Сборник "Дублинский отдел по расследованию убийств" [6 книг]

Кэсси засыпала легко и быстро, как котенок. Через минуту я услышал ее глубокое и ровное дыхание с маленькой задержкой в каждом вдохе: верный признак, что она спит. А я, если отключился, даже не слышу будильник, зато сам процесс засыпания может длиться несколько часов. Однако с Кэсси мне это всегда удавалось гораздо легче, несмотря на неровности дивана и странные скрипы и трески в старом доме. Даже сейчас, когда мой сон разладился, я часто стараюсь вообразить себя в той постели: мягкая фланель одеяла щекочет щеку, в воздухе висит острый аромат виски, и Кэсси тихо что-то шепчет, поворачиваясь во сне.

В дом вошла какая-то парочка, шушукаясь и посмеиваясь, поднялась по лестнице и исчезла в квартире снизу. Их смех и болтовню приглушили стены. Я попал в один ритм с дыханием Кэсси и почувствовал, как реальность приятно расплывается в дремотных образах: вот Сэм объясняет, как построить лодку, а Кэсси сидит на выступе окна между двумя каменными горгульями и хохочет. Море находилось на противоположном конце города, и я не мог услышать его шум, но казалось, я различаю, как плещутся волны.

9

Теперь, оглядываясь в прошлое, мне кажется, что мы втроем буквально не вылезали из квартиры Кэсси. Расследование продолжалось не более месяца, да и в то время у нас находились другие занятия, но в моей памяти самое яркое пятно оставили именно эти вечера, точно их залили особенной блестящей краской. Погода испортилась, на дворе стояла осень, ветер завывал между крышами, и дождь, барабаня по оконным рамам, просачивался сквозь щели и струйками стекал на подоконник. Кэсси топила камин, и мы дружно сидели у огня, обложившись бумагами и обсуждая новые версии, а потом переходили к ужину — разные варианты пасты в исполнении Кэсси, сандвичи с говядиной — в моем, или легкая экзотика от Сэма: сочные тако и что-то из тайской кухни с острым арахисовым соусом. За ужином пили вино, затем виски в разных смесях, а когда хмель начинал действовать, откладывали в сторону дела, сбрасывали обувь, включали музыку и болтали допоздна.

Кэсси, как и я, была единственным ребенком в семье, поэтому мы обожали рассказы Сэма о его детстве: много детей (четверо братьев и три сестры), бегавших в старом сельском доме в Голуэе, бесконечные игры в ковбоев и индейцев, ночные вылазки на заброшенную мельницу, спокойный великан-отец и хозяйственная мать, вынимавшая из печи горячий хлеб, стучавшая по столу деревянной ложкой и пересчитывавшая детей по головам, чтобы убедиться, все ли вернулись на обед.

Родители Кэсси погибли в автокатастрофе, когда ей было пять лет; ее воспитывали дядя и тетя, жившие в ветхом домике. Она рассказывала нам, как брала взрослые книги из их библиотеки: «Золотую ветвь», «Метаморфозы» Овидия, «Мадам Бовари», — и хотя умирала от скуки, но дочитывала до конца, сидя на веранде в плетеном кресле и поедая яблоки под монотонный стук дождя. Однажды она забралась под старый шкаф и нашла там блюдце из китайского фарфора, пенни времен Георга VI и два письма какого-то солдата, писавшего с фронта во время Первой мировой войны. Никто не мог вспомнить, кто он такой, и половина строчек в послании вымарала цензура.

Я до двенадцати лет почти ничего не помнил, да и позже воспоминания собирались в какие-то унылые ряды — то серых кроватей в общей спальне, то холодных душевых с запахом хлорки, то мальчишек в школьной форме, хором распевавших протестантские гимны о верности и долге. Для нас с Кэсси детство Сэма представлялось историей из книжки с яркими картинками, где краснощекие малыши со смехом бегают наперегонки с лохматым псом. «Расскажи нам, как ты был маленьким», — говорила Кэсси, поудобнее устраиваясь на диване и подтягивая рукава на свитере, чтобы взять бокал с виски.

Впрочем, в разговорах Сэм обычно играл роль «подсобного», и меня это радовало в глубине души. Кэсси и я потратили два года, чтобы настроиться на одну волну и разработать целую систему из известных нам одним словечек и условных знаков, а Сэм попал в нашу компанию случайно, поэтому не было ничего зазорного в том, что он всегда держался немного отчужденно, бросая свои реплики со стороны. Его, похоже, это совсем не беспокоило. Сэм вытягивался на диване со стаканом в руке, стекло отбрасывало янтарные блики на ковер, и он с улыбкой следил затем, как мы рассуждаем о сущности времени, Т. С. Элиоте и научных объяснениях природы полтергейста. Разумеется, все это выглядело немного по-детски, тем более что мы с Кэсси ребячились напропалую («Укуси меня», — говорила она, и я хватал зубами ее за руку и кусал до тех пор, пока она не молила о пощаде), но в ранней юности у меня не было подобных бесед, и теперь я был от них в восторге.

Да, я все романтизирую, такая уж у меня натура. Вероятно, эти вечера были сочными и аппетитными, как корочка на пироге, зато остальной день бил по нервам и изматывал до предела. Официально мы трудились с девяти до пяти, но часто являлись утром еще до восьми, а уходили после восьми да еще брали с собой работу: протоколы допросов, свидетельские показания, записи, отчеты. Ужинать мы начинали в девять или десять, к полуночи разговор вертелся вокруг расследования, и лишь к двум часам мы выдыхались и падали в постель. У нас развилась нездоровая страсть к кофеину, и мы перестали обращать внимание на усталость. Однажды в пятницу вечером один из наших новых «летунов» по имени Корри на прощание сказал: «Ладно, ребята, до понедельника», — чем вызывал дружный смех, и О'Келли, хлопнув его по плечу, возразил: «Нет, паренек, жду тебя завтра к восьми».

Кстати, Розалинда Девлин мне в ту пятницу так и не позвонила. Часов в пять вечера, измаявшись от ожидания и беспокойства, я сам позвонил ей на мобильник. Она не ответила. Видимо, рядом родители, сказал я себе, а может, помогает организовать похороны, присматривает за Джессикой или просто плачет у себя в комнате, но тревога все равно осталась, она засела во мне, как гвоздь в подошве.

В воскресенье я, Кэсси и Сэм отправились на похороны Кэти. Рассказы, будто убийц тянет на могилу жертвы, по большей части легенда, но попробовать стоило; к тому же О'Келли решил, что это будет неплохо в плане пиара. Местную церковь построили в семидесятые годы, когда в моду вошел бетон, а Нокнари обещали превратить в новый мегаполис. Она была огромной, холодной и уродливой, с какими-то полуабстрактными сценами несения креста и громким эхом, разносившимся среди бетонных стен. Мы стояли в глубине зала в неброских темных костюмах и наблюдали, как прибывает публика: фермеры с кепками под мышкой, старушки в головных платках, модно одетые подростки, делавшие вид, что им на все плевать. Маленький, отделанный золотом белый гроб перед алтарем производил жуткое впечатление. Появилась Розалинда, она шла, опустив голову и сгорбив плечи, между своей матерью и тетей Верой. Джонатан с пустым взглядом шествовал за ними, ведя к первому ряду Джессику.

В воздухе пахло сыростью, ладаном и сухими цветами, на сквозняке оплывали свечи. У меня слегка кружилась голова — я забыл позавтракать, — и все вокруг смахивало скорее на воспоминание, чем на явь. Позднее я понял почему: двенадцать лет подряд я посещал мессы в этой церкви и, не исключено, сидел на одной из скамей во время поминальной службы по Питеру и Джеми. Кэсси незаметно потирала руки, пытаясь согреть.

Священник, очень молодой и серьезный, старался не ударить лицом в грязь, прибегая к обычному набору усвоенных в семинарии штампов. Хор белолицых девочек в школьной форме — одноклассниц Кэти — стоял плечом плечу и теребил листочки с нотами. Они пели гимны для утешения скорбящих, но их голоса звучали тонко и неуверенно, а некоторые и вовсе срывались. «Куда бы ни шел ты, я буду с тобой; иди смелее, иди за мной…»

Возвращаясь от причастия, Симона Кэмерон поймала мой взгляд и ответила кивком; глаза у нее вместо золотистых стали красными. Члены семьи вставали со скамьи и клали на гроб поминальные подарки: книжка от Маргарет, игрушечный кот от Джессики, карандашный рисунок Джонатана, висевший над кроватью Кэти. Последней приблизилась Розалинда и положила две розовые балетные туфельки, связанные между собой шнуровкой. Она нежно погладила их, наклонилась к гробу и разрыдалась, рассыпав по крышке каштановые локоны. Где-то в первом ряду послышался всхлип.

Небо было серо-белым, ветер в церковном дворике срывал с деревьев сухие листья. Репортеры перевешивались через ограду, щелкая фотовспышками. Мы нашли укромный уголок и внимательно рассмотрели присутствующих, но, естественно, не увидели ничего подозрительного.

— Много народу, — пробормотал Сэм. — Надо бы заснять всю эту компанию и проверить, нет ли кого лишних.

— Его здесь нет, — сказала Кэсси. — И вряд ли будет. Думаю, он даже газеты не читает. А если с ним заговорят об этом, сменит тему.

Розалинда, прижав к губам платок, медленно спустилась по ступенькам церковного крыльца, подняла голову и увидела нас. Она высвободила руку у державших ее матери и тетки и бросилась к нам в затрепетавшем на ветру черном платье.

— Детектив Райан… — Розалинда сжала обеими ладонями мою руку, глядя на меня мокрыми от слез глазами. — Я этого не вынесу. Вы должны поймать человека, который сотворил это с моей сестрой.

— Розалинда! — хрипло крикнул за ее спиной Джонатан, но она даже не обернулась. Ее руки были тонкими, мягкими и очень холодными.

— Делаем все, что в наших силах, — произнес я. — Мы сможем поговорить завтра?

— Я постараюсь. Жаль, что я не сумела в пятницу, но не получилось… — Она быстро оглянулась через плечо. — Мне надо идти. Пожалуйста, найдите его, детектив Райан, пожалуйста…

Я услышал щелчки камер. На следующий день один из снимков — Розалинда с умоляющим видом стоит в профиль, я смотрю на нее с дурацки открытым ртом — появился на первой страницы одной бульварной газетенки с подписью: «Прошу вас, отомстите за мою сестру!» Квигли потом доставал меня целую неделю.

В первые две недели операции «Весталка» мы делали все возможное и невозможное. Объединив наши силы с «летунами» и полицией, поговорили практически с каждым, кто жил в радиусе четырех миль от Нокнари, и со знакомыми Кэти. В городке нашелся житель с диагнозом «шизофрения», но был совершенно безобиден и вел себя тихо, хотя уже три года не получал никаких лекарств. Мы проверили банковские карточки тех, кто жертвовал в фонд помощи Кэти, и установили слежку за людьми, приносившими цветы на каменный алтарь. Допросили лучших подруг Кэти — Кристину Мерфи, Элизабет Макгиннис, Марианну Кэйси: заплаканных хрупких дрожащих девочек, с отсутствием полезной информации; несмотря на это, они меня озадачили. Меня всегда раздражает, когда люди сокрушаются насчет того, как быстро нынче взрослеют дети (мои дед и бабка в шестнадцать лет работали за взрослых, что даст сто очков вперед любому пирсингу), но тем не менее: у подруг Кэти было такое ясное и трезвое представление об окружающем мире, какое даже не снилось нам во времена нашего счастливого отрочества. «Мы думали, может, у Джессики развилась дислексия, — говорила Кристина тоном тридцатилетней, — но не хотели спрашивать. А как вы считаете, Кэти убил педофил?»

Судя по всему, ответ был «нет». Несмотря на теорию Кэсси, что преступление не имело сексуального характера, мы проверили всех осужденных насильников в южном Дублине, а также тех, кого посадить по каким-либо причинам не удалось, и общались с парнями, которым выпал неблагодарный труд выслеживать и заманивать в ловушку педофилов в Интернете. Обычно мы общались с парнем по имени Карл — худощавым, с бледным, изборожденным морщинами лицом. Он сказал нам, что проработал восемь месяцев, но уже хочет уйти: у него двое детей, старшему еще нет семи, и он не может смотреть на них как раньше. Проведя день на работе, он чувствует себя таким грязным, что не решается обнять их на ночь.

По словам Карла, в Интернете было много болтовни и пересудов по поводу Кэти Девлин, и мы читали сотни страниц форумов и чатов, погружаясь в мрачный и незнакомый мир, откуда каждый раз возвращались без добычи. Один собеседник, правда, подозрительно сочувственно относился к убийце («Думаю, он просто ОЧЕНЬ СИЛЬНО ее любил, а она не понимала, вот он и свихнулся»), но в момент убийства Кэти он был онлайн, обсуждая сравнительные достоинства девочек из Европы и Восточной Азии. В тот вечер мы с Кэсси напились.

Команда Софи прошлась по дому чуть ли не с зубной щеткой — искали волокна ткани и другие вещественные доказательства, однако не обнаружили ни пятен крови, ни предметов, похожих на тот, который использовали при изнасиловании. Я пролистал финансовые отчеты: Девлины жили очень скромно (одна семейная поездка на Крит четырехлетней давности, да и та в кредит; балетные уроки Кэти и скрипка Розалинды; «тойота» 99-го года выпуска) и почти не имели сбережений, зато у них не было долгов, они практически полностью выкупили дом и всегда исправно оплачивали телефонные счета. Мы не нашли сомнительных сумм на банковском счету, жизнь Кэти никто не застраховывал: все было чисто.

На «горячую линию» поступало множество звонков, по большей части абсолютно бесполезных: от людей, чьи соседи «странно» вели себя и не хотели участвовать в местном самоуправлении; от тех, кто видел каких-то зловещих личностей на другом конце страны; от психопатов-экстрасенсов, «прозревавших» всю картину преступления, и от психопатов иного сорта, долго и нудно объяснявших нам, что Господь покарал общество за грехи. Мы с Кэсси потратили целое утро на парня, уверявшего нас, будто Бог наказал Кэти за то, что она нескромно выставляла себя в балетном костюме перед читателями «Айриш таймс». Честно говоря, мы возлагали на него надежды: он отказался говорить с Кэсси под тем предлогом, что женщины вообще не должны работать и в джинсах она выглядит непристойно (по его мнению, лучшим образцом женской скромности являлась Фатимская Божья Матерь). Увы, у него оказалось безупречное алиби — в понедельник он всю ночь провел в квартале «красных фонарей» на Бэггот-стрит, где, будучи в стельку пьяным, поливал грязью местных проституток и записывал автомобильные номера их клиентов, пока сутенеры не вышвырнули его оттуда. Потом парень все-таки вернулся, и тогда пришлось приезжать полиции и запирать его в камеру, где он просидел до четырех утра. Очевидно, подобные представления происходили довольно регулярно, потому что многие были в курсе его фокусов и с удовольствием подтверждали их, заодно едко прохаживаясь насчет сексуальных предпочтений парня.

Это были странные недели, странные и сумбурные. Даже сейчас мне трудно описать их. В них было полно всяких деталей и мелочей, на первый взгляд несущественных и не связанных друг с другом, как буквы в запутанной шараде: мешанина из незнакомых лиц, обрывков фраз и звонков по телефону, которая била нам в глаза точно вспышки света. Позднее мы осознали, что эти мелочи выстроились в ряд и встали по своим местам, образовав четкую и ясную картину.

К тому же в первое время все шло просто ужасно. Мы не желали в это верить, но дело явно заходило в тупик. «Ниточки», за которые я пытался ухватиться, обрывались на середине, на совещаниях О'Келли нервничал, размахивая руками, и кричал, что мы не можем ударить в грязь лицом и чем труднее случай, тем больше сил надо в него вкладывать. Газеты взывали к правосудию и печатали якобы фотографии Питера и Джеми, какими они могли бы выглядеть в наше время. Не помню, чтобы я когда-нибудь напрягался так сильно, как в эти дни. Но, вероятно, главная причина, почему я не могу спокойно говорить про те первые недели — несмотря на тот факт, что мне просто стыдно услаждать себя воспоминаниями, — то, что я все еще скучаю по ним.

Насчет мелочей. Естественно, мы почти сразу раздобыли медицинскую карту Кэти. Она и Джессика родились на две недели раньше срока, но дальше развитие Кэти шло нормально и она почти ничем не болела до восьми лет. Затем ее здоровье вдруг резко ухудшилось. Боли в животе, рвота, диарея несколько дней подряд… Дело дошло до того, что Кэти по три раза в месяц оказывалась в реанимации. Год назад после очередного приступа врачи сделали пробную лапаротомию — операцию, о которой говорил Купер и из-за которой она пропустила год в балетной школе. Диагноз был «идиопатическое заболевание кишечного тракта с псевдонепроходимостью и атипичным вздутием живота». Говоря проще, они перебрали все варианты, но так и не поняли, что творится с девочкой.

— Синдром Мюнхгаузена через ребенка? — спросил я Кэсси.

Она читала через мое плечо, сложив руки на спинке стула.

Мы выделили себе в штабе уголок подальше от «горячей линии», где могли заниматься своими делами при условии, что не будем шуметь. Кэсси пожала плечами и состроила гримасу.

— Не исключено. Хотя что-то не сходится. В подобных случаях матери обычно связаны с медициной — работают медсестрами или сиделками. — Согласно данным полиции, Маргарет бросила школу в пятнадцать лет и до замужества работала на кондитерской фабрике «Джейкобс». — Кстати, загляни в журнал приемов. Маргарет лишь в половине случаев приводила Кэти в больницу; в другое время это были Джонатан, Розалинда, Вера, один раз даже учительница… Для матерей с синдромом Мюнхгаузена самое главное — внимание и сочувствие врачей и медсестер. Они не допустят, чтобы в центре внимания находился кто-нибудь другой.

— Значит, Маргарет вычеркиваем?

Кэсси вздохнула:

— Она не подходит под общепринятый стандарт, но это не важно, могут быть исключения. Надо бы взглянуть на медицинские карты других девочек. Такие матери редко занимаются одним ребенком и не обращают внимания на остальных. Чтобы избежать подозрений, они переключаются с одного на другого или начинают с самого старшего, а позднее, выжав из него все, что можно, переключаются на младших. Если Маргарет замешана, с другими дочерьми тоже должно быть что-то не так: скажем, весной, когда Кэти перестала болеть, возникли проблемы со здоровьем Джессики… Давай поговорим с родителями?

— Нет, — возразил я. В комнате стоял шум, словно все «летуны» говорили одновременно. Я был сбит с толку и не мог сосредоточиться. — Девлины не знают, что они подозреваемые. Лучше пусть так и остается, пока мы не найдем что-нибудь посерьезнее. Если мы начнем их допрашивать насчет здоровья Розалинды и Джессики, они сразу насторожатся.

— Что-нибудь посерьезнее… — пробормотала Кэсси. Она смотрела на рассыпанные по столу листки, смесь принтерных распечаток с исписанными от руки клочками и ксерокопиями снимков, затем перевела взгляд на белую доску, испещренную множеством фамилий, телефонных номеров, фотографий, разноцветных стрелочек и схем.

— Да, — кивнул я. — Знаю.

Школьные успехи девочек оказались, мягко говоря, неоднозначными. Кэти училась неплохо: твердая четверочка с редкими тройками по ирландскому и пятерками по физкультуре. С поведением у нее было все в порядке, если не считать болтовни в классе и частого отсутствия на уроках. Розалинда проявляла больше ума, но и больше нестабильности: за рядом пятерок следовали тройки, а порой и двойки, учителя обеспокоенно писали в дневнике о недостатке внимания и прогулах. Что касается Джессики, то, как и следовало ожидать, ее досье оказалось самым толстым. До девяти лет она училась в обычном классе, но, похоже, потом Джонатан забил тревогу и отдел здравоохранения устроил ей обследование: определили коэффициент интеллекта (от 90 до 105 баллов), неврологических проблем не обнаружили. «Неспецифическая неспособность к обучению с аутистическими признаками», — гласил вывод медкомиссии.

— Что ты об этом думаешь? — спросил я у Кэсси.

— Наша семейка, однако, странная. Получается, что если кто-то и подвергался там насилию, то Джессика. До семи лет абсолютно нормальный ребенок, и вдруг школьные оценки и навыки общения покатились под гору. Для врожденного аутизма поздновато, зато точно совпадает с реакцией на насилие в семье. А Розалинда? Ее вызывающий наряд может быть просто сумасбродной выходкой подростка или свидетельствовать о чем-то более глубоком. Самой нормальной — в психологическом смысле — выглядит Кэти.

Я уловил какое-то движение и развернулся так резко, что авторучка полетела на пол.

— Эй, — удивленно сказал Сэм. — Это всего лишь я.

— Господи, — пробормотал я. Сердце у меня колотилось. Кэсси молча смотрела на меня. Я поднял авторучку. — Не знал, что ты тут. Что у тебя?

— Распечатка телефонных звонков Девлинов, — ответил Сэм и показал пачку бумаг. — Входящие и исходящие.

Он положил листы на стол и аккуратно выровнял края. Номера были выделены разными цветами с помощью маркеров.

— За какой срок? — поинтересовалась Кэсси. Она перегнулась через стол, разглядывая бумаги.

— С марта.

— И это все? За шесть месяцев?

Мне это тоже сразу бросилось в глаза — очень тонкие пачки. Семья из пяти человек, три девочки: телефон должен был просто разрываться от звонков. Я вспомнил мертвую тишину в их доме, когда нашли Кэти, и тихо слонявшуюся по коридору тетю Веру.

— Да, — вздохнул Сэм. — Видимо, они пользовались мобильниками.

— Наверное, — неуверенно отозвалась Кэсси. Я понимал, о чем она думает: когда семья отрезает себя от связи с внешним миром, это верный признак неблагополучия. — У них дома два телефона, один на тумбочке под вешалкой внизу, другой наверху, на лестничной площадке, и провода вполне хватает, чтобы перетащить их в спальню. Мобильники им ничего бы не дали, они и так могли говорить без свидетелей.

Мы уже просмотрели звонки с сотового телефона Кэти. У нее был кредит в десять евро, которые она получала каждое второе воскресенье. Большая их часть уходила на текстовые сообщения подругам — бесконечную переписку на тему телесериалов, домашних заданий и школьных сплетен, с жаргонными словечками и головоломными сокращениями, которые с трудом поддавались расшифровке. Никаких неизвестных номеров, ни одной зацепки.

— А зачем маркер? — удивился я.

— Я попытался установить связи между звонками и разбить абонентов на группы в соответствии с тем, кому они звонили. Похоже, Кэти говорила больше всех: ее номера выделены желтым цветом. — Я пролистал страницы. Действительно, почти половина строчек оказалась желтой. — Синий цвет — сестры Маргарет: одна из Килкенни, другая, Вера, из Нокнари. Зеленым обозначены сестра Джонатана из Этлона, там пансион для престарелых, где живет их мать, а также люди из движения «Долой шоссе!». Лиловый — подруга Розалинды Карен Дэйли, у которой она жила, сбежав из дома. После этого общение между ними почти прекратилось; похоже, Карен не очень понравилось, что ее впутали в семейный скандал; правда, она звонила Розалинде еще несколько недель, но та ей ни разу не перезванивала.

— Вероятно, ей не разрешали, — заметил я. Сердце у меня до сих пор не успокоилось, а во рту стоял резкий, неприятный привкус страха.

Сэм кивнул:

— Возможно, родители считали, что Карен дурно на нее влияет. В общем, это все, что мы имеем, если не считать звонков телефонной компании, которая уговаривала их сменить оператора. Ну и еще… — Он развернул страницы и показал три розовые полоски. — Дата, время и продолжительность звонков совпадают с информацией, которую дал нам Девлин. Все три сделаны с таксофонов.

— Черт! — воскликнула Кэсси.

— Откуда? — спросил я.

— Из центра города. Один с набережной рядом с МЦФУ,[14] второй с О'Коннели-стрит. Третий где-то между ними, в районе пристани.

— Иными словами, — закончил я, — это не один из местных парней, которые готовы удавиться из-за денег.

— Да, похоже, он звонил из паба по дороге домой. Конечно, какой-нибудь парень из Нокнари тоже может выпивать в городе, но вряд ли регулярно. Сейчас ничего нельзя определить наверняка, но я бы решил, что у человека имелся личный интерес, связанный со строительством шоссе. И будь я азартным человеком, я бы поставил на то, что он живет недалеко от пристани.

— Но убийца, я убеждена, местный, — заметила Кэсси.

Сэм кивнул:

— Парень мог нанять для этого кого-нибудь из местных. Я бы так и поступил. — Кэсси поймала мой взгляд: смотреть, как Сэм неуклюже занимается поисками киллера, было почти умилительно. — Как только я узнаю, кто владеет землей, сразу выясню, не говорил ли кто-нибудь из них с людьми из Нокнари.

— Кстати, как ты продвигаешься в данном направлении? — спросил я.

— Работаю, — загадочно улыбнулся Сэм. — Пока неплохо.

— Подожди! — внезапно воскликнула Кэсси. — А Джессике кто-нибудь звонил?

— Нет, — промолвил Сэм, — насколько я могу судить. — Он собрал бумаги в аккуратную стопку и вышел из комнаты.

Все это происходило в понедельник, почти через неделю после смерти Кэти. За это время ни Маргарет, ни Джонатан нам не звонили, чтобы узнать, как продвигается расследование. В принципе я не возражал — некоторые родители звонят по пять-шесть раз на дню, требуя новостей, и отвечать «ничего нового» всегда очень тяжело, — и все-таки это было еще одно настораживающее обстоятельство, которых и так уже накопилось более чем достаточно.

Розалинда появилась во вторник после ленча. Никаких звонков, договоренностей — просто в кабинет вошла Бернадетта и с легким неодобрением заметила, что меня ждет молодая женщина. Я сразу сообразил, что это Розалинда, бросил все дела и спустился вниз, не обращая внимания на вопросительные лица Кэсси и Сэма.

Розалинда ждала в приемной. Она стояла, плотно завернувшись в зеленую шаль, и задумчиво смотрела в окно. Розалинда не была юной девушкой, однако картина получилась потрясающей: россыпь светло-каштановых волос и изумруд ткани на фоне залитой солнцем кирпичной стены и брусчатки мощеного двора. Если бы не скучно-утилитарная обстановка помещения, вполне могло бы сойти за полотно прерафаэлитов.

— Розалинда! — позвал я.

Она резко обернулась и прижала ладонь к груди.

— О Боже, детектив Райан! Вы меня напугали… Спасибо, что согласились встретиться со мной.

— Всегда рад!.. — Пойдемте наверх и поговорим.

— Вы уверены? Я не хочу, чтобы возникли какие-то проблемы. Если вы заняты, то я уйду.

— Никаких проблем. Хотите чашку чаю? Или кофе?

— Кофе, если можно. Но нам обязательно надо туда идти? Сегодня прекрасный день, а я страдаю клаустрофобией… и не люблю говорить с людьми, хотя… Давайте пойдем на улицу?

Это было против правил, но я подумал, что Розалинда не подозреваемая и, возможно, даже не свидетель.

— Ладно, — кивнул я, — подождите минутку. — И побежал наверх за кофе, добавил в него немного молока, прихватив с собой пару пакетиков сахара.

— Ну вот, держите, — сказал я ей внизу. — Прогуляемся где-нибудь в парке?

Розалинда отхлебнула из стаканчика и не удержалась от гримасы отвращения.

— Знаю, он ужасный, — покачал я головой.

— Нет-нет, все хорошо… просто обычно я не пью молоко, но…

— Ох! — вырвалось у меня. — Простите. Хотите, я сбегаю за другим?

— О нет! Все в порядке, детектив Райан, честно, я совсем не хочу кофе. Выпейте лучше вы. Не желаю доставлять вам каких-то неудобств. Я так признательна, что вы со мной встретились, и не надо ради меня менять свои привычки…

Розалинда говорила очень быстро, взволнованно; возбужденно жестикулировала и пристально смотрела на меня, словно я ее загипнотизировал. Она нервничала и пыталась скрыть это.

— Ничего страшного, — заверил я. — Давайте сделаем вот что: найдем какое-нибудь местечко, где можно посидеть, и я принесу вам другой кофе. Он тоже будет скверным, но по крайней мере черным, Как вам мое предложение?

Розалинда благодарно улыбнулась, и на мгновение мне показалось, что она вот-вот расплачется.

Мы отыскали скамейку, стоявшую на ярком солнце; птицы щебетали и порхали по веткам, пикируя на рассыпанные по земле хлебные крошки. Я оставил Розалинду и отправился за кофе. Обратно я шел не торопясь, чтобы дать ей время успокоиться, но, вернувшись, увидел, что она сидит на краешке скамьи и кусает губы, обрывая лепестки ромашки.