Всего лишь сон

– Да. Только теперь мы не в том кафе. Впервые мы оказались вдвоем в другом месте. И ты спас меня.

– От чего?

– Ты открыл двери. Я стучала, я долго стучала. Я ждала, что сама себя высвобожу, как делала это всегда, что я сама услышу стук и проснусь. Но стук услышал ты. Однако же мы не проснулись.

– Где мы? – спросил Ник.

– Это моя комната, – ответила Меган, – вернее, часть моей комнаты. Это – моя кровать, дверь. Больше здесь ничего нет, но на самом деле в моей комнате еще много другой мебели и, как минимум, в ней есть окно. Здесь, как видишь, его нет. Значит мы все еще спим.

– Неужели все это правда? Я видел о таком фильм, но ведь…

– Это не фильм, Николас, – Меган села на кровать. Впервые за этот длинный сон она полностью расслабилась и почувствовала себя в безопасности. – Это моя жизнь. Сколько я себя помню, для меня существовало две реальности: та, где я живу и та, где я выживаю. Я тебе уже говорила об этом. И если сейчас, несмотря на все это, ты уверен, что видишь обычный сон, то ты глубоко заблуждаешься. Обычные вещи не для меня, а ты по своей воле или нет стал частью одной из моих реальностей.

– И что дальше? – спросил парень.

– Надеюсь, что ничего, – ответила Меган, – надеюсь, что мы просто дождемся, когда проснемся. Подходить к двери я не хочу. Хватит с меня на сегодня дверей. Странно, но сейчас я чувствую себя в безопасности. Рядом с тобой.

Она откинулась спиной на кровать, запрокинув руки назад. Ей не хотелось думать о том, как она выглядит, грязные ли у нее ноги и растрепались ли волосы. В конце концов она снова пережила кошмар наяву, если так можно выразиться, что давало ей некое право расслабиться и забыть о своем внешнем виде.

Николас же стоял рядом и изучал ее. Он не обращал внимания на ее перепачканные стопы, а местами спутавшиеся серые волосы, хаотично покоившиеся на белой постели, только делали Меган еще более привлекательной. И желанной. Сейчас он был уверен наверняка: эта сумасшедшая женщина его самого сводит с ума. И не важно, что сейчас на самом деле они спят, а их тела находятся на неизвестном ему расстоянии друг от друга. Вот она – здесь и сейчас, и он не может равнодушно смотреть на нее.

Он сел рядом, скрестив руки в замок и положив их на ноги, голова была опущена вниз. На нем была надета белая футболка и широкие серые штаны, в каких мужчины ходят по дому до того, пока на смену им в определенном возрасте не приходят бесформенные трусы. У каждого это происходит в разное время, но Ник еще к этому не пришел.

– Почему мне хорошо рядом с тобой? – прямо спросила Меган и села, положив голову ему на плечо. То, что она чувствовала в тот момент, было для нее новым ощущением, но ей нравилось, как тепло, исходящее от тела Николаса, разливалось теперь и по ее телу.

– Может быть потому, что мы здесь, а не там, в настоящем мире? – предположил он.

– Поцелуй меня, – неожиданно и в тоже время столь ожидаемо для самой себя сказала Меган. Она редко говорила и просила о том, чего действительно хотела, но привыкла не сдерживать эмоций в своем личном измерении, существующем в ее сознании.

Она смотрела ему в глаза. Да, он все еще выглядел двадцатилетним парнем, но взгляд все же принадлежал мужчине, который уже немного, но видел жизнь. Еще одна шутка разума, шутка восприятия, но чувство юмора у сознания Меган было весьма своеобразным, и потому то, что Николас казался ей моложе, чем он был на самом деле, было не самым страшным событием в этом нереальном мире.

Он смотрела на нее. Он хотел исполнить ее просьбу, более того – он хотел, чтобы она попросила его об этом. Ему было тяжело решиться, потому что он понимал, что это будет вторжением в ее жизнь, о которой он ровным счетом ничего не знал. Но это было и не важно. Это всего лишь сон. Реальный, необычный, но сон. Конечно, он поцеловал ее и не ограничился этим. С того самого момента, как Меган упала на него, убегая от того, что было за дверью этой комнаты, с того момента, когда он непроизвольно удержал ее, не дав упасть на пол и обхватил за талию, а его рука скользнула по гладкой ткани ее пеньюара цвета слоновой кости на тонких бретелях, он понял, что он хочет эту женщину. Вот так просто, без ненужных отступлений и наигранного романтизма: он знал, что он ее хочет. Поэтому, увидев перед собой зеленый свет, решил больше не сдерживать себя. А Меган расслабилась и доверилась ему. Она устала убегать, она устала чувствовать себя в небезопасности. Ей хотелось стать слабой и беззащитной, вручив себя сильному мужчине, способному защитить ее от всех монстров, пугающих ее.

Да, она верила, что он может ее защитить. Ей хотелось в это верить. У нее просто не оставалось выбора.

Под дверью пребывало нечто: огромное и страшное, бесформенное и зловонное, несуществующее и настолько реальное нечто, что оно было способно поглотить Меган изнутри. Оно насмехалось над ней, зная, что теперь она станет еще более уязвимой, что теперь она будет думать, что ее безопасность зависит не только от нее самой. Ее главная ошибка. «Всегда рассчитывай только на себя, дорогая, – пронеслась мысль в несуществующем, разлагающемся мозге, если это можно было назвать мыслью, – но, чем больше ответственности ты будешь перекладывать на этого парня, тем больше я буду завладевать тобой».

Меган могла прислушаться и услышать эти слова, если бы захотела, ведь они говорились ее собственным демоном, личным карманным издохшим щеночком из другого измерения, ее персональным бугименом в ее собственной голове, но она была слишком занята: она отдавала себя Николасу и получала его взамен, и в тот момент ей было абсолютно плевать, что их тела были даже не рядом.

Глава 10

Она проснулась в своей постели с улыбкой на губах. Впервые за долгое время. Белоснежное постельное белье, смятая ночная рубашка на тонких бретелях. Был еще запах. Его запах. Меган повернулась на бок, уткнулась носом в подушку и втянула в себя приятную смесь мужского дезодоранта или шампуня с легкими, совсем не раздражающими остатками запаха мужского пота. Эту подушку, подумала она, уж точно не постигнет участь тех, на которых отпечатывались следы ночных снов. Эта подушка впитала в себя запах мужчины, который впервые за столько лет взрослой жизни смог растопить огромную глыбу льда в груди у хрупкой женщины, вынужденной не только казаться и быть сильной, но уверять себя в том, что это необходимо, и по-другому просто не бывает. Ей по-прежнему нравилось осознавать, что она одна, однако вот уже вторую минуту нос продолжал втягивать в себя запах того, кого на самом деле в этой комнате никогда и не было. И который все же провел здесь ночь. Пускай не всю, но самую яркую и незабываемую ее часть. Меган не вспоминала о страшном доме, на который набрела в своем сне, о сущности, возродившейся из ее детских кошмаров, о длинных черных пальцах, что тянулись к ней из мертвой пустоты. Она думала только о Николасе, чей запах остался в ее постели.

Но они так и не виделись в настоящей жизни. Ничего, кроме своих имен, они друг о друге не знали. Не станет же она с этой подушкой ходить по городу, определяя по запаху, в какой стороне находится Николас, ведь он – не Золушка, а она – не принц. И это всего-навсего подушка и, Меган, подумала она, если ты не прекратишь ее нюхать, ты или сойдешь с ума окончательно, или задохнешься, как задыхаются, оказываясь придавленными под подушками.

Неважно. Все было неважно. В тот момент она была счастлива. По-юношески счастлива, как радуется молоденькая девчонка, придя домой и закрывшись одна в комнате после, непременно, самого важного события в ее еще короткой жизни: парень ее мечты впервые ее поцеловал. Наедине с собой она бесшумно визжит и прыгает от счастья, ее щеки горят румянцем, а глаза безумной радостью. И неважно, что спустя три месяца или, что еще хуже, три года, этот самый парень разобьет ей сердце. Сейчас она неприлично счастлива.

Меган задалась вопросом о том, что сейчас думает Николас, как эта ночь скажется на его жизни. Она прекрасно понимала, что с физиологической стороны не заметить того, что между ними произошло, хотя этот процесс и нельзя считать обычным, невозможно. Она заснула там, во сне, лежа на груди у Ника. Душ, конечно же, в несуществующей комнате принять было нельзя. Ее стопы все еще были грязными, и даже местами виднелись занозы после «прогулки» по лесу в том странном мире, и, конечно же, ей не мешало бы незамедлительно смыть с себя все, что оставалось напоминанием о том нежном и трепетном событии, в каком участвовали они двое. До этой ночи Меган ни с кем в своих странных снах сексом не занималась, она даже в настоящей жизни избегала отношений, не желая ни к кому привязываться. Не желая или опасаясь? Ей было все равно. Все неважно.

Все так неважно, когда ты счастлив. Даже неважен факт, что счастье это существует только в другой реальности.

***

Эрик был юристом в большой компании: образцовый сотрудник в строгом костюме и десятками галстуков, которые занимали почетное место в его безупречном порядке в шкафу. Его жена, Моника, зная трепетное отношения мужа к своему гардеробу, следила за тем, чтобы вещи всегда были в надлежащем виде. Миссия эта ее нисколько не угнетала, потому что еще в первый год семейной жизни она весьма осознанно взвалила на себя все заботы семейного быта. Эрик настоял на том, чтобы она не работала, и она не возражала, воспринимая это, как заботу о ней. Она с радостью готовила ему завтраки, обеды и ужины, собирала ему еду с собой, когда он уезжал в командировки, без малейшего недовольства вставала, если требуется, в три часа ночи, чтобы провести его на самолет и сварить ему перед дорогой чашечку кофе. Она считала, что в их доме совсем нечего есть, если в холодильнике будет меньше трех блюд, ею приготовленных, и даже пиццу в этой семье никогда не заказывали: она с удовольствием готовила ее сама. Детей после школы она развозила на всевозможные кружки, была в курсе событий школьной жизни каждого: и дочери, и сына, а в дополнении ко всему еще и помогала соседке – старушке, которую ее многочисленные родственники не будут вспоминать до тех пор, пока не придется делить оставленное ею наследство.

Жена у Эрика была образцовой хозяйкой, всецело посвятившая себя семье. Потому Меган и считала ее дурой. Потому Меган и не была желанным гостем в доме своего брата.

Несмотря на взаимную неприязнь между примерной матерью и женой в лице Моники и Меган, которая предпочитала жить одна и исключительно ради себя (ну и ради мистера Блонда, разумеется), на день рождения племянника тетушка Меган приехать была обязана. Ее не обременяло общение с детьми своего брата, но вот осуждающие взгляды мамаш, которые привели на праздник своих обожаемых чад и заполонили весь задний двор дома, ей было крайне неприятно на себе ощущать.

Меган вот уже сорок минут держала в руках стакан апельсинового сока, не имея ни малейшего желания его пить. Дорога к брату заняла у нее три часа. Она не часто пользовалась машиной, и уж тем более не ездила на длинные расстояния, потому дорога в другой город утомила ее. Судя по состоянию, возможно ее даже укачало, хотя, как психолог и человек, имеющий пускай минимальный, но все же водительский стаж, она знала, что человека, который управляет автомобилем, укачать может крайне редко. И все же ее тошнило, а голова то и дело хотела предательски кружиться вокруг своей воображаемой оси.

Она присела на один из пластиковых стульев, который, как ей того и хотелось, стоял немного в стороне от остальных, словно кто-то заранее побеспокоился о том, чтобы Меган могла присутствовать на празднике без особого в нем участия. Это не осталось без внимания семерых молодых мамочек, которые без умолку хвалились достижениями своих отпрысков, весело резвящихся с детьми Моники и Эрика. Сама же Моника не отходила от детей, а Эрик практически все время разговаривал по телефону, активно жестикулируя и изображая на лице попеременно то недовольство, то злость, то недоумение.

– У вас нет детей? – прозвучало где-то на другом полушарии.

– Что, простите? – удивленно переспросила Меган.

– Я спросила: есть ли у вас дети? – повторила вопрос брюнетка с длинными волосами и слишком ярким, как для детского праздника, макияжем.

«Сколько же и чего ты закачала в свои губы, милая?» – подумала Меган.

– Нет, – улыбнулась она, – детей у меня нет.

Про себя же Меган отметила, что эти представительницы рода человеческого наверняка должны знать, кто она такая, и что у нее нет детей.

Глядя в никуда, она думала о Николасе, которого «видела» последний раз месяц назад, причем свидание то имело весьма интимный характер. С тех пор Ник ей не снился.

– Зато у вас чудесные племянники, – не унималась брюнетка.

– Да, благодарю, я знаю, – попыталась быть любезной Меган и автоматически сделала глоток апельсинового сока. Тошнота усилилась. Отвращение от общения с решительно настроенной на контакт мамочкой только усугубило головокружение.

– Моника – просто молодец, она – мой идеал в уходе за детьми, – снова продолжила свой треп мадам «накаченные губы». Меган изо всех сил натягивала на себя свою дежурную улыбку, с которой она обычно старалась не обидеть человека в первые минуты общения и избежать продолжительного диалога.

– Да, Моника молодец, – согласилась Меган, – но и Эрик… Он обеспечивает семью, делает все для того, чтобы они ни в чем не нуждались.

– Пройдет немного времени, и дети не вспомнят того, что подарил им отец, они вспомнят заботу матери, которая всегда была рядом, выручала их, помогала с домашним заданием, проживала с ними каждый важный момент их детства.

Меган продолжала улыбаться, но внутри нее уже закипал котелок под названием «тызаделамоюсемью». Ей почему-то с теплом вспомнился эпизод, когда они с отцом купили вертолет с пультом управления и запускали его из окна, тут же на память ей пришли ненавистные уроки в музыкальной школе, на которые ее пять лет таскала мать, пока Меган не устроила грандиозный скандал. Нет, Меган и Эрик никогда не были особо близки, к тому же брат считал ее чокнутой из-за ее ночных «припадков» в детстве, но унижать или оскорблять его могла только она сама. Возможно, право на это есть еще и у Моники, но уж точно не у этой «крашеной курицы с надутыми и раскрашенными фиолетовой помадой губами». Моника сама взвалила на себя заботу обо всех, она самолично посвятила себя в рыцари своей же кухни, она убедила мужа, что ответственность за сытые желудки и чистые трусы в их доме лежит целиком и полностью на ней. И пускай она это делала только в начале их отношений, когда ей хотелось окружить любовью своего молодого супруга (а на иные проявления любви у нее фантазии не хватило), Эрик уже привык к такому укладу, и теперь, если бы Моника не приготовила ему чай по первой просьбе, или же он обнаружил бы в корзине с грязным бельем больше двух пар нестиранных носков, он бы сделал жене замечание. Поэтому, даже если Моника и жалела о том, что приучила мужа к своей всеохватывающей опеке, изменить что-либо она уже не могла.

Но все это не волновало Меган. Ей было плевать на Монику и на то, страдает она или же получает извращенное удовольствие от добровольного рабства, но говорить о том, что Эрик – хреновый муж и отец… Тут уж извини, сестренка, ты переступаешь черту.

– Пройдет немного времени, – сказала Меган улыбающейся брюнетке с белоснежными зубами, – и дети скажут своей мамочке, что она их достала своей паталогической любовью. Когда дети вырастут и захотят самостоятельности, когда они создадут свои семьи, а их мамаша, которая ничего, кроме как подтирать им зад и водить за ручку на уроки игры на фортепиано, которые им никогда в жизни не пригодятся, не умеет, придет к ним домой или позвонит поздно вечером, когда молодая пара захочет насладиться друг другом в своей уже собственной постели, и спросит: «Как у вас дела? Что вы кушали? Куда ходили? Вымыли ли вы руки? Не покупали ли еду быстрого приготовления? Если да, то больше так не делайте, я завтра же приеду и приготовлю вам свой фирменный супчик. Часиков так в семь утра, подойдет? Ой, а что у тебя такой голос недовольный? Я что, вас от чего-то отвлекаю?..» И вот тогда, – продолжила Меган, перейдя на шепот и приблизившись к брюнетке, – вот тогда эти самые детки пошлют свою мамашу куда подальше, потому что она мешает им жить той жизнью, какой они хотят. А если не пошлют, то мамочка будет контролировать их до тех пор, пока их вторым половинкам это не надоест и они не подадут на развод. А мама будет утешать: «Я всегда говорила, что он/она тебя не достойны!». Но отец… отец… Эрик. Он так и останется папой в тени, который всегда улыбнется, согласится, поддержит, возможно даже потому, что не вникнет в суть вопроса, потому что занят, но он и не будет вмешиваться в их личную жизнь. Он, как и прежде, будет участвовать в их жизни материально, дарить подарки, занимать на покупку дома. А мамаша, Моника… Если дети отвергнут ее чрезмерную опеку, которая по сути тогда уже будет являться прямым вторжением в их собственную взрослую жизнь, начнет постепенно сходить с ума, потому что вся ее жизнь состояла лишь из постоянного контроля жизней своих детей. И она не будет знать, что делать с собой, на что потратить кучу своего свободного времени, она начнет чувствовать себя ненужной, брошенной и обиженной. Уйдет в депрессию. Может – в запой. По большому счету, мне плевать. Дети – это соседи, как бы грубо и цинично это не звучало. Да, очень родные и близкие, но соседи. Временные люди в жизни родителей. Пара, решившая родить детей, была создана до их появления на свет, и остаться друг у друга они должны после того, как дети вырастут и съедут от родителей. Нужно уметь жить для себя, а не лишь для отпрысков, и тогда у всех будут гармоничные отношения. И дети должны понимать, что они – не центр вселенной, а всего лишь временные сожители своих родителей, которых обучат летать и выпустят в небо, подобно летчикам, окончившим летное училище. Летчики. Свободный полет. Понимаете? Не существование ползком на расстоянии натянутой пуповины между матерью и ее чадом, а свободный полет в открытом небе.

Брюнетка и другие мамочки, что сидели рядом с ней, молча слушали, как Меган изливала на них накипевшее содержимое своего внутреннего котелка, а потом она…

А потом ее вырвало. Апельсиновым соком и скудным завтраком, состоявшим из овсянки, съеденной много часов назад. Вырвало прямо под ноги брюнетки, которая тут же брезгливо вскинула руки вверх и принялась верещать, словно на обувь ей попало не содержимое чьего-то желудка, а соляная кислота, способная разжечь туфли на высоком каблуке и даже, наверное, добраться до сухожилий и костей.

– С тобой все в порядке? – послышался голос Эрика, который, как и немногим раньше голос брюнетки с огромными губами, звучал где-то на другом конце света.

– Нет, мне не хорошо, – ответила Меган и стала сползать с пластикового стула на зеленый газон.

Перед ней мелькали расплывчатые фигуры людей, вокруг бегали дети в ярких нарядах. Одна девочка в черном и, кажется, грязном платье, остановилась совсем рядом с Меган, словно призывая ее поднять голову и посмотреть на нее. Перед глазами все плыло, Меган прищурилась, пытаясь навести резкость, а потом прошептала:

– Анна? Анна, это правда ты? Так значит это…

– …всего лишь сон, – ответила девочка и одарила Меган громкой пощечиной.

Голова кружилась, тошнота подступала, и привкус блевотины во рту только способствовал этому. Кажется, в зубах застряли кусочки полупереваренной овсянки и лохмотья апельсина, что плавали в стакане с соком. Меган посмотрела в окно: солнце уже встало, посмотрела на кровать: кота рядом не было, он уже ушел на утренние процедуры. Посидев еще пару минут на кровати и отчаянно боровшись все это время с тошнотой, Меган все же побежала в ванную, чтобы снова вырвать.

Видимо, время, проведенное в дороге, пускай даже во сне, утомило ее организм.

Разочарованная началом утра, выйдя из ванны, она снова вернулась в постель. Она ощущала слабость и догадывалась, что ее лицо имело теперь зеленоватый оттенок. Тошнота отступала, но слабость была еще слишком ощутима. Меган принялась обдумывать свой сон. Такое с ней случалось редко: она была практически уверена, что все происходило на самом деле. Обычно она сразу же распознает, где находится: в реальности или в своем особом измерении М.

Но в этот раз ее внутренние приборы дали сбой. Она не думала о том, что некая брюнетка с увеличенными губами, подруга Моники – жены брата Меган, проснулась в это утро с весьма необычными для нее мыслями о том, как она воспитывает своего пятилетнего сына. Ей вдруг представилось, что ее мальчик вырос, стал мускулистым красавцем (каким, к слову, никогда не был его папаша), женился, а она подглядывает за сыном и его молодой женой в замочную скважину в двери их спальни. И неважно, что уже давно она не встречала межкомнатые двери с замочной скважиной, важно то, что она подсматривала за своим сыном. Своим взрослым сыном! Ей вдруг стало очень стыдно.

Меган тем временем решила постепенно возвращаться в реальность, ведь работу пока еще никто не отменял, к тому уже у нее на утро был запланирован поход к врачу. Мозг требовал кофе, а вывернутый наизнанку организм не спеша обдумывал эту просьбу, пока руки автоматически засыпали зерна в кофемашину. Мистер Блонд терся у ног, неоднозначно намекая на пустующую белую мисочку, словно недоумевая, почему он вынужден вместо корма видеть абсолютно не волнующий его рисунок рыбок на дне.

– Овсянка? – спросила Меган у самой себя вслух. – Серьезно?

Она не понимала, что происходит, и где сейчас находится ее сознание, но помимо кофе, ее руки автономно от мозга уже успели приготовить тарелку овсянки. И дело не в том, хотела она ее есть или не хотела, дело в том, что совсем недавно такой же овсянкой ее вырвало на газон своего брата. Во сне, разумеется. Но разве есть гарантии того, что утром он или Моника не обнаружат блевотину на своем заднем дворе и не спишут эту находку на бродягу, который околачивался у их дома? Может быть Эрик даже решит усилить безопасность территории…

Снова ненужные мысли. Овсянка. Тошнота. Рвота. Но ведь сейчас ей не предстоит трехчасовая поездка?

Голова шла кругом. Меган насыпала Джеймсу Блонду корм, села за стол, свела брови над переносицей и легонько ущипнула себя за щеку – не спит. Ей вспомнился Николас и тот сон, который, пожалуй, был лучшим в ее многочисленном каталоге живых снов. С тех пор прошел месяц, и все эти тридцать ночей Меган видела сны: плохие и хорошие сны, но без него.

Самым впечатляющим для нее оказался сон, который забросил ее в океан. Когда она стала его вспоминать, дрожь прошла по всему телу, пальцы на ногах сжались, а ладони вспотели. В ту ночь сперва ей приснилось, что она наполняла ванну. Это было через пару ночей после той, что она провела с Николасом. Наполнив ванну, Меган сняла с себя шелковый черный халат, под которым ничего не было, осторожно ступила в воду сперва левой, затем правой ногой и полностью легла в ванну. Вода была теплой, мышцы расслабились. Меган закрыла глаза и погрузилась в воду с головой, как любила делать еще в детстве. Внезапно расслабленные мышцы сжались, кожа почувствовала стремительный перепад температуры, от чего кровеносные сосуды под ней сузились. Меган резко подала тело вверх, чтобы вынырнуть из наполненной ванны, но с ужасом для себя отметила, что там, где уже бы должен быть теплый воздух, продолжалась вода. Она открыла глаза и поняла, что над ней не просто вода в ванной, а толща темно-синей воды, над которой где-то вдалеке виднелось маленькое пятнышко света. Лампа? Софиты в ванной комнате? «Твою ж мать, – пронеслось в голове, – это же солнце! Это гребаное солнце! А я в гребаном океане!»

Вокруг была вода. И только вода. Вода и больше ничего. Меган посмотрела вниз – дна не видно. Не исключено, что его здесь просто нет. Неизвестно, был это просто океан или последняя ловушка, из которой ей уже не выбраться. Она оттолкнулась ногами от толщи воды и устремилась наверх. Кислорода не хватало, но Меган уже обходилась без него в комнате, состоящей из темноты, потому решила, что должна продержаться и здесь. Должна.

Пятно света становилось все шире, однако синий цвет воды светлее от этого не стал. Меган не знала, сколько времени у нее занял подъем, но наконец она громко втянула в свои легкие воздух через широко открытый рот. Ей хотелось «напиться» воздухом. Она жадно хватала его ртом, пытаясь при этом осмотреться вокруг. Была ночь. Светлым пятном, которое Меган видела из-под воды, на самом деле была луна – большая, полная и такая близкая луна, как никогда ярко отражавшая собой желтый солнечный свет. На мгновение Меган показалось, что рядом было еще светило, но решила, что из-за капель воды, что стекали на глаза со лба, у нее двоится то, на что она смотрит. Насытившись кислородом, Меган сосредоточилась на ориентации на местности. Однако ориентироваться было не на чем: со всех сторон ее окружала только вода. Паника подступала. Меган подумала о том, что до того момента, пока она проснется в своей комнате, ее тело может устать от напряжения держать себя на плаву, или же конечности перестанут двигаться из-за переохлаждения. Нужно было искать выход, иначе она захлебнется холодной, соленой водой, лежа в собственной постели. А ей не хотелось морочить голову следователям своей странной кончиной.

Когда она прищуривалась и всматривалась вдаль, капли соленой воды, что лежали на ресницах, попадали в глаза, все еще не давая «навести фокус». Наконец ей удалось разглядеть какие-то возвышения над гладью воды и, решив, что это определенно должна быть земля, Меган поплыла в ту сторону. Она подумала о том, что ее совсем не волновало, что за земля там окажется и что будет на ней: лишь бы это что-то не угрожало жизни и дало возможность провести остаток сна не в воде.

В темноте суша, к которой плыла Меган, напоминала огромную темно-зеленую черепаху, покрытую густым мхом. Меган надеялась, что это ей лишь кажется, потому что знала, что во сне могут происходить самые странные, глупые и необъяснимые вещи, как в книгах писателей-фантастов. Знала она и то, что ее сны могут не только испугать, но и, вероятно, убить. До этой ночи ей удавалось избегать опасности, которые ее поджидали во снах, пускай даже и спасаясь в последний момент. Как было пару ночей назад, когда в итоге она оказалась в одной постели с Николасом.

Ноги почувствовали под собой опору, и в кровь тут же была выброшена доза адреналина, позволившая Меган собрать остаток сил и ускориться. Она не знала, сколько времени у нее ушло на то, чтобы добраться до берега: одна минута или полчаса, но тот факт, что она смогла доплыть до мифической огромной черепахи ее обрадовал и ободрил. Ей вдруг подумалось, а не та ли эта черепаха, на которой держится мир? Что ж, ее нынешний мир уж точно держался на ней.

Меган выползла на берег.

Нет, это была не черепаха, а всего лишь суша – холмистая местность, покрытая густой растительностью, издали похожей на мох. Меган на четвереньках отползла дальше от воды, легла голой спиной на влажный песок, посмотрела на черное небо и необычно большую желтую луну и рассмеялась: рядом действительно была еще одна луна меньшим размером. Она смеялась долго и громко, осознавая, что смех ее перерастает в истерику. Она вспомнила, как ложилась в теплую воду в своей ванной, уже не будучи до конца уверенной, что это было во сне. Тогда ее телу было тепло и приятно, сейчас же оно покрылось упругими мурашками и становилось все бледнее. Меган подумала о том, что будь Николас рядом, в этой ситуации у них бы ничего не вышло, потому что от холодной океанской воды (а она не сомневалась, что это был именно океан, к тому же, судя по всему, в совершенно незнакомом ей мире) и не менее холодного песка на берегу, не имея на теле одежды, все его мужское хозяйство непременно бы спряталось, ища тепла внутри своего собственного тела, а не ее. От таких пошлых мыслей смех стал только громче, истерика нарастала. В этом и есть главная особенность самодостаточных людей: они не стесняются своих мыслей, потому что внутренний собеседник всегда поддержит, что бы ты не подумал, потому что внутренний собеседник – это и есть ты сам, вернее та твоя часть, которую ты не хочешь знакомить с окружающими, а бережешь исключительно для себя. Ты не стесняешься предстать «голым» перед собой, обнажить свои эмоции, свои чувства и свои желания. Диалог между тобой и тобой налажен, и уже нет нужды нагружать других людей своими суждениями, которые им абсолютно неинтересны. Если человек не состоит в гармонии со своим внутренним собеседником, не заботится о себе изнутри, не утверждает себя, как самостоятельную личность, все мысли, возникающие у него в голове, он неконтролируемым потоком выливает в общество, его окружающее, отчего может прослыть глупым, грубым, пошлым, злым – в зависимости от того, какие именно мысли он будет излагать. Однозначно, такой человек будет считаться балаболом и пустословом. А все оттого, что он не может вести внутренний диалог с самим собой.

Но Меган могла.

Смех постепенно перешел в слезы, и вот она уже истерически рыдает, катаясь с одного бока на другой. Продолжалось это недолго: Меган сумела взять себя в руки, хотя происходящее в ее снах ей редко удавалось контролировать. Она легла на правый бок, обняла холодными руками свои ноги, прижав колени к груди. Мокрые волосы прилипли к шее и спине, и от их влаги было еще холоднее. Нет, ночь в этом странном месте была теплой, но когда ты погружаешься в теплую ванну, а выныриваешь уже в холодном глубоком океане – вернуть тепло телу нелегко.

На той планете, на том острове, на той огромной черепахе, покрытой мхом, не было никого, кроме нее. Никто ее не преследовал, никто ничем не угрожал. Она лежала одна: обнаженная и прекрасная. Ей даже казалось, что суша под ней двигается. «Черепаха», – подумала про себя Меган и слабо улыбнулась. Окажись она здесь наяву, да к тому же в дневное время суток, ей бы определенно здесь понравилось больше: это как раз то, о чем тайно мечтает каждый человек, который ценит тишину и уединение. И, разумеется, было бы неплохо иметь при себе хотя бы один комплект одежды. Но это, решила для себя Меган, вовсе не обязательный атрибут на необитаемом острове-черепахе необитаемой планеты.

Вспоминая холодный океан и остров-черепаху, Меган не заметила, как доела овсянку. Кофе остывал. Меган сделала глоток: кофе с молоком, как обычно. Не латте – капучино, но она снова подумала о Николасе и о том, что стоит посетить то самое кафе – вдруг она его там встретит… Но мысли снова возвращались к кофе. Чего-то не хватало. Меган встала из-за стола, открыла маленькую дверцу кухонного шкафа, за которой хранились пряности, нашла молотую корицу и присыпала ею молочную пену. Сделала глоток. Решила, что вкуса все еще мало. Вернулась к полочке с приправами, достала оттуда молотый имбирь, с помощью ножа извлекла не больше грамма желтоватой пряности и высыпала его поверх корицы в чашку с кофе. Довольная тем, как обновила вкус любимого напитка, Меган вдруг собрала в голове паззл, о существовании которого даже не догадывалась: ее тошнота на заднем дворе своего брата (она понимала, что тошнило ее как во сне, так и наяву после пробуждения), смесь имбиря, корицы и кофе без сахара в одной чашке, где даже молочная пенка не смогла перебить этот пряный, почти горький вкус напитка, приготовленного в столь извращенной форме, и самая главная деталь головоломки: это сегодняшняя запись к доктору, на которой настояла Люси, переживая за подругу, опасаясь, что у нее могла развиться киста или другая неприятная проблема женского организма. Все из-за того, что три дня назад Меган пожаловалась своей единственной подруге на то, что у нее вот уже две недели, как была задержка. И когда эта деталь дополнила паззл, вырисовав весьма интересную и занятную картину, Меган поперхнулась пряной горечью кофе.

Глава 11

В школе Эрик дружил с Марком, с которым они познакомились еще в раннем детстве, и продолжали поддерживать дружеские отношения, даже когда у одного из них появилась седина, а у второго и вовсе – лысина. После окончании школы они выбрали один колледж, хотя и различные факультеты, но Марк не совсем серьезно отнесся к планированию своей будущей жизни и уже в девятнадцать лет узнал, что скоро станет отцом. Его родители и родители его девушки настояли на свадьбе и рождении ребенка.

Кандидатура Эрика на роль шафера не обсуждалась, а потому Меган, как его младшая сестра, была приглашена на праздник. Ей было семнадцать, ее брату двадцать. Юная, скромная, тихая, но весьма уверенная в себе девушка старалась провести этот день как можно более незаметно для окружающих: она никого не знала и узнавать не планировала, лишние эмоции могли неудачно отразиться на ее снах, к тому же вид полноватой невесты с выпирающим животом в открытом платье, в котором было трудно не заметить внушительный объем ее уже увеличившейся из-за беременности груди и пухлых рук, удручающе действовал на Меган. Глядя на счастливую невесту, Меган думала о том, что, даже если когда-нибудь она и решится выйти замуж, то беременность непременно должна наступить после заключения брака, чтобы на свадебных фотографиях она была стройной и красивой. Но подсознание подсказывало, что такого дня в жизни Меган не будет, поэтому по такому мелочному поводу, как буквально вываливающаяся грудь из свадебного платья, ей даже не стоит переживать.

Свадьба для приглашенных на нее гостей – это оплачиваемый аттракцион: после оплаты за вход (вступительный взнос, если угодно) подарком молодоженам, ты получаешь возможность не только насладиться шоу, но и самому принять в нем участие, будь то танцы на столе, пение под аккомпанемент музыкантов, драка или секс в туалете с человеком, которого видишь впервые в жизни и, вероятно, на утро не вспомнишь.

Меган избегала их всех, и удавалось ей это очень легко, более того, она даже извлекла для себя некий психологический опыт, наблюдая за другими гостями. За соседним столиком сидела молодая пара: мужчина и женщина не старше тридцати пяти лет. На первый взгляд они казались идеальной супружеской четой, которые то и дело бросали друг на друга влюбленные взгляды, вдохновляясь сказанными кем-то романтичными высказываниями. Однако Меган пару раз заметила, что мужчина сильно сжимал кисть своей жены, явно причиняя ей боль и заставляя ее с гримасой страха в чем-то перед ним извиняться. Потом он обнимал ее ладонью за шею и целовал в лоб. А один раз, когда девушка хотела встать, он незаметно для других, но не для Меган, резко дернул ее за распущенные рыжие локоны, после чего она тут же передумала покидать свое место. Муж при этом широко улыбался, будучи, видимо, довольным собой. Меган уже тогда различала этот тип: тиран, который вынуждает близких слушаться его безоговорочно, мотивируя это своей любовью и заботой.

Напротив этой пары сидела еще одна. Эти пришли с сыном лет десяти, и не заметить их было сложно: необъятных размеров мамочка колоритно смотрелась рядом с тощими мужем и сыном. Ориентируясь, видимо, на свое безграничное чувство голода, и руководствуясь безмерной любовью и заботой к своим близким, женщина то и дело наполняла тарелки своих мужчин всем, что ей попадалось под руку. Она периодически радостно взвизгивала, хлопая в ладоши, словно маленькая девочка, которой подарили воздушный шарик. Поочередно подставляя свои пухлые щеки для того, чтобы муж и сын ее поцеловали, она, видимо, таким образом заряжалась уверенностью в том, что ее мальчики в ней нуждаются, потому что, решила Меган, уверенной в себе она отнюдь не была. Равно также, как и муж-тиран в другой паре, эта дама «высасывала» жизненные силы из своих близких. Иными были только методы.

С другой стороны от столика Меган сидел молодой, высокий мужчина лет сорока. Он был один, но одновременно был со всеми присутствующими. Именно от его шуточек иногда взвизгивала полная, чрезмерно заботливая дама. «Убежденный холостяк», – подумала Меган. Мужчину уже к середине праздника окружали все подружки невесты, несмотря на разницу в возрасте. Шутки у него зачастую были пошлыми, и всех это устраивало. Меган не сомневалась, что домой вечером он поедет не один, а может и не с одной девушкой, но даже в том юном возрасте Меган понимала, что такой тип не пригоден ни для близких отношений, ни тем более для создания семьи. Большинство же девушек, очарованных его харизмой, уже мысленно подбирали свадебные платья и выбирали имена будущим детям. Меган улыбалась, глядя на их старания, но ей было искренне их жаль.

Контрастно рядом с таким весельчаком за тем же столиком смотрелась еще одна семья: на вид им еще не было сорока лет, но вокруг пары бегало четверо детишек и, судя по выпирающему животу их мамы, количество их в скором времени должно было возрасти. Пока отец семейства кормил пластиковой ложечкой годовалую малышку, мама отбирала у мальчика, лет пяти, женскую туфлю, даже примерно не догадываясь, где ее сын мог ее достать. Двое детей постарше: мальчик и девочка лет десяти-двенадцати постоянно толкали друг друга, воюя то за более удобное место за столом, то за более красиво оформленную, на их взгляд, тарелку с блюдом, то за то, кто будет нянчить младшую сестру, пока родителям приходится искать хозяйку принесенной братом туфли. Меган их отношения напомнили ее отношения с Эриком, она знала, что доля соперничества сохранится навсегда. Но ее поразила эта семья в целом: на лице отца она читала некое равнодушие к происходящему. Наверняка он устал от бесконечного балагана, в котором ему приходилось жить. Мать выглядела очень уставшей и замученной женщиной: слишком глубокие морщины, как для женщины ее возраста, синяки под глазами, отечность, наверняка вызванная беременностью. Меган было искренне ее жаль, но она понимала, что такую жизнь та женщина выбрала себе сама. Пожилая соседка по столику шепнула девушке на ухо, когда заметила, как та наблюдает за большим семейством, что это – двоюродная сестра невесты, очень набожная женщина, которая считает, что рожать детей нужно столько, на сколько хватит сил и времени ее организму. Меган, которая была еще слишком далека от того возраста, когда ей хотелось бы думать о детях (она была уверена, что вовсе не захочет о них думать), размышляла примерно так: даже если эта женщина настолько сильно уверена, что каждый ребенок – это Божий им дар, при этом она так сильно устает, что ничего не выказывает в ней испытываемой радости материнства, то неужели до нее не может дойти, что помимо детородных органов тот же Бог, что дает ей детей, дал ей еще и мозги, которыми было бы неплохо думать о том, как можно было бы избегать столь частых беременностей, не прибегая ко греху и не делая аборты.

Потом, осмотрев еще раз внимательно всех этих людей, ее окружавших, Меган подумала о том, что их жизнь – это не ее дело, и она не имеет права осуждать их и делать для себя выводы об их судьбах. Но она подумала и о том, что не хотела бы жить, как любой из них.

– И верно, – послышался голос рядом.

– Что, простите? – удивленно переспросила Меган у старушки, которая сидела рядом с ней.

– Верно, говорю, – сказала пожилая женщина, – что нас с тобой усадили за один стол. Мне уже не с кем ходить по подобным мероприятиям, а тебе еще не с кем…

– Да, да… – Меган почувствовала себя неловко.

– Ты кем приходишься молодым, дорогуша?

– Меган, – улыбнулась девушка, – меня зовут Меган. Мой брат – шафер Марка, а мама настояла на том, чтобы я пошла с братом. С приглашением проблем не возникло: была приглашена вся наша семья, но у родителей на эти дни была давно запланирована поездка. А так как все решилось меньше, чем за месяц…

– …они уже не смогли отменить свои планы, – договорила за Меган старушка. – Верно я говорю?

– Да, верно, – Меган мило улыбнулась в ответ.

– А я ни с одним из них не состою в кровном родстве, – женщина хитро хихикнула. – Мой покойный муж был дядей отцу невесты, то есть ей он приходился двоюродным дедом. Вот такая вот запутанная родословная… Детей Бог нам не дал, – она печально улыбнулась и посмотрела в сторону стола, где сидело многодетное семейство, которое как раз установило, кому принадлежала туфля, принесенная пятилетним проказником, – и муж мой всегда старался участвовать в жизни своего племянника, а после – и в жизни его дочери. Слава Богу, что он не видит сегодня, с каким огромным животом она выходит замуж… Его нет уже пять лет.

– Соболезную…

– Ох, не стоит, – улыбнулась старушка, – спасибо, но не стоит. Жизнь идет своим чередом. Мне семьдесят пять, ему было столько же, когда он умер. Сердце. Это было быстро и безболезненно, за что я благодарна Богу. Я уж давно оплакала его и просто ожидаю своего часа. Хотя, – женщина хихикнула, – мой доктор говорит, что мужу моему придется еще долго меня ждать.

Меган улыбнулась. Ей нравилась женщина, что сидела рядом с ней, она буквально чувствовала бесконечную энергию, исходящую от нее.