Аконит, 2020 № 07-08 (цикл 2, оборот 3:4, февраль)

Проснувшись в очередной раз, засветло, Калитин любовницы не обнаружил. Испуга не было, Маринка как раз должна была выходить на смену в своём паршивом кабаке. Иван не верил, что одежда может навредить ей. С чего бы? Может быть, ничего в их отношениях хорошего не было, но и плохого не было тоже. «Живём, хлеб жуём», — как говаривала бабка Зина.

Фонарь за окном уже не горел, и теперь редкого пешехода можно было увидеть лишь в отражениях луж, впитавших холодное серебро осенней луны. Иван, отпивая из кружки холодный вчерашний чай, скользил взглядом от одной лужи к другой. Вот промелькнул в молочной слякоти кошачий хвост, а несколькими минутами позже скользнул по соседнему отблеску тёмный силуэт.

Калитин на секунду замер и тут же бросился к входной двери, но не успел. Хрюкнул полуисправный звонок. Воцарилась тишина.

Иван пытался себя убедить, что это пришла Маринка, заскочила перед выходом на смену, но не умом, а костным мозгом, понимал, что увидит в дверном глазке. Поэтому он лишь тихо вздрогнул, когда обтянутая оранжевым капюшоном пустота попала в фокус окуляра. Непослушная рука со второго раза отперла прокручивающийся замок.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга, не шевелясь. Наконец, Иван выглянул на клетку и убедился, что лестничные пролёты пусты.

— Ну что, заходи, — стараясь добавить в голос юмора, прошептал приглашение хозяин.

Реакции не последовало. Костюм стоял истуканом, не шевелясь ни единой ворсинкой. Что ж, придётся самому. Калитин думал, что теперь, когда костюм расправился, наделся вовсю, он станет упругим, почти живым, но кофта послушно сползла к нему в ладони, а джинсы осели на бетон. Иван подхватил их, почти привычно, легкомысленно даже, и отнёс в комнату. Вещи были ещё немного влажными, но до работы в них добраться можно будет без проблем. Мысли Ивана постепенно возвращались к привычному укладу, он и так корил себя за то, что проволынил целых два дня.

За окном начинало светать. Слышались первые голоса, шуршали прутьями мётлы дворничих — и почему никто не подозревает в них ведьм? — пыхтели, взбрыкивая, редкие проезжие жигули.

Несмотря на то, что вещи пролежали добрых полчаса без присмотра, они не сдвинулись ни на сантиметр. «Хороший мальчик», — шутливо, но осторожно, как дрессировщик тигра, погладил Калитин кенгурушку по рыжей голове и принялся одеваться.

Звонок телефона застал Ивана уже в дверях. Вообще было удивительно, что в доме осталась рабочая вещь, на которую не позарился вандалистый наркоша.

— Доброе… здравствуйте. Мне нужно поговорить с Иваном Калитиным, — голос в трубке подрагивал.

— Это он. В смысле — я, — Иван уже приготовился к тому, что секретарша передаст трубку Семёнычу и начнётся концерт.

— Вам нужно срочно приехать во вторую больницу. Ваш брат… скончался сегодня ночью. Асфиксия.

* * *

Всё, что происходило потом, Калитин помнил слабо. Поймал «ивана», добрался до больницы, где опознал брата. На каталке тот выглядел почти подростком. Нескладный, высокий, несмотря на болезнь; даже первый пушок начал проклёвываться над губой.

«Почти взрослый ведь. И когда только успел?».

Потом Иван получил заключение о смерти. Тут же подписал договор с суетливым представителем ритуальной конторы и уже через три часа держал в руках небольшую урну с останками собственного брата.

На обратном пути, немного придя в себя, заглянул к завотделения, который, уже отыграв роль скорбящего, держался почти раскованно.

— У меня один вопрос, Владислав Сергеевич. Асфиксия — это ведь удушение?

— Да, вы совершенно правы, Иван, простите, не помню, как по батюшке.

— А вы не думаете, что это могло быть убийство?

Врач поменялся в лице, но голосом не дрогнул.

— И кто же, позвольте вас спросить, мог убить мальчика в лежачем отделении? А главное — зачем?

— У вас тут совсем никакой охраны нет…

Иван замялся, пытаясь подобрать слова; нельзя же было рассказать о костюме, который жёг всё его тело. Калитин не мог понять чувствует он это на самом деле, или всё происходящее — лишь плод его собственной фантазии. На воре и шапка горит? Или оранжевый капюшон?

Владислав Сергеевич, заметив смятение гостя, продолжил.

— Среди наших пациентов подобный диагноз — не редкость. Сами понимаете — отделение тяжёлое, а тут столько лет и без улучшений…

Попытки Калитина вернуться к вопросу лишь выводили врача из себя. Иван собрался было сказать ему напоследок что-нибудь обидное, но понял, что брата больше нет, точнее — он держит всё, что осталось от Васьки, в собственных руках — и никакие разговоры ничего изменить уже не могут. Поздно.

На работу Калитин не пошёл и даже звонить не стал. Маринкин дом обошёл за квартал. Забрал деньги из нычки, взял кое-что из вещей, Пикуля — «теперь-то я его дочитаю» — и пошёл на вокзал. День стоял тёплый, даже, попрятавшиеся перед лицом приближающейся зимы кошки высыпали из подвалов и грелись теперь в солнечных лужицах.

— На любой ближайший до Москвы, — Иван протянул паспорт в окошко.

В ожидании поезда он прогулялся по облупленному зданию вокзала, задержался у невесть как сохранившегося с советских времён огромного зеркала и… не узнал себя. По крайней мере таким, каким видел позавчера, в витрине универмага.

Благородная импозантность затёртой джинсы, плечи под чистой толстовкой расправлены, кожа лица не блестит в тени капюшона, затянутая жирной плёнкой, глаза смотрят прямо и уверенно. Ни следа от обиженного помятого жизнью сморчка.

Поезд крикнул птицей и вытянулся вдоль перрона. Не обращая внимания на суетящихся соседей, Калитин запрыгнул на верхнюю полку плацкарта и пристально смотрел в окно, пока не увидел окраину родной деревни, а чуть позже — пустую посадочную платформу. Когда она скрылась из виду, Иван отвернулся от окна и натянул капюшон на глаза.

Андрей Бородин

Черви извне

Чем дольше длился его спуск по суглинку склона, тем больше Михаил Вачегов сожалел о том, что ввязался в эту авантюру. Ступать приходилось осторожно; склон был крутым и осыпающимся, к тому же, покрытым тонкой корочкой наледи, которая в мертвенном свете увядающей луны начала ноября имела вид струпьев на коже прокажённого мертвеца. Спуск напоминал нисхождение в недра гробницы, не открывавшейся многие сотни лет — и вот, наконец, любезно отворившей двери перед своим новым обитателем, испустив в мир тошнотворные миазмы.

Вскоре его ноги ступили на горизонтальную поверхность, и Михаил позволил себе отдышаться и выкурить сигарету. Впереди лежала изрытая оврагами местность, покрытая смешанным лесом. В течение последних пятнадцати лет он не бывал здесь, и те немногие воспоминания о тропах и полянах, что не истёрлись среди бесконечных тусовок, не были унесены дымом травки и не растворились в морях алкоголя, сейчас отчаянно пытались разорвать сковавшие их оковы. Михаил посмотрел на часы — они показывали без пятнадцати час. Стоило поторопиться, ведь этот придурок сказал, что встретится с ним ровно в два в «месте, где всё началось».

Вячеслав Горькин… За свои без малого тридцать пять лет Михаил встречал различных людей, как одержимых всевозможными идеями, так и начисто лишённых оных. Вячеслав не подходил ни под одну из этих категорий; возможно, поэтому Михаила поначалу и потянуло к нему.

Он был замкнут, раскрываясь лишь в компании немногих товарищей. Он был толст и некрасив, не имея никаких преимуществ в глазах противоположного пола. Когда девушка, по которой он страдал много лет, в итоге вышла замуж за похожего на Ричарда Гира красавца, Михаил, конечно, посочувствовал горю приятеля — но после не раз и не два высмеял страдальца за бутылочкой пива в кругу своих знакомых.

Многим ещё можно было охарактеризовать Вячеслава, но главным было одно. Он был тронутым.

Возможно, он был таким всегда, однако в первое время после их знакомства ни о чём подобном речи не было. Ровно до того дня, когда Вячеслав с торжественным и таинственным видом провозгласил ему, что на протяжении уже нескольких ночей видит один и тот же сон. В нём трое созданий, чьи истинные формы с трудом угадываются под вязкими накидками, делятся с ним откровениями о мирах по ту сторону всех восприятий и о существах, чей облик неописуем и ужасен. Вячеслав был искренне уверен, что эти создания действительно существуют и связываются с ним через сны — хотя Михаил и пытался уверить его в обратном. Позже он зарылся во всевозможные оккультные книги, и постепенно все его диалоги и рассказы начали сводиться к тому, что он извлёк из их чтения, и что сделал сам, следуя найденным там руководствам. Затем он сообщил, что все оккультные книги и всё, что изложено в них — ложь в третьем поколении, и что теперь он — под диктовку тех самых трёх созданий из его снов! — пишет свой собственный труд. Он даже показывал Михаилу некоторые страницы, исписанные корявым почерком — однако мешанина из заунывного пафоса разрозненных кусков текста, перемежающихся странного вида диаграммами и символами, лишь вызвала усмешку и дала лишний повод для того, чтобы посмеяться над тронутым.

Однажды он зазвал к себе Михаила и ещё нескольких общих знакомцев, пользовавшихся его наибольшим доверием, и предложил им организовать орден. «Мы изменим этот мир!» — постановил он, пыхтя своей любимой дешёвой сигаретой. Он тыкал им в лицо своей рукописью, пытаясь доказать, что большой овражный комплекс, расположенный на окраине города — это место силы, «пересечение нескольких углов», и что если зажечь там двенадцать костров и кое-что подсчитать, то… К счастью, Михаил уже успел подзабыть большую часть того бреда, что нёс этот псих. Однако тогда он и его друзья решили подыграть Вячеславу — они были молоды, и им было куда интереснее слушать трёп безумца и шататься по окрестностям, чем посещать скучные пары в родном университете.

Естественно, каждый из них полагал предлагаемые Вячеславом мистические практики чепухой, а истории — бредом сумасшедшего. Сам Михаил, ради интереса, испробовал некоторые «ритуалы» на себе — но не получил ровным счётом никакого эффекта.

В одну из тёплых майских ночей Вячеслав повёл свой новоявленный «орден» в овражный комплекс. Он хотел, чтобы «аколиты», как он называл поведшихся на его россказни приятелей, переходили от теории к практике, и смотрели и слушали. Сам он, по его словам, уже много раз бывал здесь ночью, и много чего успел увидеть и услышать. Спотыкаясь и перешучиваясь между собой, они спустились на дно одного из самых больших оврагов, где расположились на стволах поваленных деревьев, сохраняя торжественную тишину, попивая энергетики и куря вплоть до рассвета. Что они должны были увидеть и услышать, ни Михаил, ни кто-то другой так и не поняли: долетавшие до них звуки были естественны для ночного леса, а что до видений — мозг, изрядно протравленный алкоголем, одурманенный травкой и возбуждённый смесью кофеина и таурина, способен выдать столько фантазмов, что хватило бы на целую галерею химер. Однако Вячеслав был доволен и сообщил им всем, что теперь не только они видели и слышали, но и их увидели и услышали.

«Брат мой!» — говорил Вячеслав, и Михаил соглашался. А после смеялся над его наивностью.

Апофеозом и расколом «ордена» послужила выходка Вячеслава накануне очередного конца света. Тогда он слонялся по улицам, и буквально умолял каждого встречного бросить всё и отправляться в овраги. «Там исток, там спасение», — причитал он до тех пор, пока его не забрали стражи порядка. На его призыв ходить и проповедовать вместе с ним «аколиты» не откликнулись, поэтому их и не коснулась рука правосудия. Отсидев пятнадцать суток, Вячеслав явился в мир очень хмурым; он захмурел ещё больше, когда Михаил сообщил ему от лица всех членов «ордена», что они прекращают заниматься этими сомнительными делами, покуда их не упекли в психушку. Также он посоветовал Вячеславу и самому завязывать с оккультизмом, столь ярое увлечение которым точно не доведёт до добра.

Вячеслав сказал, что всё понял.

С тех пор он отдалился от Михаила и его компании. Потихоньку, постепенно. Не откликался на приглашения выпить, а после — даже на предложения встретиться. Михаил отчислился из университета, поскольку видел свою жизнь совершенно в другом. Именно тогда их связь была окончательно потеряна. От общих знакомых он узнал, что Вячеслав защитился, а вот что с ним происходило дальше… Несколько раз, первое время, он пытался дозвониться до него, чтобы предложить подключиться к сетевому маркетингу, которым он только начал заниматься, однако тот не брал трубку, а после, похоже, и вовсе сменил номер. Вскоре Михаил стал совершенно равнодушен к тому, что когда-то и где-то мог существовать некто Вячеслав Горькин.

Правда, иногда он видел его во снах, блуждающего по оврагам, истощённого и деформированного, напоминающего размятую чьей-то небрежной рукой фигурку из глины. Но и эти сны отступили, унеся Вячеслава в чертоги полного забвения.

И вот, спустя столько лет, его телефон разрывается от звонков со странного неизвестного номера. Решив поначалу, что это коллекторы, Михаил игнорировал звонки, но, в итоге, что-то заставило его взять трубку. Давно забытый голос по ту сторону незримой паутины сообщил, что его обладатель желает встретиться. Голос доносился словно из бездны истлевших тысячелетий, из глубочайшей могилы, глухой, лишённый эмоций. Неизвестно почему, но Михаил согласился на эту встречу. И даже не был удивлён, когда узнал, где именно она должна состояться.

И вот он здесь.

Докурив сигарету и втоптав окурок в землю, Михаил направился к назначенному месту, ориентируясь по остаточным воспоминаниям, связанным с особенностями здешней территории. Опавшая листва, тронутая инеем, хрустела под его ногами, словно кости в зубах упивающегося гуля. Морозный воздух забивался в лёгкие комками стылой кладбищенской земли, иссыпающимися меж чьих-то тонких озябших пальцев в таинстве погребения. Лёгкий ветерок шевелил мертвя́нные остовы деревьев, и казалось, что пространство вокруг наполнено шорохом мириад незримых злотворных крыл. Сложно было сказать, от холода, или же от чувства необъяснимой тревожности ёжился Михаил. Однако ноги уверенно несли его к месту встречи.

В чём-то он был благодарен Вячеславу. Благодаря его «кружку по интересам» он познакомился с Татьяной и в течение долгих лет сожительствовал с ней. Он бросил тусовки, бросил курить и употреблять алкоголь, завязал с травкой. Подкачался. Развивался на стезе сетевого маркетинга, гордо именуемого им «мой бизнес». Однако с месяц назад Татьяна покинула его. Вскрылись некоторые ошибки его молодости, ложь, про которую забыл и он сам. Следом за её уходом прогорел и «бизнес». Зато вернулись алкоголь, травка и сигареты. Старые друзья давно были женаты, так что тусоваться ему теперь приходилось в компании малолеток. Чад кутежа, беспорядочный секс и прочая, прочая… Возможно, ещё и поэтому Михаил согласился встретиться с Вячеславом — неожиданным приветом из не такого уж и плохого, как показало время, прошлого.

Вот он и на месте. Тот самый овраг, где некогда они смотрели и слушали. Тот самый овраг, где однажды, в жарком июле, Татьяна отдала ему свою невинность — в тайне от Вячеслава и в насмешку над его сакральным ви́дением этого места. Осторожно, боком, хватаясь за растущие по крутому склону растения, Михаил начал очередное погружение.

Казалось, время здесь застыло, и ничего, ни единой веточки, ни единого упавшего листа не покидало своего места в течение пятнадцати лет. Михаил позвал Вячеслава, но в ответ услышал лишь тишину. Взглянув на часы и убедившись, что означенное время ещё не пришло, он устроился на одном из брёвен и закурил. Тишина поразила его; если там, наверху, воздух был наполнен множеством звуков, то здесь создавалось ощущение пребывания во вмурованном в толстую каменную стену аквариуме. Небо, одевшееся в тучи, начало исторгать из себя снег, но даже он опадал на землю беззвучно — так прах сожжённого дыханием макрокосмического сфинкса мира мог облетать в непроглядные глыби небытия.

Он упустил момент, когда метрах в пяти от него возникла фигура Вячеслава. Он был полностью обнажён. Тело истощено и искажено, словно в результате какой-то тяжёлой болезни. Черты лица заострены, волосы на голове редки и седы. Слегка покачиваясь, он стоял, бледным пятном среди холодной черноты, устремив немигающий взгляд пылающих запавших глаз на Михаила.

— Здравствуй, Слава. Ты изменился.

— Здравствуй. А ты нет.

Михаил поднялся с бревна. Казалось, момент требовал того, чтобы подойти к давнему знакомому, пожать его руку, обняться после стольких лет. Но всё было слишком противоестественным; всё напоминало вязкий тревожный сон: напряжение нарастает, и скоро перед глазами предстанет финальный кошмар, после которого ты закричишь и проснёшься. Вот только здесь конца напряжению не было.

— Смотрю, ты совсем поехал. Я ещё могу понять выбор места и времени встречи, но зачем ты явился сюда голым? У тебя и так маленький член, а теперь от холода он совсем сжался. Хорошо, что тебя не видит никто из девушек, идиот, — попытался пошутить Михаил.

Вячеслав приблизился к нему на пару шагов. Казалось, он не шевелил ногами, а будто плыл над поверхностью земли. Теперь Михаил мог в подробностях рассмотреть своего старого товарища. Всё его тело было покрыто странными пигментными пятнами, напоминающими вязь какого-то неведомого алфавита из столь любимых Вячеславом оккультных трудов. За плечами угадывался небольшой горб. Лицо же было лицом древнего старика, морщинистым, иссушенным. Синие безжизненные губы. Посмертная маска, но не живое лицо. Лишь глаза — сияют и неотрывно смотрят.

— У меня рак, — раскрылись две синюшные створки губ, и слова повисли в воздухе.

Михаил по-новому взглянул на товарища. Нечто вроде сострадания проскользнуло в его сознании. Захотелось хотя бы утешающе похлопать Вячеслава по плечу, но в последний момент он удержал себя, вместо этого выдавив:

— Мне жаль, чувак…

Михаил прикурил очередную сигарету и предложил Вячеславу, но тот никак не отреагировал на предложение. Лишь глаза продолжали немигающе сиять на него, а синюшные губы всё так же монотонно смыкались и размыкались.

— Крошечная, ничтожная виноградинка в моей голове. Пани Глиобластома — так мне представили её в клинике, куда я обратился, через пару лет после того, как наши пути разошлись — и это была уже не виноградинка, а целая переспелая гроздь. Занятно, что она появилась во мне незадолго после нашего знакомства.

— Так ты решил встретиться со мной, чтобы обвинить меня? Я сочувствую твоему горю, но я здесь ни при чём! — Михаил начал потихоньку закипать.

Вячеслав ещё немного приблизился к нему, и Михаил невольно попятился. Что-то исходило от этой карикатуры на человека, что-то гнетущее и омерзительное, противоестественное.

— Ты не представляешь, как сложна структура опухоли. Это целая система, микровселенная. Сочащаяся бесконечность в единой грозди, гниющее небо в чаше моего черепа. Боги — истинные боги — они тоже там, внутри, в каждой мёртвой клетке стоят их престолы. Они говорили со мной — с тех самых пор, как я начал, сам того не ведая, приносить им в жертву самого себя. Они открывали мне тайны, они растворяли передо мной двери. Это величайшее проклятье — и величайший дар.

Михаил не знал, что ответить на это; не знал, нужно ли вообще отвечать. По крайней мере, теперь безумие Вячеслава обрело объяснение — он был просто-напросто болен. Тем не менее, странное чувство тревоги не покидало Михаила, и он продолжал медленно отступать от этого искажения, явившегося сюда из их прошлого.

— Я дописал книгу — ты же помнишь, ту самую, первые страницы которой ты видел. Под их диктовку — тех, кто приходил в мои сны от алтарей в моём мозгу — а к ним из крипт, что таятся в самых тёмных уголках мироздания. Они желали, чтобы миру было явлено очередное откровение, и я, их инструмент и сосуд, исполнил их волю. LiberVoid — так я назвал книгу; так называли её те, кто был до меня, и назовут те, кто будет после. Она столь же едина во всех временах и мирах, как едина связь между раковыми клетками в моей голове…

Это был бред абсолютно безумного человека, и у Михаила не было никакого желания продолжать его слушать. Не для того он мёрз всё это время, чтобы внимать бессвязному потоку сознания больного человека, стоящего совершенно голым напротив него.

Он развернулся и решительно направился к склону оврага, чтобы покинуть это место, добраться до дома, и навсегда забыть о Вячеславе и всех этих рассказах о богах, живущих в раковых опухолях, книгах, единых везде и всюду, и о тайнах, сочащихся чёрной гниющей слизью.

Пока он взбирался по осыпающейся обледенелой тропе, Вячеслав продолжал вещать за его спиной.

— Я разжёг двенадцать костров, здесь. Я высчитал всё, что было нужно — ведь теперь я знал, что́ нужно высчитывать и как это сделать правильно. Грань миров так тонка там, где истончается войло земное. Болота, острые выступы скал, овраги… Я прошёл по осыпанному прахом мосту над безднами, осенённый оскалами чёрно-зелёных звёзд. Я блуждал в тени между мирами, и запредельные ветра облизывали моё тело, слизывая с него плоть, словно воск с тающей свечи. Как видишь, мне больше нет нужды в одежде; да и плоть я одел исключительно ради того, чтобы сохранить до поры твой рассудок в целости. Реки мёртвого огня вливались в мой рот, и прах убиенных в утробе миров касался моих ноздрей. Я видел миры, лежащие у основания, видел миры, лежащие у Предела — в них были размер и форма; я был в мирах, лежащих за Пределом — и там нет ни размера, ни формы, ибо всякий обитающий там сам себе размер и форма. Я беседовал с теми, кто мудр в своём безумии, и с теми, кто безумен в своей мудрости. Я смотрел в глаза кипящих в ядовитых соках безвременья созданий, и те делились со мной своим знанием…

Почти на половине подъёма Михаил неудачно поставил ногу, и та заскользила по обледенелой поверхности суглинка. Он рухнул вниз с высоты полутора десятков метров, изорвав одежду и лицо, прямо к ногам Вячеслава; до его слуха донёсся хруст переломанной ноги. Окровавленный, он прохрипел, глядя на безумца:

— Помоги…

— …плоть тверди прогрызена, грань так тонка. Здесь, прямо под нами, одна из дверей, к которой нужно лишь подобрать верный ключ. Если ты помнишь, я говорил тебе — всем вам — об углах, о дорогах, ведущих в иные миры. Но не все миры пересекаются с нашим посредством углов; есть и те, что расположены параллельно нашему миру, и попасть в них не так-то просто. Обитатели их ещё более ужасны и причудливы, чем те, кто возлежат на гранях, а законы, действующие там, чужды любому смертному разуму. Тогда я хотел, чтобы вы увидели и услышали, но вы не захотели этого; вы солгали мне — теперь я явственно вижу это. Так смотри же сейчас, пока ещё есть такая возможность.

Оглохший, наполовину ослепший, Михаил глотал кровь и слёзы. Он замерзал, он не мог пошевелиться. Взглянув прямо в глаза Вячеслава, пылающие на его бесстрастном лице, он, не имея силы выносить этот взгляд, отвернулся лицом к земле. Тонкая корочка льда, опадавшая в течение несчётных лет листва, земля — всё расплывалось перед его глазами, становилось подобным мутному стеклу. Под тем стеклом клубились наполненные ядовитыми испарениями гнилостного цвета небеса, источавшие потоки слизевых ливней на вязкую дыбящуюся твердь, напоминавшую разлагающуюся смрадную раковую опухоль, протянувшуюся от края до края горизонта. Что-то двигалось под её поверхностью, извивалось и вращалось; неведомая жизнь бурлила там, словно известь в кипучем омуте разложения… Поражённый, Михаил забыл о боли и вновь поднял взгляд на Вячеслава.

— Я стал един с теми, кто приходит оттуда. У вас — у тебя — тоже был выбор: встать рядом со мной и переступить черту вместе. Но ты избрал путь презренной жизни, ты отказывался видеть и слышать, тогда как они видели и слышали тебя. Они рассказали мне обо всём, о каждом твоём шаге, открыли каждую твою мысль. Они пульсировали в моей голове метастатическими литаниями сквамозным карциномическим богам. Жировоск, гордо называвший себя человеком, твоё время пришло. Копошащаяся грязь на теле мира, смотри, как они идут сюда из слизи и крови!

Воздух гудел, словно разлагающаяся в могиле плоть. Летящий снег обжигал кожу изъязвляющей кислотой. Михаил заплакал — как никогда ещё не плакал в своей жизни.

— Друг… брат…

В бессилии он вновь свалился ничком. За матовым стеклом, в том мире, что лежал под ним, твердь лопалась, словно многоглавый гнойник, и что-то немыслимое, цвета гниющей рвотной массы, устремлялось, извиваясь нерестящимися в мутных водах угрями, к тонкой плёнке, отделявшей Михаила от иного мира.

Он окончательно оглох, но теперь он мог слышать. Он окончательно ослеп, но теперь он мог видеть. Он слышал голоса неведомых безликих богов, поющих в поражённой недугом черепной коробке безумца. Он видел чёрно-зелёные оскалы когтистых лезвий звёзд раковых клеток. Он чувствовал, как сотни вечно голодных безгубых ртов прогрызают иглистыми зубами тонкую грань двух миров и впиваются в его плоть, проникают внутрь, словно черви в отданное земле тело. На мгновение он увидел лицо Вячеслава — но это не лицо, это маска! И она опадает вниз последней из вуалей познания, открывая взору безграничную разлагающуюся вселенную, в которой пылают два отсвета творения — две последних искры разума в сознании сошедшего с ума творца…

А затем, внезапно, он перестал что-либо видеть, слышать и чувствовать.

Катерина Бренчугина

Богиня

Я открыл глаза.

Полная неизвестность. Пустое пространство.

Темнота быстро отступила, и я увидел, что парю в воздухе. Я не падал, не летел в каком-либо направлении, я просто парил. И при этом я прекрасно осознавал, что держусь там своими силами. Рядом ничего нет. Я один. В этом пустом пространстве я один! Самым страшным было то, что я даже не двигался, я просто ничего не понимал, и было страшно, волнительно настолько, что воздух густыми каменьями душил лёгкие. Через какое-то время я увидел, что завис где-то в стратосфере, под ногами виднелись часть континента и голубой океан, огромный и пустой. Изредка дребезжание сине-зелёной природы прерывалось небольшими урывками перисто-кучевых облачных островков, перекликающимися пушистыми барашками с точками деревьев. Хотя я и не поднимал головы, но знал, что мне в затылок светит Солнце, и, почему-то, сильно ощущаются его масштабы. Оно было близко, оно состояло из огня и источало нестерпимый жар. А небо… небо было бесконечно глубоким и прерывалось только неуверенным бледным блином земли. Оно было настолько густое, что над головою становилось черным.

При всём том, что мне открылось, я оставался смертным человеком. Мне не были доступны какие-либо заветные знания, видения, я был простым существом, но при этом невероятных размеров!

В какой-то момент я всё же решился посмотреть на Солнце. Там меня уже ждали. Ждала. Вместо палящих лучей я увидел Нечто… нечто прекрасное!

Я увидел Богиню. Она была титанических размеров. Сначала виднелся лишь ее тёмный силуэт, но потом она подлетела ко мне ближе, и я смог всю ее рассмотреть. Солнце же, что не давало спокойно открыть глаза, медленно превратилось в золотой диск, нимб над головой Богини. Тёплая и нежная — так бы я охарактеризовал Её. Смеющиеся янтарно-зелёные глаза, бледный розово-персиковый тон кожи. Каштаново-рыжие волосы, собранные назад, напоминали объёмную шапку, в них были вплетены тонкие золотистые ленты. Платье струилось золотисто-охристыми складками, настолько лёгкими, что с ними сравнились бы крылья бабочек, в подоле платья виднелись вышитые кадмиево-коричневые узоры трав, цветов. Богиня восседала на облаках, которые то собирались в плотные тучи, то рвались как вата и развеивались. Я чувствовал, что я Её уже знаю, что мы с Ней всегда друг друга знали и вот, спустя столько времени, наконец, встретились. В моей голове роились вопросы, словно потревоженные сильным порывом ветра белые пушинки одуванчиков; их было много, они вертелись, кружились, но ни одной я не мог поймать и узнать, что за вопрос несёт в себе она — или любая другая. Взгляд прекрасной Богини говорил о том, что Она это знает, явно представляет, что я хочу сказать, но не могу.

Наконец Она ещё сильнее приблизилась ко мне и сказала: «Небо — мой Отец, Солнце — моя Мать, Облака — моя Колыбель, но Земля — мой Дом». Своей шёлковой рукой Она указала в сторону севера самого большого континента, где земля была припудрена белым рассыпчатым покрывалом и продолжила: «На Небе холодно, а на Земле жарко. Я появилась там, потому что те условия близки моим родным». Широкая полоса укрывистого белого снега сияла на солнце и рефлексировала бледным голубым светом. Когда я вновь обернулся к Богине, мы держали друг друга за руку на всё ещё большом расстоянии. Это было так странно, ощущать Её руку в своей, как будто держишь плотный мягкий воздух. Она была телесна, но в то же время метафизична. Это Божество таило в себе столько добра, столько света, Великого Света! Она была истинным и любимым чадом природы, её сил, дыхания, воспоминаний, времени… Она была результатом существования этого мира — и моим другом.

В ней были и покой, и радость, и детская искренность, и вечная мудрость… В ней была Сила Жизни.

В следующее же мгновение наши одежды сменились. Мои повседневные грубые ткани и Её платье сменились белоснежными. У меня появился кадмиево-красный пояс, а у Богини того же цвета треугольник, идущий с расширения на вырезе у ворота до сужения на талии. Мы связаны, навсегда.

Медленно, Она начинает опускать меня на землю. Хотя я и не чувствую скорости, но подо мной нижние ярусы облаков просто разлетаются, подобно кругам на воде. Это момент прощания.

Она остаётся на Небе, я возвращаюсь на Землю. Мы всегда будем рядом — и при этом безумно далеко. Я не хочу отпускать Её руку! Ведь, если я её отпущу, мы больше никогда не увидимся. Чувство скорой потери начинает нарастать по мере того, как я опускаюсь к земле. Я стремлюсь уловить каждую секунду, пока перед моими глазами Она. Я хочу кричать, но не могу произнести и звука. Наконец, вихрь мыслей в моей голове застыл в одном предложении «НЕ ОТПУСКАЙ!». Внутри всё кричало лишь эти два слова. Я боялся упасть, боялся остаться без Неё, потерять Её, боялся неизвестности. Хотя я Ей и всецело доверял, но мне всё равно было страшно.

Вот уже облака начали сгущаться надо мной, у меня из-под ног начал туманиться тот же сумрак, что скрывал меня вначале.

Её образ мутнеет, расплывается. Наши руки уже далеки друг от друга, но я ощущаю Её взгляд, Она продолжает смотреть мне в след.

Темнота сгустилась вокруг, и я снова попал в неизвестность. Лишь небольшое облако белого света постепенно меркло передо мной. Я уже не хотел видеть, как оно потухнет…