Две столицы

Как было тайной и то, что вместо четырех тысяч необученных новобранцев в Павлово маялись дурью мои самые опытные бойцы, с которыми я начал свой марш еще от стен Оренбурга. А деревенские увальни топали вместо них на Муром, изображая ветеранов.

Ещё одним секретом, который я тщательно хранил от Орлова было наличие у меня боевых галер. Они успели таки вернуться из Казани с богатым караваном. И даже пополнили свое число. К «Твери», «Волге» и «Ярославлю» присоединилась отремонтированная «Казань». Мастера казанского адмиралтейства совершили настоящий трудовой подвиг и полностью поменяли сгнившую обшивку днища галеры. Разумеется и на неё поставили вооружение — крепостной полупудовый единорог на поворотном лафете.

Спрятаны суда были в затоне в десяти верстах вниз по реке и гонец с приказом на выдвижение должен был уже к ним скакать. Они конечно прибудут не скоро, но на свою задачу выполнить должны успеть.

С помощью Жана я быстро облачился в красный камзол, надел на голову корону и вышел во двор. Там меня ждал уже запряженный Победитель и четверо моих можно сказать побратимов — тех самых казаков, что отравились вместе со мной и усердно и дисциплинированно участвовали в мероприятиях по обману Орлова. Я оценил их не болтливость и преданность, после чего назначил своими телохранителями.

Братьям Твороговым пора было расти дальше, и они теперь при мне были официальными адъютантами. А перед их мысленным взором уже маячили впереди придворные должности, почет, богатство.

Выздоровели мы с казачками как раз вчера, после того как Почиталин сумел таки вытолкать взашей старообрядцев. Обставлено все было с должным религиозным символизмом и с некоторым заделом на будущее. Групповая молитва у иконы Казанской божьей матери в местном храме. Вкушение «артоса», сиречь святого квасного хлеба освященного на Пасху. Принятие на себя обета принести свободу не только русскому православному народу, но и всем славянам, томящимся под игом исламских и католических владык. И как итог чудесное, мгновенное исцеление не только меня, но и моих потерпевших соратников.

Идея принесения такого обета вызрела у меня, после серии бесед с Новиковым и Радищевым по поводу идеологического фундамента будущего царствования. Чистой воды национализм, или того хуже нацизм, как классическая идеология буржуазного общества для России подходило мало. Слишком уж у нас много всяких народов и слишком уж не выгодно нам разделяться внутри себя. Социалистические идеи, хоть я и искренне симпатизировал им, тоже были несвоевременны. Пролетариата как класса нет вообще. Крестьянская масса безграмотна и дремуча. И в данный момент моя опора, помимо народа, это немногочисленное мещанство, купечество и та часть дворян, кто от раскулачивания ни чего не потеряет, а только приобретет.

Но какую то сверхцель заявить было необходимо. И панславянство, как идея объединения всех европейских славян под скипетром русского царя подходила как нельзя лучше. Она и внутреннего неустройства не несет и очень хорошо оправдывает мои амбициозные замыслы. Все равно ведь с Европой воевать, не дадут нам тамошние дворяне, да короли спокойно жить. Так хоть превратим эту войну в священную и поимеем после неё территориальный и, самое главное, демографический прирост. Ну да это дела будущего, а пока у нас задача не проиграть в настоящем.

В низинах лежали клочья тумана, небо тоже было закрыто облаками. Вероятность того что пойдет дождь была высока и нервировала меня. В дождь огнестрельное оружие начинает давать огромное количество осечек, что делает его почти бесполезным. А в рукопашной слишком большое значение играет численное преимущество, которое пока что не на нашей стороне.

Я с кавалькадой подскакал к полю, на котором строились мои войска. Первым стоял свежий поименованный Муромский полк и его героический командир Андрей Прохорович Крылов. Бойцы уже были обмундирование в новый головной убор, который мне был известен как «буденовка», а здесь пока официально назывался «богатырка». Как там молва народная переиначит этого я предсказать не брался. Пошили «богатырки» сами бойцы по лекалам, которые я подсказал Крылову. Материал был конечно простецкий — неокрашенное сукно, но это только на первое время. Позже планировалось переделать этот головной убор в более благородном исполнении — со звездами на лбу, завязками для «ушей»…

Далее стояли три номерных оренбургских полка, и второй заводской. За последние две недели они были существенно пополнены за счет арапчат Павлония дождавшихся таки трофейных ружей. Численность каждого полка была доведена до 1200 человек. Единственно, что омрачало состояние полков это предательство Чернышова и похищение им Ефимовского. Два полка оказались обезглавлены и на место командиров заступили бывшие комбаты. Увы, все как один они были поляками. Да и у второго заводского полка командир тоже относительно недавно сменился. После расстрела Симонова в Нижнем Новгороде подразделение принял Анджей Ожешко. Четвертым полковником-поляком был Адам Жолкевский. Были у меня насчет него сомнения — не он ли устроил покушение с отравлением, но Шешковский и его ищейки, ничего крамольного не накопали.

Я специально оставил при себе эти, слабые в командном плане полки, рассчитывая, во-первых укрепить их своим авторитетом, во вторых в случае необходимости быстро решить вопрос со сменой командования и в третьих, ставя над всеми ними Крылова, я не опасался вызвать раздражение или ревность со стороны новоиспеченных командиров.

Кроме стрелковых полков на поле кое как построились и саперы Павлония, на которых за последние три дня обрушилось масса работы по устройству обороны. Впрочем бородатые мужики смотрели на меня браво и все как один были вооружены топорами или киркомотыгами.

Крылов, в окружении прочих полковников, встречал меня сидя в бричке. Нога его была взята в лубки и командовать ему предстояло не вставая с сиденья. Но бравого вояку это нисколько не смущало. Было видно, что он рад концу томительного ожидания и тому, что скоро состоится битва, где ему представится возможность еще раз проявить свой талант. Кроме того он знал, что по итогам этого сражения его ждет или генеральский чин от меня или виселица от Орлова.

Я ответил на приветствия офицеров и подскакал к большому прямоугольнику выстроившейся пехоты. Все замерли и уставились на меня. По моей спине пробежали мурашки от сконцентрированной на мне надежды и вере. Бывшие крестьяне и заводские несомненно испытывали тревогу и волнение. От меня ждали слова.

— Дети мои! — начал я несколько непривычно для жителя двадцатого века, но по нынешним временам совершенно естественно.

— Настал тот день, который решит как будут жить наши дети, внуки и правнуки. Будут ли они рабами в собственной державе или они будут в ней хозяевами. Сегодня мы должны победить Орлова и открыть дорогу на Москву. Сегодня мы не имеем права проявить слабость или трусость. Несомненно наш враг силен. Но не в силе Бог, а в правде!

Бывшие крестьяне заволновались, солдаты в шеренгах начали вытягивать головы, прислушиваясь к моей речи.

— А правда сегодня на нашей стороне. И каждый, кто сегодня сложит голову в этой битве без всяких сомнений попадет прямиком в рай, ибо нет достойнее доли чем сложить голову за други своя. Наше дело правое! Враг будет разбит. Победа будет за нами! Ура!

И тысячи глоток как одна подхватили мой клич и заорали «Ура!» Солдаты орали не успокаиваясь и даже нарушили равнение строя. Мне пришлось прервать этот экстаз повелительным жестом.

— Для молитвы шапки долой!

Воинство тут же выполнило команду. Я спешился, обнажил голову и повернулся к походному алтарю. Священнослужитель, отец Фотий, из числа тех, что вышли со мною из Казани затянул молитву «во одоление» хорошо поставленным зычным басом, накрывавшим весь импровизированный плац.

По окончании молитвы полковники начали разводить своих подопечных по позициям, а я поскакал в сторону Чумакова и его артиллеристов. Все легкие орудия калибром в шесть и менее фунтов ушли вместе с Подуровым и Куропаткиным, а в Павлово остались только большие калибры и осадные мортиры. У больших пушек и расчеты были больше, так что вокруг Чумакова сейчас столпилось почти четыреста человек подчиненных.

Я спешился около них и все выжидательно уставились на меня. Я за руку поздоровался с Чумаковым и обвел взглядом его паству.

— Ну что, пушкари, готовы?

Со всех сторон донеслось: «Готовы, государь», «Не сумневайся»

— Сегодня у вас первое серьезное дело, — начал я. — Пехота свою часть работы сделает, но от вас зависит как бы не поболее. Уже было говорено, но повторю. Постарайтесь разбить пушки Орлова. Без пушек он нам не страшен совершенно. Во вторых позиции свои не меняйте пока неприятель не усядется на ваши пушки верхом. Пусть вы и потеряете орудия, но сделаете лишних пару картечных залпов в упор. Которые возможно и станут решающими.

Артиллеристы из Нижегородского гарнизона переглянулись. Не в обычаях нынешних войн было допускать захват пушек. Но я то помнил знаменитый приказ Кутайсова перед Бородинским сражением и тот чудовищный ущерб французам, что нанесла русская артиллерия. Так что собирался следовать путем, указанным героями моего прошлого и вряд ли состаящегося теперь уж будущего.

— На форте, не забывайте посматривать на реку. Орлов может и с воды попытаться атаковать под шумок.

Я обратился к группе командиров самых тяжелых и дальнобойных пушек, калибром в двенадцать фунтов. Все они располагались в прибрежном форте, контролирующем русло реки.

Меня заверили что будут бдить «в оба» и ни какого обходу с воды Орлову не дозволят..

Наконец я окончил брифинг и отправил всех по позициям. Придержал только Чумакова.

— С новым снарядом все познакомились? Взрывать в воздухе научились?

— С новиной, государь познакомились — Чумаков непроизвольно потер след от ожога. — Кое как научились и в воздухе подрывать. Дело в общем то нехитрое. Просто то раньше никому надобно небыло. А теперь стало быть будем это со всеми расчетами усердно практиковать.

Я кивнул. На обучение было совсем мало времени, но выручало однообразие калибров для новых снарядов. Так что своего рода таблицы стрельб составили быстро.

— Смену позиций отрепетировали? Заминок не будет?

Продолжил я опрос.

— Полупудовые единороги легко перекатим — тяжело вздохнул Федор — А вот пудовые это конечно морока. Я бы их сразу на второй линии оставил.

Я покачал головой.

— Нельзя. Надо выдать в начале боя максимум огня. До того как ряды смешаются.

— Мудрено молвишь, царь-батюшка — Чумаков опять вздохнул

— Ежели укатить будет невозможно, бросайте и увозите зарядные ящики только. Орлов все едино воспользоваться ими не сможет. Но не торопитесь. Как я и сказал, стрелять до упора.

Чумаков потер шею ладонью.

— Авось и не придется бросать. Нешто мы не отобьемся?

Я пожал плечами.

— Всякое может быть. Злы солдатики орловские на нас, за мясорубку под Муромом.

После общения с офицерами я отправился инспектировать медицинскую часть войска. Максимов уже давно был готов. Кроме палаточного госпиталя развернули и дополнительные навесы на несколько тысяч мест. Персонал был уже хорошо натаскан и готов был к потоку раненых. Санитары в ротах тоже были готовы поспешно выносить из боя раненых.

Я улучил момент, махнув охране, чтобы отстали, и подловил за палаткой Машу с корзинкой в руках. Девушка в белом фартуке, в косынке с красным крестом была чудо как хороша! Я не выдержал и попытался сорвать поцелуй. Но Маша сразу отстранилась, оттолкнув меня корзиной:

— Петр Федорович, окстись! Люди кругом

— А ежели вечерком, приватно? — поинтересовался я, поправляя на голове корону. Надо бы Агею заказать легкий, походный вариант в виде небольшого золотого обруча с красными агатами.

— Я не такая! — вспыхнула Максимова.

Ага, я не такая — я жду трамвая!

— Я помню другие сцены из нашей совместной пьесы — коротко ответил я — Или вы, Мария Викентьевна забыли о тех страстных ночах, что мы провели вместе?

Девушка еще сильнее покраснела.

— Это было до ваших, Петр Федорович других пьес. Или вы забыли о Тане Харловой, казнях, да полюбовницах ваших из дворянок?!

— Нет никаких полюбовниц-дворянок — опешил я — За Харлову извиняться не буду, казнь також с помилованиями прошла. Не благодаря ли вашей, кстати, просьбе?

— А княжна эта? — Маша уперла руки в боки — Все крутится и крутится вокруг!

— Так это же… — и тут я запнулся, пытаясь придумать хоть какое-то объяснение, почему Курагина была все еще при дворе в Казани.

— Так я и думала! — девушка подхватила корзину с земли — Мне пора.

— Маша!

— И вот что, Петр Федорович. Анджей Ожешко уже сватался ко мне — Максимова кинула на меня гордый взгляд — Он потомственный шляхтич из Полесья, его роду больше трехсот лет!

Выходит мой полковник не столько поляк, сколько белорус.

— Ах так! — я горько усмехнулся — Совет да любовь вам будущая госпожа Ожешко!

Я круто развернулся и быстрым шагом вышел из прохода между медицинскими палатками. Внутри все кипело, но я себя сдерживал. Впереди у меня самая важная битва летней кампании — я не могу себе позволить сорваться и потерять голову из-за юбки.

Глава 9

— Вставай Прошка! Вставай. Ирод проснулся уже — трясла Маруся крепко спящего дворового. Тот очумело сел на кровати и потряс головой.

— Давай, давай. Одевайся. Он скоро тебя позвать может.

Маруся протянула парню свеже отглаженный камзол, бриджи и чулки.

— Где тебя всю ночь носило? И Ирода також?

Прошка глотнул из горшочка воды с выдавленным в неё лимоном, заботливо поставленный у изголовья Марусей, и принялся одеваться.

— Я и ещё трое, под началом Христенека всю ночь караулили у палаццио принцессы Алины. Ждали сигнала ежели там внутри на графа нападет кто. Да не дождались. Черти его берегут, — сплюнул Прохор и принялся обувать ботинки. — Только что и устали всю ночь стоямши.

— А кто она такая эта принцесса? — Маруся принялась заправлять постель Прохора.

Тот хмыкнул, покосился на окно, дверь и вполголоса произнес.

— Я слышал как сам Орлов говорил Христенеку, что это дочка Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского, княжна Тараканова. И дескать, хочет она трон матери себе вернуть через помощь эскадры графа, что в Ливорно стоит.

Маруся всплеснула руками и громким шёпотом произнесла.

— А Петр Федорович как же? Она же и его получается трона лишить хочет.

Прошка почесал голову.

— Ну авось как то договорятся. Может он на ней женится — засмеялся лакей — Родство то далекое.

— А Катерина то как же? — удивилась Маруся. — Она же жена венчанная Петру Федоровичу?

— Тьфу ты! Дура! — Воскликнул Прохор. — Да он ежели поймает её то или казнит или в монастырь на вечное покаяние определит. Не бывать ей больше царицей. А ему то царевна нужна по всякому. А дочка Елизаветы самый лучший случай к тому.

Прохор в горячке даже забыл уже, что идею поженить царя и принцессу выдумал только что. Уж больно эта мысль ему показалась красивой и как солнечным теплом душу согрела. Он закончил одеваться и, напевая себе под нос с ужасным акцентом итальянскую песенку, поспешил к покоям графа.

Через два дня Прошка уже не был так весел и солнце его мыслей скрылось в грозовом облаке предчувствия беды. Он услышал распоряжения, которые Орлов отдавал своему адъютанту Христенеку по подготовке судов эскадры для похода в Питербурх. Но самое страшное, он услышал про ловушку, что готовится для царевны.

Слуга метался и не знал, что ему делать. Как упредупредить девушку? Поверит ли она ему? Орлов очень хитрая бестия. Голову принцессе и её ближним он уже задурил. Чего только пачка фальшивых писем о готовящемся заговоре против Екатерины стоит. Он сам, своей рукой одно из них писал под диктовку графа.

Поздно ночью в комнатке Прохор поделился с Марусей своей болью и страхом.

— Ой лышенько! — всплеснула руками Маруся. — Погубит Ирод дочку то царскую. Отвезет он её к немке проклятой и сгинет голубушка то в темнице, света белого не видя.

Прохор сжал кулаки и зарычал:

— Хватит. Не ной.

Он встал и заходил по маленькой комнатке. Четыре шага в одну сторону, четыре обратно. Потом остановился у образа в углу комнатки и перекрестился.

— Возьму грех на душу. Давно уж хотел порешить Ирода, да то во мне обида да гордыня говорила, а это грех смертный. Но нынче не для себя душу гублю, а для всего люда русского.

Он ещё раз перекрестился и повернулся к опешевшей Марусе.

— Готовься. Через час будем уходить. Собери вещи, но много не бери. Меня не жди. За каретным сараем вдоль стены лежит лесенка. Лезь по ней через забор и жди уже там. К калиткам соваться нам нельзя. Там сербы Христенека на страже стоят. Если суматоха в доме поднимется то уходи за околицу к той траттории куда мы уговаривались. Вот тебе все мои деньги.

Он протянул мешочек с монетами девушке. Маруся закивала и побежала собираться. А сам Прохор ещё раз помолившись у образа, задул свечку и положил иконку за пазуху. После чего он отправился на кухню и взял нож для колки льда. Длинное и тонкое стальное шило на простой круглой деревянной рукоятки очень понравилось Прохору и он уже не раз представлял как вгонит его в сердце ненавистного хозяина.

Спрятав оружие в рукаве, он пошел в сторону покоев графа. В холле первого этажа сидел у камина охранник и курил трубку, пуская дым в каминный зев. Он равнодушно скользнул взглядом по слуге и продолжил свое занятие.

Дверь в спальню графа была не заперта. Окна были раскрыты и ветерок колыхал тонкие кружевные занавески. Прохор выглянул в окно и окинул двор взглядом. Из этого окна вполне можно было выскочить на черепичную крышу пристройки, потом спрыгнуть во двор и бегом наискось к сараю. Но хотелось все сделать тихо.

Орлов лежал на кровати на спине раскинув руки и негромко храпел. Из за жары он разметался во сне и скинул подушку на пол. Прохор подошел к кровати, вытащил нож и примерился для удара. Ему показалось что движение руки будет неуверенным и неправильным. Тогда он обошел кровать и попробовал ещё раз. С этой стороны размаху ничего не мешало и рука двигалась куда удобнее.

Несколько раз медленно проведя рукой по дуге, кончавшейся недалеко от горла графа, он сделал глубокий вдох, размахнулся и со всей силы вогнал лезвие под подбородок спящего. Оружие вошло по самую рукоять. Тело выгнулось в конвульсии. Граф захрипел и забился на кровати. Прохор схватил подушку и навалился на его лицо, глуша любые звуки.

Тело графа билось с такой силой что почти столкнуло убийцу на пол. Но после нескольких ужасно долгих секунд Орлов перестал дергаться и затих.

Прохор встал с кровати и уставился на пятна крови на своих руках. Машинально он вытер их об подушку. А потом ещё раз посмотрел на свои пальцы. Они дрожали.

— Господи всеблагой и всевидящий! Помилуй мя грешного. Не для себя то сделал. Не из корысти и не из страха, а токмо из любви к детям Твоим от слуг нечистого страдающим.

Перекрестившись на иконы в спальне графа, Прохор встряхнулся и принялся деловито копаться в секретере бывшего хозяина. Он знал секреты этой мебели и вскоре его пояс был отягощен четырьмя фунтами золотых монет, а карманы были набиты драгоценностями из шкатулок графа. Уже было двинувшись к двери он остановился как вкопанный и вернулся к секретеру. На этот раз он стал перебирать бумаги и бегло читать их при ярком лунном свете льющимся в окно. Несколько украшенных двуглавыми орлами писем, из обширной корреспонденции графа, отправились за пазуху. После чего, Прохор тихо и спокойно покинул этот дом навсегда.