотную один к другому, пищу, не говоря уж о ее качестве, приходилось есть в сыром виде, а об уединении и думать было нечего.

– И вы тоже живете подобным образом? – спросил я.

– Сначала жила так же, – ответила Амелия. – Пока не поняла, что являюсь здесь довольно влиятельным лицом. Вот, взгляните, где я теперь сплю…

Она привела меня в угол общей спальни. На первый взгляд гамаки и тут располагались столь же тесно, но стоило Амелии потянуть за веревку, пропущенную через блок над головой, как часть гамаков поднялась и образовала своеобразную ширму.

– В дневное время мы не поднимаем их – на случай, если явится с проверкой какой-нибудь новый надсмотрщик, – но, если мне хочется уединиться… Одно движение – и у меня собственный будуар!

Она пригласила меня к себе, и вновь, теперь уже в уверенности, что ничьи глаза нам не помешают, я поцеловал Амелию с нежным чувством.

– По-моему, вы неплохо устроились, – заметил я наконец.

Амелия прилегла поперек гамака, а я опустился на пересекающую пол ступеньку.

– Надо не падать духом ни при каких обстоятельствах.

– Амелия, расскажите, что с вами случилось после того, как вас схватила та ужасная машина.

– Меня пригнали сюда.

– Только и всего? Возможно ли, чтобы этим дело и ограничилось?

– Я бы не хотела пережить все заново, – заявила она. – Ну а с вами-то, с вами что произошло? Каким чудом вы после многомесячного отсутствия явились к нам верхом на наблюдательной башне?

– Предпочел бы сперва послушать ваш рассказ. – И мы по очереди принялись излагать друг другу то, что оба горячо стремились узнать. Главное – ни с одним из нас не случилось самого худшего, уж в этом-то мы теперь могли быть уверены. Амелия начала первой, поведав о своем путешествии из Города Запустения в этот лагерь для рабов.

Рассказывала она лаконично, по-видимому опуская многие подробности: то ли хотела избавить меня от самых неприятных впечатлений, то ли не желала напоминать о них себе. Путешествие заняло много дней, по большей части в крытых экипажах. Узники были лишены элементарных санитарных удобств, кормили их всего раз в сутки. Тогда же Амелии довелось, как и мне на борту снаряда, увидеть, как питаются сами чудовища. В конце концов ее и всех остальных, кто сумел пережить дорожные невзгоды, в общей сложности человек триста в самом плачевном состоянии доставили сюда и отрядили на работу в красных зарослях под надзором марсиан из близлежащего города.

Тут я решил, что Амелия закончила свое повествование, и пустился в пространный пересказ собственных приключений. У меня накопилось чем поделиться, и я не скупился на подробности. Когда я перешел к описанию смертоносного шкафа, установленного на борту снаряда, от меня не потребовалось ничего смягчать: Амелия и сама видела дьявольское изобретение в действии. Тем не менее, выслушав мой рассказ, она слегка побледнела.