Свет и время. Размышления на границе естествознания и Богопознания

Нам только кажется, что тишина летних сумерек не нарушается ни единым звуком. Где нам догадаться, что воздух вокруг насыщен нечеловеческими голосами — пронзительным писком летучих мышей, частота колебаний которого лежит за пределами нашего слуха. Эти-то ультразвуки и позволяют летучей мыши свободно ориентироваться в темноте. Она различает препятствия посредством пучка ультразвуков, испускаемых ее ртом. Летучая мышь с завязанными глазами облетает препятствие как ни в чем не бывало, но с завязанным ртом она совершенно беспомощна.

Испускаемые летучей мышью ультразвуковые сигналы отражаются от окружающих предметов, а уши ее улавливают эти отражения. Время между испусканием и приемом сигнала показывает расстояния до предметов. Чуткий слух зверька отлично воспринимает ультразвуки и обладает отменной избирательностью. Словом, рот и уши летучей мыши образуют настоящий эхолокатор.

Когда звук достигает уха, в нем начинаются сложные процессы — механические и электрохимические. На основной мембране в глубине внутреннего уха расположено примерно 30 000 нервных клеток. От каждой из них отходит по отростку. Пучки таких отростков образуют слуховые нервы, уходящие в мозг. Когда звук доходит до внутреннего уха, он заставляет колебаться заполняющую его жидкость в соответствии со своей частотой. Те нервные клетки, которые чувствительны к данной частоте, возбуждаются и посылают в мозг свои разряды. Следовательно, наша способность слышать колебания в виде звуков ограничивается воспринимающей способностью указанных нервных клеток.

Чтобы воздушные колебания были услышаны нами, их частота не должна быть ниже 16-ти или выше 20 000 циклов в секунду. Более высокочастотные колебания (ультразвуки) нам совсем не слышны. Наше ухо их просто не ощущает. Но летучая мышь отлично слышит ультразвуки и ловко ориентируется по ним в самой густой темноте. Ультразвуковые волны очень коротки и поэтому с высокой точностью отражаются от небольших объектов и позволяют безошибочно определять их местонахождение.

Многие животные, птицы и насекомые чувствительны к ультразвукам. Включенный телевизор испускает попутные звуки, близкие по частоте к ультразвуковым колебаниям. Дети и подростки слышат их лучше, чем взрослые. Ультразвуки довольно опасны для всего живого: многие звери и птицы болеют и гибнут от них.

Предел способности слышать высокие и низкие колебания у разных людей различен.

И, наконец, еще одна важная особенность нашего слуха. Если записать на магнитофон чью-нибудь беседу и дать ее прослушать, то каждый собеседник легко опознает голоса других, но никак не свой собственный. Ему в записанном голосе не слышно ничего знакомого.

Другими словами, для меня мой голос, попадающий во внутреннее ухо сквозь череп и мягкие ткани, звучит совсем не так, как он слышится окружающим или записывается на пленку, разносимый воздушными волнами. Запись позволяет мне узнать, как мой голос слышится другими людьми.

Кто-нибудь может спросить: а какой из этих голосов настоящий? Такой вопрос лишен смысла. Мой голос есть мой настоящий голос, независимо от того, слышу я сам себя или меня слушают другие. Необходимо только уточнить, что при одних условиях голос звучит так, а при других — иначе.

Длина волны электромагнитных излучений может быть очень разной: от менее чем миллиардных долей миллиметра до многих тысяч метров. Все они, по сути, ничем не отличаются от света. Если облучать кожу лучами с длиной волны, чуть больше световой, то появляется ощущение тепла. Такие лучи называются тепловыми (инфракрасными ). У радиоволн и инфракрасных лучей длина волны больше, чем у света, а у рентгеновских и гамма-лучей — меньше.

В огромном спектре электромагнитных излучений свет занимает только узенькую полоску между 0,4 и 0,75 тысячных миллиметра. Самые длинные из световых лучей видны нам как красный цвет. Далее следуют оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый. Смешанные в нужных соотношениях, все семь цветов дают чистый белый цвет.

Когда говорят, что древесный лист — зеленый, то, рассуждая физически, это значит лишь, что лист поглощает и удерживает большую часть солнечных лучей и отражает вовне только лучи с волнами той длины, которые видятся зелеными.

Лист сам по себе цвета не имеет и не виден без внешнего освещения. Это мы сами проецируем наше восприятие на объект и заявляем, что лист — зеленый.

Известны животные, способные воспринимать электромагнитные излучения, невидимые для людей. Пчела видит ультрафиолетовые лучи, длина волны которых короче, чем у фиолетового цвета. С другой стороны, у гремучих змей есть особый орган, улавливающий инфракрасные лучи. Следует помнить, что чувствительность к свету так же меняется от человека к человеку, как и чувствительность к звуку. Некоторые люди чувствительны к короткой или длинной части видимого спектра.

Другое дело, насколько одинаково разные люди видят одну и ту же вещь. Если двое посмотрят на красный флаг, то оба скажут, что флаг красный, поскольку этот флаг знаком им с самого детства. Но насколько одинаково красный цвет ощущается ими, мы не знаем и не узнаем, так как невозможно измерить и сопоставить их восприятие.

Следовательно, мы скажем, что всякое частное впечатление субъективно. Строго говоря, все людские впечатления субъективны. Так называемая объективная действительность всегда выводится из чьих-то субъективных восприятий и переживаний. С точки зрения теории познания, следовало бы вместо слова «объективный» пользоваться словом «интерсубъективный».

Даже очень небольшие предметы, освещенные солнцем, отбрасывают отчетливые тени, поскольку солнечные лучи строго прямолинейны. И даже очень большие объекты — дома, деревья и холмы — не могут задержать длинные радиоволны, которые их просто огибают.

А что, если бы наш глаз был способен видеть инфракрасные (то есть более длинные) лучи? — Сразу же цвет предметов изменился бы на обратный, буквально из черного в белый. Известно, что такие черные вещества, как эбонит и обычный уголь, свободно пропускают инфракрасные лучи, а вода и стекло их сильно поглощают. Для всякого, кто смог бы видеть в инфракрасных лучах, уголь и эбонит стали бы светлы и прозрачны, а вода и стекло — непроницаемо черны.

Теперь вообразим, что зрительная способность сдвигается все дальше и дальше к длинноволновому концу спектра. Чем длиннее волна излучений, тем туманнее и неотчетливее станут зримые образы мелких предметов. Чем лучше воспринимаются длинные волны, тем хуже видны границы и детали, покуда все не исчезнет в тумане.

Продолжая фантазировать, припишем глазу безгранично растущую чувствительность к коротковолновым излучениям и бесконечную разрешающую способность. И снова произойдут изменения. Детали станут отчетливее, но целое утратит прежнюю ясность. Будут видны клетки живой ткани, молекулярные решетки твердых тел, и, наконец, должны стать видными отдельные атомы. Но тут все куда-то исчезнет. Причина в том, что объем атома, как уже было сказано, почти целиком занят пустотой. Атом устроен, подобно планетной системе — с ядром-солнцем в центре и электронами-планетами на орбитах. Электроны вращаются вокруг ядра так быстро, что их невозможно разглядеть. Только ядро атома достаточно устойчиво и неизменно, чтобы быть видным. Правда, оно неразличимо мало: если увеличить атом до размера цирковой арены, то ядро станет размером с песчинку, совершенно незаметную в таком объеме.

Итак, вот общий вывод из всего вышесказанного: если сместить нашу зрительную способность к длинной или короткой части электромагнитного спектра, то зримая картина мира начнет меняться и под конец, возможно, исчезнет совсем.

Окружающее нас пространство тесно заполнено бессчетными колебаниями или волнами механическими или электромагнитными, но только малая часть из них ощущается нами. Предполагается, что из миллиарда мимоидущих вибраций мы замечаем только одну.

Отсюда ясно, почему наши понятия о мире так неполны и однобоки. Что такое внешний мир сам по себе, по словам Канта, мы не узнаем никогда. Этот мир может быть «темен и тих как могила» и лишь пронизан бесчисленными колебаниями и волнами. Именно они действуют на наши чувства и тем создают нашу привычную картину мира. Слово картина выбрано намеренно. Мы слишком легко навязываем наши умственные картины внешнему миру. Мы, ничтоже сумня-шеся, говорим: «Это и есть действительность, так устроен этот мир».

На что способны слух и зрение

Было бы неверным ограничиться описанием одних только слабостей нашего слуха и зрения. Необходимо также рассказать и об их достоинствах, например, об изяществе их устройства и пригодности к работе в сложнейших условиях.

Припомним, как быстро перестраивается глазная оптика, позволяющая нам то читать книгу, то разглядывать картинку на стене, то любоваться садом, то всматриваться в отдаленные горы. Чувствительность глаза к свету столь же быстро приспосабливается к яркости источника, будь то кусочек фосфора, карманный фонарик или мощный прожектор, а ведь последний в миллион раз ярче первого!

Глаз настолько знает свое дело, что воспринимает не просто яркость каких-нибудь объектов, а скорей соотношение их яркостей. Если бы этого не было, цвет и облик вещей изменялся бы время от времени, отчего выходила бы опасная путаница. Но этого не бывает. Например, печатные строки выглядят черными, а книжный лист — белым и рано утром, и в полдень. Но точные измерения показали, что черные буквы отражают в полдень больше света, чем отражал утром белый лист. А мы видим все ту же страницу и утром, и в полдень.

И все это — лишь малая часть ежедневной работы нашего зрительного аппарата, о которой мы и не догадываемся.

Широта слухового диапазона не уступает зрительному. Нам слышны и пушечный гром, и кошачья поступь. А при некоторых условиях можно услышать, как отдельные молекулы воздуха ударяются о барабанную перепонку.

Сложнейшая задача — передать колебания воздуха на жидкость во внутреннем ухе, изящно решается в среднем ухе с помощью трех маленьких слуховых косточек. Они образуют рычажное устройство в отношении 2:1, без которого невозможна верная передача звука. Чтобы устройство действовало, размеры и соположение слуховых косточек не должны изменяться на протяжении всей жизни. И действительно, у новорожденного эти косточки уже вполне развиты и больше не растут, хотя все тело растет и увеличивается.

Для большинства людей само собой разумеется, что музыкальная пьеса одинаково звучит для всех слушателей и в передних, и в задних рядах. Акустические измерения с этим не согласны. И тут опять выручает способность слуха приспосабливаться не только к характеру отдельных звуков, но и к их соотношениям.

Далее, известно, что мелодия не меняется, если ее транспонировать в другой ключ. Значит, не отдельные тона и их частоты задают мелодию. Главным является соотношение соседних звуков и способ их размещения в целом. Это и есть мелодия, которую мы слышим. Мы видим, что зрению и слуху присуща общая особенность, которая стала главным объектом изучения в гештальт-психологии, одном из направлений в психологической науке. Его сторонники считают, что наши чувственные восприятия не сводятся к пассивным, механическим усвоениям отдельных впечатлений, как полагали ранее. Наоборот, восприятие — это активный органический процесс. Мы воспринимаем целостность, и эта целостность (гештальт) всегда больше суммы своих отдельных компонентов. Возможность отдельных элементов определяется не только их собственной ценностью, но и их соотношением в целом. Целостность — важнейшее качество не только чувственного восприятия, но всей жизни организма. Тело и душа действуют как целое, а не по отдельности. Мозг — органическое целое, а не сборище специализированных отделов, порознь занятых кто зрением, кто слухом и так далее.

Психология часто пользуется термином восприятие. Восприятием можно назвать познание ближайших предметов и событий посредством органов чувств, но восприятие — это не сумма моментальных известных впечатлений, а умственный акт, в котором чувственные данные приводятся в соответствие с прошлым опытом и становятся частью целого.

Восприятие действует избирательно. Из массы внешних воздействий только некоторые окажутся замеченными нашим сознанием. После этого они перерабатываются, а потом осмысляются и переживаются в соответствии с нашим состоянием, настроением и ожиданиями. Если кто-то начитался страшных историй, то для него всякий, бегущий за автобусом, будет беглым преступником, а белье на веревке темной ночью покажется привидением.

Весьма интересно, что так называемое предпороговое восприятие, то есть те воздействия на чувства, которые наше сознание не отмечает (поскольку их интенсивность или длительность находится ниже порога сознательного восприятия), похоже, оказывает заметное воздействие на наши мнения и поступки.

Итак, в целом, наши чувства вполне пригодны для ориентирования в окружающем мире. С их помощью мы можем жить вполне благополучно. Пусть им и свойственна немалая ограниченность, но ведь и у нее есть свои достоинства. Разве не приятней, различая обычные звуки, ноты и мелодии, не замечать массы высокочастотных визгов и писков, наполняющих все вокруг? Как бы они нас раздражали и утомляли!

Что со слухом, то и со зрением. При способности усваивать излучения более длинноволновые, чем обычный свет, например, с длиной волны от 1 мм и больше, мы не могли бы различать мелкие предметы, вроде карандаша или проведенных им линий. Мы спотыкались бы о провода и ветки, да и вообще все вокруг стало бы смутным и неясным. А обретя способность видеть коротковолновые лучи (при большой разрушающей способности), мы задрожали бы от брезгливости, увидев массу пылинок вокруг себя и на еде или множество мелкой живности, кишащей в чистой питьевой воде.

Итак, впору подумать, что самое важное и удивительное свойство наших чувств — это как раз их ограниченность. Они чувствительны именно в той части волновых спектров, в которой создается прекрасная и согласная картина внешнего мира. Можно ли забыть снежные горы под ярким солнцем, покрытые зеленью склоны холмов, тихие воды и пенистые стремнины, скалы и острова в океанском прибое, извилистые фьорды, поющих птиц, детские улыбки и яркие цветы?

Так случайно ли то, что наше зрение и слух усваивают именно те колебания, в чьей передаче мир так прекрасен или же за этим таится некий замысел?

И все же наши чувства не позволяют нам проникнуть в глубины действительности. Мы, конечно, можем их укрепить и продолжить с помощью приборов и инструментов. Но и в этом не так много пользы. Сущность наших чувственных восприятий останется неизменной. Изучение наших органов чувств показывает нам общечеловеческую ограниченность.

Необходимо примириться с фактом, что мы не в силах вообразить того, что не воспринимаемо нашими чувствами. Например, слепому от рождения не объяснишь, что такое красный цвет. Можно часами рассуждать с ним о разных цветах, но толку все равно не будет. Слепой не может пережить цвет, пока он лишен того чувства, которое позволяет переживать цветовые впечатления. Но ведь и мы, зрячие, настолько же неспособны составить представление в вещах или явлениях, принадлежащих к иной действительности, чем та, что мы осязаем, видим, слышим и так далее.

Наши представления, следовательно, не выходят за пределы наших ощущений. И все же, сквозь облик мира, созданный нашими чувствами, все отчетливей просвечивает отблеск иной действительности. Мы уже вплотную подошли к внешнему рубежу нашего чувственного познания. Остановившись здесь, мы вглядываемся вдаль.

О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ РАЗУМЕНИИ

Пользуясь чувствами, мы строим образ окружающего мира и отыскиваем в нем свое место. Это и называется разумением, то есть осуществлением истины, которая намного превосходит обычное чувственное познание.

У животных тоже есть чувства. И они смотрят на закаты и восходы. Но понятие о причине этого, то есть о суточном вращении Земли или что зима сменяет лето вследствие обращения Земли вокруг Солнца, им недоступно. И мы об этом знаем не из прямого наблюдения, а из картины мира, построенной на основе наблюдений. Когда олень видит горную реку, он тут же инстинктивно вспоминает, что вода утоляет жажду. Но ему не уразуметь, что вода всегда течет сверху вниз под действием сил притяжения и что запасы воды в горах пополняются испарением с водных поверхностей с дальнейшим сгущением в облака и выпаданием в виде осадков.

Теперь нам уже ясно, что чисто чувственные данные суть только исходный материал, кирпичи, из которых складывается целое, наше видение мира. Оно охватывает не только внешний облик материального мира, но простирается много шире и глубже. Только человеку присуща способность накапливать наблюдения, анализировать и группировать их, отыскивать взаимосвязь и взаимодействие явлений и из всего этого строить новую, обогащенную картину действительности. Эта-то способность и выделяет нас из животного мира. Нам дано сохранять прошлые переживания и использовать их в новых обстоятельствах. Мы способны воздействовать на ход событий и даже создавать новые положения вещей и их отношения. Мы можем творить новые идеи и находить новые способы мышления. И все это происходит из нашего врожденного побуждения проникать все глубже, идти все дальше и взбираться все выше.

Главным орудием ищущего истины разумения служит интеллект (рассудок) — способность к логическому мышлению. Все новые задачи осмысливаются нами в свете предшествовавшего опыта, хранящегося либо в нашей памяти, либо в каких-то записях. Размышляя, мы отделяем важное от неважного, рассматриваем предмет с разных сторон, испытываем свои выводы на деле и в конце концов делаем логическое заключение. Решение найдено! Оно именно в этом! Теперь мы это знаем! И найденный ответ прибавляется к прежним знаниям. Мысль — важнейший инструмент для научных исканий. Умом едва ли постижимо, что наделала людская изобретательность в союзе с мыслительной мощью. Сколько всего придумано, достигнуто, объяснено и создано! От всего этого голова идет кругом.

И неудивительно, что в своем неустанном наступлении люди порой слишком высоко заносились. Им начинало казаться, что их мысль стала ключом ко всем тайнам Вселенной. Осталось только вложить ключ в замок и повернуть. Но тут-то и стало проясняться, что упущены кое-какие свойства действительности, с которыми необходимо считаться.

Кроме логического мышления, у разума есть и другой инструмент — интуиция.

Интуицией называют непосредственное ведение истины. Внезапно все становится ясным, например, загадка сама собой разрешается. Неизвестно, откуда взялось решение, но ясно как день, что так оно есть. Как утверждал французский философ Анри Бергсон: «Вернейший путь к истине проходит через интуицию. Логическое мышление только подводит нас к тому месту, откуда нам предстоит "прыжком вслепую" достичь мира прояснения, в котором мы просто узнаем истину». Он же заявлял, что, несмотря на различие мнений, философы сходятся в том, что не смешивают два совершенно разных пути, ведущих к знанию (неважно о чем — объекте, явлении, качестве). Первый путь заключается в постепенном, круговом приближении к решению, а второй — в прямом проникновении внутрь.

В первом случае мыслитель кружит вокруг задачи, подступаясь к ней с новых и новых сторон. Или же он ищет новые аспекты в уже известных свойствах, чтобы истолковать это новое с помощью уже известной символики. Такое знание навсегда останется относительным и подлежащим дальнейшим поправкам. И если оно и выдержит последующие рассмотрения, то только потому, что никакую существенную новизну и уникальность, присущую данному объекту, невозможно выразить иначе, как с помощью чего-то известного.

Там, где выражено абсолютное знание, оно достигается только единением с объектом, вхождением в его суть, отождествлением с ним и переживанием его изнутри. Такое знание свободно от символов и мнений, оно окончательно и полно само по себе.

Относительное знание достигается анализом. Анализ — описание предмета в терминах, чуждых ему по существу. Всякий анализ — перевод, пересказ языком символов. Описательные науки всегда идут путем анализа и поэтому пользуются множеством символов.

«Но абсолютное постижение (там, где оно вообще возможно) совершается путем интуиции,— говорит Бергсон.— То, что мы здесь называем интуицией, есть род умственной симпатии (сродства). Ее обладатель с ее помощью проникает в самую сердцевину предмета с целью породниться с его неотчуждаемой уникальностью».

Мы — человеческие существа и, как существа, не поддаемся определениям. И в то же время мы разумеем самих себя самым определенным, даже абсолютным образом.

Бергсон называл свою интуитивную философию окончательным опытом.

И художественное, и религиозное вдохновение порождается интуицией.

Наряду с интуицией существует упомянутое постижение верой, то есть способность усваивать истину, веруя, а не прибегая к логическому выводу. Вера — самый распространенный способ познания. Наши собственные знания — ничто по сравнению с тем, что мы приняли на веру с чужих слов, устных или написанных.

Мы каждый день действуем и решаем, руководствуясь верой, куда чаще, чем доказательствами или логическим выводом. Едва ли можно отрицать, что путь и развитие нашей культуры определяется скорей верой и интуицией, чем логическим мышлением. Рациональная логика оперирует уже известными данными, тогда как интуиция, словно луч света, проникает в неведомые дали.

Нередко утверждают, что наука по существу не отличима от искусства. Ее успехи зависят от вдохновения, от интуитивных озарений, которые даются только немногим избранникам.

Люди добиваются разумения совместным действием всех познавательных способностей. Вера, интуиция и мысль дополняют и уравновешивают друг друга. Без такого равновесия вера превратилась бы в суеверие, а мысль иссушила бы в уме все человеческие чувства. Именно баланс познавательных сил сводит отдельные восприятия мира в единое согласное целое.

О концепциях и определениях

Мы выражаем свои мнения и общаемся с себе подобными посредством слов. Словам соответствуют понятия (идеи, концепции). Чтобы смысл предложения был ясен, все заключенные в нем слова и понятия должны быть известны, конкретны и точно определены. Определение (дефиниция) изъясняет содержание и ограниченность данных понятий с помощью других понятий. Построение определений — задача логической науки.

В чистой математике точные определения даются довольно легко: «Окружность — это кривая, соединяющая все точки поверхности, равноудаленные от точки, называемой центром». Но как найти в природе прямую, круг или квадрат?

Не так уж просто давать точные определения природным или душевным явлениям. Например, в химии нет резкой границы между металлами и прочими элементами, а ботаники не могут сказать, что у них называется деревом, а что кустом. Но еще хуже то, что многие слова неоднозначны и имеют несколько различных значений. Так, слово «чувство» может означать и простое осязательное ощущение, и сложное душевное явление (переживание), например, радость, скорбь или страх. И если нам придется отыскивать удовлетворительные определения таким чувствам, как зависть или гордость, то едва ли мы с этим справимся.

Вообще, сущность некоторых понятий лучше усваивается опытом, а не описаниями или определениями. Если некое понятие прочно скреплено с некоторым переживанием, то определение уже готово.

Для многих понятий полные определения невозможны и даже не нужны. Как определить, например, жизнь? Мы можем только перечислить какие-то ее проявления. Но жизнь ничего не теряет оттого, что ей не нашли полного определения. Уже если мы в чем уверены, так это в том, что мы живы. Следовательно, действительная ценность понятий не зависит от того, насколько они поддаются точным определениям и поддаются ли вообще.

Метафизические идеи и религиозные явления наиболее трудны для определений и точных описаний. Причина проста: все наши чувственные и рассудочные представления годны лишь для описания естественных явлений. К сверхъестественным явлениям они просто непри-ложимы. Поэтому приходится обходиться уподоблениями и притчами. Но такой способ передачи сверхчувственного опыта не умаляет его достоверности.

Для всех очевидно, что человеческий язык не в силах выразить понятие о Боге. Но ведь если Бога можно постичь умом, то какой же это Бог? Когда один писатель заявил, что он не поверит в Бога, пока не сумеет дать ему определения, то этим он ничего не сказал о Боге, но очень много — о самом себе.

Прерывность и цельность

Как уже было сказано, в конце прошлого века физический мир, включая человечество, представлялся в виде одной огромной машины, вся работа которой задавалась непрерывной цепью причин и следствий и могла описываться с помощью физических понятий: энергии, пространства и времени. Человеческий ум, казалось, обрел неограниченную способность понимать и объяснять явления в настоящем, прошлом и будущем.

Этот механический мир был прост, но уныл и бездушен. Однако развитие науки отменило прежнюю строго материалистическую и детерминистскую картину мира. На смену ей пришли новые понятия. Их главная особенность — осознание прерывности и разнопричин-ности событий, в отличие от прежних представлений о непрерывности и взаимообусловленности явлений.

Физика микромира показала, что как материю нельзя делить на произвольные доли, но только в целых отношениях к ее атомам и молекулам, так и энергия делится не бесконечно, а только до определенного предела — кванта (фотона). Излучение и поглощение энергии, согласно квантовой теории, совершается скачками, а не сплошным потоком.

Классический закон причинности тоже пришлось пересмотреть. Оказалось, что не всегда возможно построить непрерывную цепь причин и следствий. Атомная физика и здесь нашла прерывность.

На месте причинной картины однородного механического мира возникло видение новой действительности, разнородной и разнопричин-ной. Она напоминает систему уровней и ступеней. Законы последующих уровней не выводятся из законов предыдущих уровней. И обратно, события высших ступеней не сводятся к событиям низших и с ними не соотносятся, хотя высшие порядки и включают в себя все низшие.

Например, необходимо признать, что классические законы движения совместно с классическими же понятиями пространства, времени, энергии, причины и следствия, не годятся для предсказания движения отдельного электрона или даже для описания такой задачи ясным и понятным образом. Законы движения на уровне микромира таковы, что к ним неприложимы выводы обычной логики.

Мы можем приблизительно указать следующие уровни, образующие известный нам мир: в первом уровне находятся все физико-химические явления, и классические, и неклассические разом; во втором — располагаются биологические понятия и процессы; а третий охватывает душевную жизнь человека с ее высшей умственной деятельностью.

Жизненные процессы отличаются от физико-химических по существу, хотя последние и составляют их основу. Целое растение есть нечто большее, чем простая сумма всех клеток в корнях, стебле, листьях и цветах, хотя оно и построено из отдельных клеток. Ибо целое больше суммы отдельных частей.

Любая сущность высшего уровня больше, богаче, чем собрание составляющих ее элементов низшего уровня. Это особенно верно в отношении умственной жизни. Душевные движения не сводимы к биологическим процессам, даже если духовная жизнь и кажется связанной с биологическими проявлениями.

Из физиологии мы знаем, что человеческое тело содержит множество химических веществ. 2/3 веса тела составляет вода, а остальное — углеводы, соли, жиры и белки.

Все это верно, но едва ли кто станет описывать, скажем, школьный класс таким образом:

«Наша школа подготовила в этом году к выпускным экзаменам 6234 кг школьников, общей длиной 168,2 м. Сюда входит 4,1 т воды, 430 кг солей, примерно 800 кг жиров, 44 кг крахмала и 1 кг сахара. Что касается хлора, вредного химического элемента, применявшегося в качестве отравляющего вещества в первую мировую войну и поныне применяемого в производстве ядовитых газов, то его имеется 46 кг, которые в газообразной форме займут объем в 14 м3».

Смешно и нелепо, правда? И в то же время опасно. В этой шутке обнажается циничное стремление низвести людей до положения подопытных существ. Человек больше, чем его химические компоненты, которые недолго купить в аптеке; больше, чем сумма миллиардов клеток; больше, чем мышцы, нервы и органы; больше, чем мысли, чувства и стремления. Человек — это духовное существо.

Лишившись пальца, вы остаетесь самим собой. Пусть утрачена рука, нога, обе ноги — личность человека осталась прежней.

Человеческое «я» не бывает копией. Оно всегда — оригинал. Оно не номер такой-то, а единственное, бесценное существо, предназначенное для совершенства, наполненное смыслом. Как сказал Хенрик Вергеланн: «Человек, помни, что ты прах, но не забывай, насколько ты больше праха».

О принципе дополнительности

Нам уже приходилось говорить о понятии дополнительности. Это понятие сперва возникло в физике, а потом оказалось плодотворным для всякого мышления и духовной жизни в целом.

Философская важность принципа дополнительности основывается на том факте, что фундаментальные явления действительности не поддаются простым и недвусмысленным описаниям.

Если приложить принцип дополнительности к уже упоминавшемуся учению об уровнях действительности, то оно станет много яснее.

Неодушевленная природа управляется законами физики и химии.

Эти законы справедливы и для живой природы, но только в смысле дополнительности, ибо на этом уровне господствуют более высокие биологические законы. Дополнительность сказывается в том, что при изучении живых неповрежденных организмов невозможно делать точные физико-химические измерения. А если их все-таки делают, то животное гибнет.

Вместе с людьми возник и новый, высший уровень бытия, для которого биологические законы являются дополнительными. Обладание свободным творческим духом полностью отличает человека от животного. Принцип дополнительности оказывается приложимым и ко многим областям душевной жизни человека.

Нильс Бор, предложивший названый принцип, говорил, что не следует слишком удивляться «этой воистину потрясающей утрате самодовольства, имевшей столь важные последствия для всего человеческого разумения, после того, как выяснилось, что поведение отдельного лица крайне напоминает поведение отдельного атома».

Бор утверждал, что мир чувств и мир мышления взаимно исключают друг друга. Если я попытаюсь логически и чуть критически осмыслить какие-нибудь сильные чувства, скажем, любовь или благочестивое умиление, то я тут же уничтожу эти самые чувства. Но, с другой стороны, если я поддамся чувству, то не смогу его продумать, а если и смогу, то только самым краешком сознания.

Далее Бор прилагал принцип дополнительности к проблеме свободы воли. Получалось, что чувство свободы находится в дополнительном отношении к чувству ответственности. С чисто же физиологической точки зрения, людские дела выглядят как ничем не ограниченное приспособленчество.

«Милосердие и справедливость тоже дополняют друг друга,— продолжал Бор.— Если учитель хочет быть безупречно справедливым, он должен забыть о сострадании, ибо оно исключает справедливость». Список дополняющих понятий нетрудно продолжить: дисциплина — своеволие; долг службы — личная совесть; личность — общество и так далее.

Принцип дополнительности уместен и в богопознании, например, при рассмотрении вопроса о том, что бесконечная любовь Господня совмещается с Его неподкупным правосудием. На протяжении веков этот вопрос занимал и затруднял богословов.

Учение о предопределении тоже представляется неразрешимо загадочным. В Библии говорится и о предрешенности всех событий, и о данной человеку свободе выбора. Похоже, что предопределение и свобода находятся во взаимодополняющих отношениях. Нам приходится рассматривать их с точки зрения нашей отдельной участи, нашей судьбы во времени, тогда как Бог не связан ни ходом времени, ни прошлым, ни будущим (см. главу «Время и вечность»).

Трюгве Хольтебек писал: «Если наша действительность охватывает и осязаемое, зримое и временное явление, и ей же присуще нечто недоступное чувствам, скрытое и вневременное (вечное), то это значит, что наша действительность — общая область двух взаимодополняющих миров. Чем больше человек занят видимым, тем труднее ему представить себе невидимое, и наоборот» («Церковь и культура», 1937 г.).

В Библии много говорится о контрастах между этими началами, между материальным и духовным миром.