Аконит, 2020 № 07-08 (цикл 2, оборот 3:4, февраль)

Уже вечер. В комнате сумерки… Я почти не чувствую своего тела, боли не будет, но… я буду всё видеть!

Эх, мама-мама! Почему-то у нас в доме всегда было полно пауков… Вот, что случается, если их не убивать. Дурная была идея — остаться здесь ночевать. Ведь знал же, что в доме всегда полно пауков… Зачем я сюда приехал? По совету психолога, ах да!

«Ваше прошлое вас не отпускает, — сказал психолог. — Ваша мать… висит над вами. Вы не можете её простить за то, что она сделала с вами, это понятно. Но вы должны вернуться назад, в начало, чтобы расставить точки над „i“… Встретиться со своим прошлым, лицом к лицу, так сказать… в символическом смысле, и похоронить его. Вы ведь не были на похоронах матери? Вы не были дома с тех пор, как…»

Я не был в родительском доме с тех пор, как моя хиппующая мамаша отравила меня галлюциногенами. ЛСД, или на чём она тогда висела… Мне исполнилось тринадцать лет. И она сделала мне подарок — «широкий взгляд».

Мир не такой, каким кажется, сказала она. Люди видят только одну грань реальности, и думают, что видели всё, и всё знают. От того в мире так много зла — от нехватки взаимопонимания, от узости взглядов. Если бы люди понимали, насколько мир многогранен, насколько он не такой, каким кажется… Это всё — наши иллюзии и заблуждения. Но лучше один раз увидеть! И тогда у тебя появится широкий взгляд! Однажды, поверь, тебе это поможет… И она дала мне стакан молока. Вкусного молока с мёдом. И с чём-то ещё.

В глазах темнеет, или солнце скрылось… Это всё ещё тот самый день? Я постоянно теряю сознание, но уверен, что сутки ещё не прошли. Помощи ждать неоткуда. Паук меня съест, или я сойду с ума. Лучше сначала сойти с ума.

Он уже приступил к моему бедру… Жрёт и смотрит… Жрёт и смотрит… И я начинаю сходить…

От левой ноги уже мало осталось. Краем глаза вижу — торчит кость. Это моя кость! Боли я не ощущаю, и крови почти нет — видимо, из-за яда. Чувствую только лёгкое копошение в бедре, вибрацию в кости — паук резво работает своими жвалами… Жрёт и смотрит… жрёт и смотрит…

Карма, мантры, стакан портвейна… Моя мать была хиппи и вегетарианкой. Все детство я ел капусту и рис. Я топил их в соевом соусе, чтобы у еды появился хоть какой-то вкус. Мясо — нельзя! Мясо — это убийство. И паучка надо отпустить, ведь он тоже хочет жить, и у него есть детки, которые его ждут, понимаешь, сынок? А ничего, что он ест мясо, мама?! Моё мясо!

Я различаю его контуры и глаза — их бессмысленный синий блеск в рассеянном по комнате лунном свете. Значит, наступила ночь. Кажется, он уже орудует у меня внизу живота… сладко копошится в потрохах… Любишь потрошки, да? Любишь печёнку, паучок?

Почему я не умираю? Зачем? Тварь! Тварь! Проклятое чудовище! Иногда победа над чудовищем стоит того, чтобы самому стать чудовищем — кто это сказал? Что он имел в виду? Думай об этом, думай об этом — о чём угодно, но не думай о пауке!

Не думай о себе! Не думай, как твоего размягчённого, как тушёная капуста, тела становится всё меньше с каждым причмокиванием… с каждым нервным содроганием волосатых отростков, которые отрывают от твоего живого ещё тела кусочки!

Если от меня к утру останется хотя бы половина, я ещё буду жив? Меня можно будет спасти? Утром заявится психолог. Он обещал. Он сказал, что поможет мне. Поможет разделаться с прошлым. Пусть лучше разделается с этим пауком!

Мама говорила, что нужно иметь широкий взгляд — уметь смотреть на любую ситуацию глазами другого. Мир — это иллюзия. Тот, кто её смотрит целиком, смотрит глазами тысяч, миллионов людей. Интересно, это Бог? Или некое Верховное Существо, которое воображает себя нами — каждым по очереди и всеми сразу? Или великое Ничто? Большая, огромная светящаяся хреновина, которая меняет точки сборки, словно щёлкает пультом телевизора? У матери всегда была такая каша в голове из разномастной эзотерической дребедени!

Когда она накачивалась чем-нибудь, и на неё «снисходило просветление», она начинала сыпать «откровениями». Поначалу меня это пугало — у неё становилось чересчур счастливое «просветлённое» лицо, и она несла всякую околёсицу — для ребёнка это было слишком. Но потом я привык. Я научился отстраняться — смотреть на себя, на неё и на всё окружающее со стороны.

Это не я играю с солдатиками, а мать кричит, что война — это отвратительно, и выбрасывает мои (нет, не мои!) игрушки в окно (туда — к паукам!). Это происходит с каким-то другим мальчиком, это его игрушки. А я смотрю это, как по телевизору, глазами другого.

Это не я ем безвкусный завтрак… Это скоро закончится. Просто такая дурацкая серия, неинтересный эпизод…

Отстраняться я умел ещё до маминого эксперимента с расширением моего сознания. После мне это здорово помогло в детском доме, когда я не мог дать сдачи и… в каком-нибудь кафельном туалете с потрескавшимися стенами и полами какие-то злые мальчишки — дураки! — купали в унитазе какого-то мальчика… смой его в унитаз! смой его в унитаз!.. Теперь ты понимаешь, как было бы плохо паучку?

Отстранись!

Огромная светящаяся штука в форме шара меняет точки сборки — яркая точка перемещается по ней, переключая каналы, как паук рыщет по паутине… Он ищет себе добычу — ищет пожрать!

Отстранись! — говорит «старший брат», похожий на меня маленького (но я всё равно знаю, что он старший, умнее и опытнее меня!).

Отстранись, вспомни, как это помогает сделать стакан тёплого молока, говорит мама… Мама, твой стакан молока не помог мне отстраниться, он обрушил на меня всех пауков сразу!

Погоди… Хватит говорить с матерью, её здесь нет. Посмотри на происходящее, как на интересный, необычный феномен. Ты везунчик! Тебе довелось увидеть, узнать, что-то уникальное. Во-первых — такая смерть… Такой опыт! У тебя есть возможность умереть прекрасной насильственной смертью! Во-вторых — ты мог бы себе представить что-то подобное? Ты же не Ганс Гигер, а тебе перепало наблюдать вживую!.. вживую… живьём… Он ест меня живьём!!!

Ну и ладно, ладно! Чего ты так расстроился?

Это только с твоей точки зрения происходит нечто невообразимое, нечто за гранью порога восприятия. Посмотри на это иначе, абстрагируйся! Муха — она тупая. Она просто умирает. Биологический механизм. Постепенно, пока паук её поедает, её функции отключаются, и она — все меньше муха, пока её не остаётся совсем. И паук. Он тоже тупой. Он просто ест! И его становится больше. Потому что такова его природа. Таков механизм его пищеварения…

Ты бы мог быть мухой. Ты бы мог быть и пауком! Может, ты — и есть?.. И как бы тебе понравилось, если бы я убила тебя? — ласково говорит мне мама, и склоняется надо мной. Её лицо огромно, оно заняло весь угол обзора, на периферии зрения — туман, как пепел в молоке, молочно-серого цвета.

Откуда ты знаешь, что ты — это ты? Это всего лишь слова, игра сознания, иллюзия эго… Ты — не твоё эго. Мы все, и даже паук — эманации единого космоса, единого Ничто, продолжает maman, и голос её становится далёкий, гулкий, словно она читает лекцию с кафедры — как какой-нибудь «просветлённый» гуру поучает своих… паучат!

Лицо матери отстраняется, уступая пространство пепельно-чёрному Ничто, становится жёстким, напряжённым, скулы резко выделяются на побелевшей коже, бешено играют желваки; они бугрятся под кожей всё быстрее и сильнее, пока, наконец, она не рвётся, и я вижу — что под лохмотьями её лица нервно шевелятся паучьи жвалы — волосатые, чёрные, лоснящиеся, они вытягиваются из тьмы Ничто под лохмотьями кожи на скулах лица моей матери. Она улыбается, а глаза её горят оранжевыми сигаретными угольками.

Я фокусирую зрение, и два тлеющих сигаретных кончика сходятся в один. Сигарета торчит изо рта психиатра. Он навис надо мной и держит меня за плечи, а я — на влажном от пота матрасе — привязан к койке. Он говорит: «Успокойся, твои фантазии не имеют ничего общего с реальностью. У тебя диссоциативное расстройство — трудности с определением границ собственной личности».

Когда он говорит, волосатая бородавка на его носу смешно подрагивает.

Ах, вот как? Я в психушке? Я всего лишь в психушке, и весь этот ужас мне померещился! Слава богу! Слава богу! Это мать меня отравила — и я всё ещё в психушке… Но волосатая бородавка психиатра становится грубее, темнее, она разрастается и покрывается жёсткими чёрными волосами, чёртовой паучьей щетиной… Нет! Вот реальность — паук! Кошмар продолжается. Он добрался до солнечного сплетения и жрёт меня под рёбрами. Что делать? Что же делать? Отстранись!

Иначе умрёшь!

Вместо того, чтобы попусту суетиться, смотри! Смотри во все глаза! Смотри в паука как в бескрайнюю бездну новых уникальных впечатлений, недоступных никому, кроме тебя. Постигай этот опыт, пока есть возможность. Есть возможность? ЕСТЬ возможность? Ты шутишь, да? Ну хватит истерить! Ты меня понял! Это единственный способ избежать кошмара и обрести смысл… Жизнь — это просто смысл.

Если подумать, то ведь паука даже жалко. У него нет смысла. И нет жизни. Он не понимает, что делает. И неспособен насладиться этим! Какой первобытный ужас, какую чудовищную смерть он несёт несчастному беспомощному человеку, и даже не понимает, насколько он сам… велик! Насколько он велик в этом своём проявлении! Насколько безупречен! Архетипичен! Арахнотипичен, ха-ха…

— Да, ты прав!

— Я же говорил, у всего есть две стороны медали, главное разглядеть третью — наиболее интересную.

— А давай поможем пауку, сделаем это за него!

— Что сделаем?

— Осознаем за него!

— Осознаем что?

— Величие ужаса!

— Как?

— Представим себя пауком. Только так можно спастись — нужно осмыслить…

— Что он носитель величия ужаса?

— Что мы — носитель величия ужаса. Что мы — этот ужас и есть! Мы — паук! Мы пожираем этого несчастного человека, впитываем его жизнь с каждым кусочком сладкой размягчённой плоти! И он бессилен нам противостоять.

Я чувствую его отчаяние, его напряжённый страх… Он сам даже не в состоянии объять его до конца! — всего лишь человек! — со всем своим, на самом деле, примитивным, воображением! Жалкий кусок мяса, дрожащий от любой тени. Чего стоила его жизнь? Как многого он боялся! Он был запутан и несвободен, завяз в своих страхах крепче, чем в моей паутине! Но теперь это в прошлом. Я освобождаю его! Потерпи человечек — этот ужас исчерпаем, скоро всё кончится, я обещаю, и тебе больше никогда не будет страшно…

Как часто он просыпался по ночам в холодном поту, а сердце его учащённо билось… Сейчас я ем его сердце! И он шёл на кухню пить ржавую воду из-под крана пересохшим ртом… М-мм… какое вкусное сердце!

— Что ты делаешь?! Это же мы! Это наше сердце!

— Ха-ха-ха! Глупости!

Какая нелепая фантазия! Пока я ел, я вообразил себя на месте этого человека. Словно бы взглянул на происходящее его глазами. Как если бы меня ели. Ух, и жуть же это! Аж не по себе. Не хотел бы я оказаться на его месте. Но… слава богу, я на своём. Я — паук!

Maman была права, главное — иметь широкое зрение. О, у меня очень широкое зрение — восемь глаз!

И я всё ещё голоден. Скоро, едва наступит утро, сюда заявится психолог. И я подарю ему величественную бездну ужаса, всю красоту кошмара.

Александр Подольский

Кап-кап

Дом всегда был наполнен звуками. Сквозь хлипкие стены они расползались по этажам, точно невидимые крысы. Из квартиры в квартиру, из шахты лифта на чердак, из мусоропровода в подвал. Так звуки влезали в чужую жизнь.

Стас слышал соседей и понимал, что те слышат его. Он различал их по кашлю и чихам, знал любимые телеканалы и песни, был осведомлён о семейных проблемах и привычках. Дом знакомил людей, хотели они того или нет.

Чета пенсионеров снизу привычно занималась делами: гудел пылесос, шумел кухонный кран. А вот сверху творилось что-то странное. Стас не знал имени соседки, как не знал имён и остальных обитателей дома, поэтому про себя называл её Сменщицей. Неделю она работала с утра до вечера и возвращалась очень поздно. Это было время тишины. Но следующую неделю соседка оставалась дома, и тогда её квартиру распирало от звуков. Голоса, звон посуды, музыка. Ругань или смех, хлопающая по ночам дверь или стучащая в стену кровать. Немолодая тётенька любила принимать гостей.

Около часа назад она начала двигать мебель. По полу елозило, скрежетало, с шумом падали предметы. А хозяйка плакала. Подвывала в пустой квартире, точно забытая на даче собака. Потом сверху раздался крик. Громыхнуло, будто уронили шкаф, и Сменщица затихла.

Стас сидел за компьютером, представляя распластавшийся на полу труп соседки. Нелепая поза, посиневшие губы, стеклянные глаза. Отогнать образ не получалось, наоборот — Стас начинал чувствовать какой-то нездоровый душок. Запах старости, лекарств, умирающего тела. Стас тряхнул головой и подошёл к окну. Дождь стучал в стекло, барабанил по карнизу и размывал силуэт недостроенной высотки, что закрывала вид на город. Её уродливую тушу возводили слишком близко — казалось, до раскрашенных в клетку стен можно добросить камень. Скоро там появятся жильцы, и к звукам примкнут образы. Люди будут наблюдать друг за другом, выглядывать из-за стёкол, точно животные в террариуме… Стас поморщился. Открыл форточку пошире, запуская в квартиру свежий воздух и косую морось. К высотке качнулась стрела башенного крана, облила электрическим светом, и на секунду почудилось, будто в чёрных окнах что-то шевелится.

Бум.

Стас поднял голову на шум. Похоже, соседка пришла в себя.

Бум-бум. Бум-бум.

Звуки становились громче. Сменщица измеряла комнату шагами — слишком тяжёлыми, словно разнашивала сапоги на огромной платформе. И ковра на полу у неё не было. Топот гулял от стены к стене, дребезжала люстра под потолком. Вернулись и рыдания.

Стас вздохнул и потёр переносицу. Мёртвой Сменщица нравилась ему больше. Он пытался сосредоточиться на сайте, который должен был доделать и сдать заказчику ещё вчера, но грохот сверху этому не способствовал. Да и снизу уже чёрт знает сколько не замолкал пылесос. Шум не перемещался, как обычно, а застыл на месте. Словно пылесосили одну точку. Или специально заглушали другой звук. Потому что сквозь равномерный гул прорывалось странное «шурх-шурх-шурх». Кажется, старички скоблили стену.

Запах стал сильнее. На кухне Стас вытащил из мусорного ведра пакет с отходами, завязал горловину. Аромат был тот ещё, но беспокоил вовсе не он. И на утечку газа это не походило. Необъяснимая вонь потихоньку заполняла квартиру.

В дверь позвонили, и Стас вздрогнул. Он никого не ждал. Не прямо сейчас или сегодня, а вообще. Гостей у него не бывало, да и сам он без особой нужды квартиру не покидал. Ему хватало своей однокомнатной зоны комфорта.

Позвонили ещё раз. Одиннадцать утра, середина недели, все нормальные люди на работе. Бродить по подъезду могли разве что продавцы бесполезных товаров и впариватели ненужных приглашений. Стас вышел в коридор и, стараясь не шуметь, доковылял до двери. Прислушался. Человек снаружи звонил и в другие квартиры. Стас приник к глазку и замер. Прямо перед дверью стоял незнакомец в плаще, лицо его прятал раскрытый над головой зонт. Стас сглотнул, и этот звук вдруг показался ему чудовищно громким, настоящим пушечным выстрелом, который невозможно не услышать с той стороны. По телу пополз холодок. Стас точно знал, что никого из соседей по этажу нет дома. И не будет до самого вечера. Кажется, теперь это знал и человек с зонтом. Он больше не поворачивался к другим дверям, а ждал, когда откроет Стас. Он поднял руку к звонку, и в эту минуту в шахте загрохотал лифт. Незнакомец резко развернулся и поспешил вниз по ступенькам. Зонт он так и не сложил.

— Вот дебил, — прошептал Стас с облегчением и двинулся в комнату, когда услышал новый звук.

Кап-кап. Кап-кап. Кап-кап.

Он вошёл в ванную и влез тапками в небольшую лужицу.

— Твою мать…

На грязно-жёлтой поверхности потолка, точно ожоги на коже, набухали пузыри. Они медленно раздувались и капельками срывались на пол. Стас вытер мокрое пятно и поставил тазик под местом основной протечки. Но пузыри висели по всему потолку, будто дозревали, прежде чем просочиться в квартиру.

Теперь всё вставало на свои места. В доме прорвало трубу, вот сантехник и обходил квартиры. Стас повернул кран, чтобы услышать знакомое гудение, но в раковину ударила струя кипятка. Странно. Ему всегда казалось, что первым делом при аварии отключают воду. Тогда проблема не в трубах. Стас не слышал, чтобы Сменщица сегодня набирала ванну, да и её «поющий» кран перепутать с другим было трудно. Значит, сама она вряд ли устроила потоп. Но дом был той ещё развалюхой, а Сменщица жила на последнем этаже. Наверное, к ней могло натечь с чердака, тем более что дождь шёл третий день. Залило ведь однажды лестничную площадку.

Стас присел у тазика. Жижа на дне не была прозрачной, а напоминала ту разбавленную ржавчиной дрянь, что льётся из труб после перекрытия стояка. И знакомая вонь… Пахло не хлоркой, а затхлостью и гнилью. Стас подставил ладони под морось с потолка. Вода оказалась ледяной, точно в проруби.

Кап-кап.

Стас вернулся в комнату и выглянул в окно. Дождь усилился. Теперь высотка просматривалась будто сквозь туман. Махина строительного крана пылала прожекторами, стрела рубила валящийся с неба поток воды. А на недостроенной крыше здания стояли люди с зонтами.

Стас с трудом оторвался от этой картины. Сердце стучало сильнее обычного, покалывало кончики пальцев. Ванная. Ему нужно было сосредоточиться на ванной, потому что другие мысли сейчас не помогали, а царапали психику, уводили в дебри фантазий.

Кап-кап.

Наверху проблему никто не решал. С потолка в ванной тянулись длинные струи, точно в нём просверлили отверстия. Тазики и кастрюли закончились, тряпки промокли насквозь. Стас не справлялся. Скоро вода просочится на этаж ниже, и виноват в этом будет только он. Как ни крути, надо идти к соседке. Может, она и не в курсе, что у неё там творится.

Стас не очень-то любил людей и старался свести любое общение к минимуму. Одно дело — переписка, где всегда есть время подумать, найти нужные слова. Но решение вопросов с глазу на глаз приводило его в ступор.

Прежде чем выйти наружу, он попробовал прикинуть, что говорить. Как обращаться к соседке? На «вы» или на «ты»? Надо ли здороваться, если раньше никогда не здоровался? Не ополоумела ли она там вообще, раз носится по квартире в каких-то чугунных башмаках? Стас встал перед зеркалом в прихожей, пригладил волосы. Руки подрагивали. Вдох, выдох. Он захватил с собой мусорный пакет из кухни и выскользнул в подъезд.

Дверная ручка снаружи была влажной. Пол пересекали мокрые следы, будто бы оставленные водяным. Шлёп-шлёп-шлёп. Почему-то очень не хотелось с ними соприкасаться. Стас обошёл лужицы, взбежал по ступенькам к мусоропроводу и отворил его железную пасть. По внутренним стенкам трубы струилась вода, запах валил с ног. Стас зажал нос, и тогда из черноты раздался свист.

Стас отпрянул, выронив пакет. Свист был коротким, негромким, таким пытаются привлечь внимание конкретного человека. Иногда дом создавал иллюзии и прятал источники звуков — например, кто бы из соседей ни затеял ремонт, казалось, что сверлят и стучат именно у тебя за стеной. Не спасала даже разница в несколько этажей. Но сейчас Стас был уверен: кто-то посвистывал на дне мусоропроводной кишки.

— Эй, — просипел он в черноту и едва узнал собственный голос. Но его услышали.

Снизу засвистели громче, и… звук не пропал. Он набирал силу, сливался с эхом и не обрывался ни на мгновение, словно гудение телевизора на канале с профилактическими работами. Человек не был способен на такой долгий выдох. В трубе заскребло, застрекотало, принялось перебирать лапками, коготками. И поползло вверх. Дрожащими руками Стас запихнул пакет в жерло мусоропровода и захлопнул крышку.

Он подошёл к лестнице, перегнулся через перила и посмотрел вниз. Люди с раскрытыми зонтами стояли сплошной массой, как слипшиеся грибы. Шляпки раскачивались из стороны в сторону, сочащиеся влагой ножки под всевозможными углами врастали в пол, стены, потолок, друг в друга. Подъезд накрывало волной смрада.

Стас бросился к себе на этаж и влетел в квартиру. Вокруг было темно, будто ночью. Горели лампы, которые никто не включал. Стас сумел запереть дверь, несмотря на то, что почерневшие пальцы не слушались. Тапочки хлюпали по воде, в ванной плескалось. В квартире снизу что-то скребло потолок.

Мир за окном исчез в дожде, растворилась даже высотка. Мрак разгоняли только огни крана, который больше не походил на букву Г. Стрела извивалась и скручивалась кольцами, в кабине проклёвывалось красное, моргающее. От каркаса отделялись новые металлические отростки. Покрытые прожекторами щупальца переплетались в ливневой стене, скрежетали, блестели в неживом свете.

Стас слышал, как стучит в висках кровь, как стучит в окно тьма. Он почесал переносицу изогнутым когтем, вспоминая случай трёхлетней давности. Сел перед компьютером и оставшимися пальцами вбил запрос в поисковик. Мерно гудел системник, работал Интернет, поскрипывало кресло. Всё как обычно. Если бы ноги не срослись с промокшими тапками и кто-то не пытался вломиться в квартиру через внешнюю стену на высоте восьмого этажа.