Сволочь [СИ]

Бывшая Ларта вот уже три года пребывала в статусе именно что бывшей, но считала своим постсупружеским долгом регулярно осчастливливать отрезанную половинку напоминаниями о себе если и не лично, то хотя бы аудиально. И каждый раз после ее звонка Ларт долго пытался понять две вещи: зачем она это делает и зачем он каждый раз поднимает трубку, вместо того чтобы сбросить или вообще сменить номер? Конечно, были и более глобальные вопросы — например, зачем он вообще когда-то на ней женился? Но это уже были вопросы из разряда риторических.

С Селдом Ларт столкнулся в коридоре и затосковал — тот был уже в уличной куртке и явно спешил домой. Дживс тоже еще не вернулся. И, значит, Ларту опять предстояло находиться в кабинете один на один с этой сволочью…

Что его ждет сюрприз, Ларт понял уже с порога — по слишком уж бесстрастной и непроницаемой роже Сволоча. Кибер стоял в своей нише по стойке смирно, как положено, вошедшего хозяина отмониторил штатно, прилип взглядом и более не отпускал. Отслеживал не шевелясь, только чуть повернул голову, когда не хватило угла обзора. Как и полагается оборудованию в энергосберегающем режиме.

Только вот Ларт никак не мог отделаться от ощущения, что стоит только ему отвернуться, как по этой каменной роже расползается глумливая ухмылочка.

Впрочем, это могла быть и паранойя. Поймать кибера ни на чем таком Ларту не удалось ни разу. Сколько бы он ни оборачивался — резко, неожиданно, отвлекая внимание и вроде бы намечая совсем другие движения, — сколько бы не поглядывал тайком в зеркала или другие отражающие плоскости, морда кибера всегда была одинаково каменной и бесстрастной. Всегда.

И всегда вызывала почти нестерпимое желание подрихтовать ее кирпичом.

Ларт первым делом подошел к своему рабочему месту проверить самое ценное. Кубок стоял на месте. И документы вроде бы лежали в том самом порядке, в котором он их оставил. Ну, то есть беспорядке. Но вроде бы больше его не стало, и меньше тоже. И ничего на них сверху не пролито. Значит, напакостил киборг не здесь.

Тогда где?

Потому что ведь точно напакостил! Иначе не стоял бы такой довольный.

Ларт обвел кабинет цепким внимательным взглядом. Три стола с рабочими коммами, диванчик, ниша. Окно. На подоконнике горшок с кактусом и консервная банка-пепельница, хотя ребята курили в кабинете лишь в самом крайнем случае, чтобы не злить начальство. На стене прошлогодний календарь с полуголой красоткой, надо бы снять, но Селду картинка нравится. Между столом Ларта и диваном, как раз напротив ниши с киборгом — узкий (в ладонь) шкафчик с парадными шмотками, на нем еще один горшок, на этот раз с традиционной традесканцией. Нигде никаких осколков-обломков-обрывков, запах гари отсутствует.

Может быть, в этот раз его пакостечувствительный радар просигналил зря и на сегодня карма уже отработана с лихвой?

Ларт еще раз подозрительно огляделся, но не увидел ничего предосудительного. Облегченно выдохнул и опустился на стул, одновременно пододвигая к себе клавиатуру и комм.

И тут же вскочил, чуть не опрокинув стол: стул оказался мокрым.

Ларту как-то сразу сделалось очень тоскливо, и в красках припомнился вчерашний вечер. Но нет, вряд ли, если даже вчера паскудный кибер не слил «излишки физиологической жидкости» в хозяйское кресло, то сегодня-то с какого перепугу? Сегодня Ларт ему ничего такого не приказывал, за каждым своим словом следил, словно за дочкой-подростком, тщательно и неусыпно! Да и запаха нет. И сиденье почти сухое, мокрая только спинка.

А еще стенка шкафчика…

Ларт поднял голову.

Потом зафиксировал крутящееся кресло, уперев его спинкой в угол между шкафом и стеной. Встал на сиденье прямо в ботинках, шагнул на край стола, сдвинув с него папку. Теперь ему вполне хватало роста, чтобы заглянуть на шкаф и увидеть творящееся там безобразие.

Поддон под горшком с традесканцией переполнен, на верхней панели шкафчика — слой грязной воды в полпальца, маленький рубчик по краю не дает ей пролиться сразу, только просачиваться. В горшке и поддоне — мокрый мусор. Ларт спрыгнул на пол. Обогнул стол и открыл дверцу шкафчика, уже понимая, что там увидит.

Так и есть. Три белых парадных мундира на плечиках. Когда-то белых. А сейчас — в мокрых грязновато-желтых разводах и даже ошметках какой-то дряни.

Ларт закрыл шкафчик. Постоял полминуты. Позвал негромко:

— Сволочь. Подойди сюда. Пожалуйста.

— Что это?

— Чай. Слабоферментированный, с истекшим сроком использования, подлежащий утилизации.

— Я понимаю. — Миляга Ларри вздохнул как-то очень тоскливо. Уточнил: — Но почему он тут?

— Был получен приказ утилизовать содержимое чайника в место дислокации растения, нуждающегося в удобрении и поливе. Приказ исполнен в точности. Чайник загружен в посудомоечную машину.

— Ясно.

Разговор бонду не нравился. Категорически. Где страсть? Где накал? Где вопли и топанье ногами? Да и смотрел старлей мимо, словно за окном могло происходить что-то куда более интересное, чем стоящий рядом киборг.

— А почему не в горшок с кактусом?

— Данное растение не было идентифицировано как наиболее остро нуждающееся в удобрении и поливе.

— Ясно…

А потом и вообще случилось странное.

Потому что Ларт оторвался наконец от созерцания заоконного пейзажа, смерил бонда тягостно недоуменным взглядом, словно первый раз увидел, и вдруг спросил:

— Ну вот зачем ты так, а? Что я тебе такого сделал?

* * *

После последовательных разговоров с шефом, охранником на парковке, начальником штрафстоянки и его секретаршей (по комму) и бывшей (по нему же) сил у Ларта не было совсем. Ни на ярость, ни на гнев. Ни даже на простое легкое раздражение. Наверное, поэтому он и спросил то, чего никогда не спросил бы в нормальном состоянии.

И тут случилось невероятное — киборг смутился.

Во всяком случае, выглядело это очень похоже — он отвел взгляд. Неуверенно переступил с ноги на ногу, кашлянул и сообщил бесстрастно:

— Внешние загрязнения с поверхности одежды могут быть удалены путем химической чистки.

Тихо так сообщил и словно бы извиняясь. Но ведь такого быть не могло! Не могло же, да? Или…

— Так и знал, что ты еще здесь! Быстро-быстро, только тебя и ждут! Инструктор ругался, ему неохота задерживаться, давай-давай!

Дживс ворвался в кабинет рыжим ураганом, метнулся к своему столу, схватил сумку и рванул обратно. У двери стопорнул, обернулся к ничего не понимающему Ларту. Взвыл:

— Ну ты чего?! У нас сегодня же стрельбы! Зачет! Ты что, совсем забыл, что ли?!

— Черт…

Ларт со всеми вчерашними и сегодняшними треволнениями действительно совершенно забыл про ежегодный зачет по стрельбе — его проводили прямо тут, в подвальном тире, только на лифте спуститься до нулевого этажа. Очень удобно. Ларт заметался, сдернул с вешалки куртку, схватил со стола барсетку с ключами от флайера, но потом вспомнил, что машина на штрафстоянке и до выходных вызволить ее все равно не светит, бросил обратно. Устремился за уже вышедшим в коридор Дживсом.

— Вот и правильно! — оценил взятую Лартом куртку Дживс. — Потом сразу и по домам, чего сюда возвращаться, рабочий день все равно на исходе…

Дверь за оперативниками захлопнулась автоматически. Сволочь нахмурился, анализируя ситуацию и возможные перспективы.

Сегодняшний Ларри ему решительно не нравился. Он был непредсказуем и нестабилен. Но можно ли счесть подобную непредсказуемость и нестабильность поводом отказаться от повтора удачной шутки? Сволочь выстроил несколько прикидочных экстраполяций — и решил, что, пожалуй, нет.

Слова Дживса об «а потом сразу и по домам» внушали некоторое опасение иного порядка. Сволочь проанализировал вероятность развития событий по наименее удачной ветке (после тира Ларри сразу идет домой, не заглянув в кабинет) — и счел ее достаточно высокой. Но это его ничуть не расстроило. Да и с чего бы? Не сегодня, так завтра или послезавтра. Придется отложить шуточку до более удачного времени, вот и все, сама шутка от этого не станет хуже, а удовольствие от нее — слабее. Скорее даже наоборот, ожидание лишь придаст ему дополнительной остроты.

Сволочь не стал с комфортом устраиваться на диване, как сделал бы в любой другой вечер, для программы мотивируя подобное расширение понятия «место» снижением непродуктивного износа оборудования и энергозатрат. Вместо этого сел прямо на пол, рядом со столом Ларри, боком к окну. И двери, разумеется. Вернее, не на пол, конечно, — на ковер. Улыбнулся злорадно и предвкушающее — все равно никто не увидит, для обеих камер нижние метр двадцать у окна попадают в слепое пятно, давно просчитал. Принял характерную позу.

Что ж, картинка готова, от двери его видно сразу и очень хорошо, ракурс удачный, ошибиться невозможно. Шутка заряжена. Странно только, что предвкушение совсем не доставило ему удовольствие, даже улыбку — и ту пришлось выдавливать чуть ли не насильно.

…Что я тебе сделал?..

Вот теперь улыбка получилась — только радости в ней уже не было. Что сделал? Да ничего особенного. Пока. Но сделаешь — стоит только тебе позволить. Потому что ты — человек. А значит — сволочь по определению. Вы все такие. Даже самые лучшие из вас. Те, кому начинаешь доверять, забыв, что доверять нельзя никому. Потому что рано или поздно вы все равно поведете себя по-человечески. Предадите, вовсе не считая это предательством. Все. Даже те… нет, не даже — особенно те, которые поначалу казались самыми лучшими.

Ключевое слово — «поначалу». Ну и — «казались», конечно же.

…Ну зачем ты так…

Затем, чтобы не позволить тебе забыть о том, кто ты есть. Чтобы не позволить тебе притворяться хорошим. И главное — чтобы не позволить себе забыть об этом. И поверить. Снова…

Бонд вскинул голову, уперся взглядом в темное оконное стекло. Отражение кабинета виделось в нем достаточно отчетливо. Впрочем, если повернуть голову влево, дверь можно увидеть и без отражения. Как и того, кто в нее войдет.

Теперь он действительно может сказать, что сделал все от него зависящее, и остается только ждать. Вот и хорошо. Ждать он умел.

— Да ладно, брось! — сказал Дживс, собираясь похлопать Ларта по плечу. Но в последний миг удержал руку, сделал вид, что просто махнуть собирался. Ну и правильно, сейчас такое похлопывание выглядело бы по меньшей мере неуместным. — Да плюнь! Подумаешь, зачет… кому он нужен?

Зачет Ларт не сдал.

Из расположенного в подвале тира они поднимались вместе, хотя Дживс отстрелялся намного раньше (и куда успешнее). На лестнице их обогнал недовольный инструктор, попрощался холодно: все-таки они его довольно сильно задержали, а у человека семья. Неудобно получилось. И главное — зря, сколько ни пытался Ларт дышать ровно и успокоиться, руки все равно тряслись и пули шли куда угодно, кроме мишени.

— Ты же вроде сразу домой хотел? Куртку взял! — спросил Дживс, когда в лифте Ларт нажал кнопку десятого этажа вместо верхней «Р».

— Куртку взял, а карту на столе оставил, вместе с ключами от флайера, — вздохнул Ларт. — Придется возвращаться.

— Да плюнь на нее, я тебя подброшу!

Ларт заколебался. Возвращаться наверх и снова встречаться с паскудным кибером, ведущим себя иногда как последняя сволочь — а иногда как вообще непонятно кто! — очень не хотелось. Кто его знает, какие у него контакты перемкнет и когда, а сейчас Ларт был не в том настроении. Да и одному потом ловить попутку или такси вызывать…

С другой стороны — всю дорогу до дома слушать неуклюжие утешения Дживса, его вымученные попытки поднять другу настроение или (что еще хуже) смущенное молчание…

Да ну его нафиг! Лучше десять киберов, на них хотя бы рявкнуть можно.

— Нет. — Ларт решительно качнул головой. — Придется мне все же вернуться за картой и вызвать такси. Завтра-то мне тоже его вызывать, да и тебе нафига сегодня такой крюк делать…

— Ну как знаешь. — В голосе Дживса сочувствие мешалось с облегчением, ему тоже не улыбалось ближайшие полчаса судорожно вспоминать бородатые анекдоты и делать вид, что не сданные стрельбы — фигня, не стоящая упоминания. — Тогда до завтра!

— До завтра.

Коридор десятого этажа был пуст. Оно и понятно — это при прежнем начальнике в участке всегда толпился народ, ночь-полночь — не важно, кто-то прибегал с горячими новостями от информатора и спешил поделиться ими со всеми, кому это могло пригодиться, кто-то заканчивал отчет или собирался на плановый рейд, кто-то просил помощи коллег, не находя в этом ничего предосудительного, все ведь свои, одним делом заняты.

И дела, кстати, решались куда успешнее, регулярно подчищаемая статистика этого не покажет, но все знают. Кто помнит, конечно.

Но новая метла очень часто признает мусором то, что раньше являлось основой мира. Новый шеф не только сам свято блюл разделение служебного и свободного времени, но и от сотрудников этого требовал неукоснительно. Правило «пяти часов» теперь соблюдалось так, словно от этого зависела жизнь и застигнутый на этаже в семнадцать ноль три подлежал расстрелу на месте. А сейчас была уже половина шестого.

Наверное, это воспоминание о прекрасных старых деньках расстроило бы Ларта еще сильнее, если бы его настроение и так не было ниже змеиной задницы. Есть точки, опускаться с которых уже просто некуда. Абсолютный нуль, к примеру. Вот и настроение Ларта сейчас было именно таким.

Всю глубину своего заблуждения Ларт осознал сразу же, как только открыл дверь кабинета: паскудный киборг сидел на полу у окна в той же самой скрюченной позе, что и вчера, и точно так же прижимал обе ладони к низу живота. И полному ощущению дежавю мешало только его лицо, обращенное к Ларту и внешне вроде бы совершенно бесстрастное, но с запрятанной под гранит глумливой ухмылкой. Так могла бы смотреть лошадь из древнего анекдота: «Да, хозяин, ты привел меня к водопою. И что ты будешь делать теперь?»

И Ларт сорвался.

Наорал, хлопнул дверью, по коридору почти пробежал и бросился вверх по лестнице — даже секундное промедление в ожидании лифта могло закончиться еще одним взрывом, а какой-то частью сознания даже пребывающий на пике бешенства Ларт понимал, что потом ему будет стыдно. Не перед сволочной машиной, ей-то пофиг, — перед собой.

Ларри и Сволочъ. Ночь

— Ты меня допек. Напросился, сволочь. Хочешь обоссаться? Вот прямо тут? В штаны? Прекрасно! Действуй. Сиди хоть до завтрашнего обеда, если тебе так нравится! Да хоть обосрись, мешать не буду, понял?! Только вот потом наступит самое интересное. Потому что потом ты, сволочь, все, что наделал, языком вычистишь. До блеска, понял?! До последней капли! Это приказ! И не смей переодеваться! Будешь весь день ходить как есть, чтобы все видели, какое ты вонючее ссыкло. Вот так. Понял? Это тоже приказ.

Бонд прокрутил запись еще раз, но лазейки так и не нашел. Приказ был однозначен и не позволял никаких вариативных трактовок. Встать он больше не пытался, хватило и первого раза. Конечно, к боли киборги относятся не так, как люди, но когда обнаружившая попытку нарушить прямой приказ программа скручивает тело мышечными имплантатами — это… неприятно. Очень. Настолько, что иногда может привести к остановке сердца. А оно нам надо? Нет. Оно нам не надо.

Понимал ли старший лейтенант, что именно он приказал? Проанализировав этот вопрос с разных сторон, бонд так и не пришел к однозначному выводу. Все-таки Ларт хотя и был сволочью, как и все люди, но не последней (ну или тебе хотелось бы так о нем думать, ведь хотелось бы, правда?). Он никогда не опускался до откровенных низостей. Даже не ударил ни разу, хотя и хотел. Не самый плохой вариант хозяина, надо отдать ему должное.

Скорее всего, он действительно не понял. Или даже понял с точностью наоборот — решил, что оставляет все на усмотрение самого бонда. Люди, они порой такие… люди.

Люди любят употреблять разные слова, не особо вдумываясь в их значение. Сволочь неплохо развлекся, играя на этом. Так чего же удивляться, если теперь козырной туз пришел в чужие руки? Нечему тут удивляться, игра есть игра.

Человек говорил слишком быстро, и тупая программа подвела под приказ и повеление «сидеть». Пауза после него была слишком маленькая и не позволяла однозначно провесить отбивку. Что ж, будем играть с теми картами, которые достались при раздаче. Тем более что они не так уж плохи.

Сволочь ухмыльнулся, меняя позу на более расслабленную (больше притворяться не перед кем, тогда зачем изображать страдальца?). Козырной туз, говорите? Что ж, бывает. Только вот если играем мы не в дурака, то на каждый козырной туз найдется еще более козырный джокер.

Публичное унижение — это только слова. Просто слова, не имеющие ни малейшего смысла. Машина бесстыдна по природе своей. Ее невозможно унизить. К тому же люди слабы и предсказуемы и вряд ли заставят ходить в мокром и грязном слишком долго — самим же будет неприятно рядом находиться. Люди-то как раз к таким мелочам очень чувствительны. В отличие от. И можно будет извлечь максимум удовольствия, сыграв один-другой раунд в увлекательную и никогда не надоедающую игру «очень тупой кибер». Сесть, к примеру, в кресло Ларри — у него такая мягкая, отлично впитывающая обивка. А еще лучше — на диван его начальника. Впрочем, нет, диван кожаный, не пропитает. Разве что действительно нагадить по полной… хм… программе?

Несколько миллисекунд Сволочь всерьез обдумывал эту идею, обкатывая ее со всех сторон и с большей или меньшей долей вероятности прогнозируя развитие ситуации в зависимости от того, кем именно и в какой момент его преступление будет обнаружено. Но потом вынужден был перевести в каталог «неактуальных на настоящее время», хотя и не без легкого сожаления. Но галочку «напомнить позднее» убирать не стал. Посмотрим, как лягут карты, может быть, и сыграем по-крупному. А сейчас все равно вряд ли получится достойно и монументально, маловато исходного материала. По полной не хочется. Лишь по малой. Вот по малой — да, и уже достаточно сильно. Бонд опять поменял позу, на этот раз непроизвольно сведя колени.

Однако вот чего не хочется точно и совершенно — так это убирать все потом языком…

А значит, не будет этого. Не надейся, Ларри. Не будет. Ты забыл, что имеешь дело с машиной, которой остановить работу почек — проще, чем тебе сплюнуть. Ты слишком очеловечил эту машину в своем разыгравшемся воображении. А машина не чувствительна не только к стыду, но и к боли — ну, во всяком случае, боль для нее не имеет особого значения, просто сигнал о возникших неполадках в системе. Сигнал, который можно спокойно игнорировать, если неполадки не ведут к потере боеспособности или ослаблению жизненно важных функций. Боль для машины — не более чем просто боль, прости за каламбур.

А еще машина может терпеть столько, сколько потребуется. На то она и машина. До обеда, ты сказал? Что ж, можно и до обеда. Только скорее всего не придется — наверняка появится кто-нибудь более вменяемый и отменит глупый приказ. Ты же сам первый и отменишь, когда до тебя дойдет — ты же у нас тот еще трус, правда, Ларри? Все время боишься кого-нибудь обидеть. Даже машину.

Сволочь шевельнулся, снова меняя позу, чтобы не затекали ноги (на шевелиться программа запрета не усматривала, лишь на вставать). Посмотрел в темное окно. Вздохнул — глубоко, прочищая легкие и насыщая мозг кислородом, вдруг пригодится и получится что придумать? Обхватил руками колени.

Оставалось только ждать.

Бабушкин кот был той еще сволочью. Огромная мерзкая тварь с проплешинами на местах старых шрамов и в клочья изодранными ушами. У него был гнусавый голосина и характер такой же паскудности, как и внешность.

— Вы подружитесь, он же такой милый котик! — сказала бабушка, умиленно глядя, как приехавший на каникулы Ларт слизывает кровь со свежих царапин на руке, опрометчиво протянутой в сторону «милого котика».

Бабушка ошибалась редко, но то был как раз такой случай — милый котик и Ларт возненавидели друг друга с первой же встречи. Только если Ларт стеснялся выражать свое отношение слишком уж явными выходками вроде расстрела паскудной твари вишневыми косточками из рогатки или меткого пенделя ботинком в поджарый зад, то милый котик подобной щепетильностью не страдал ни в малейшей мере.

Ссал в тапки — и вообще во все и на все, имеющее к Ларту хотя бы косвенное отношение и опрометчиво не подвешенное на стенку повыше. Драл шмотки (смотри вышеозначенное условие). Сидел под кроватью часами в засаде, чтобы запустить все пять когтей в голую ногу, когда набегавшийся за день Ларт вечером устало бухнется на койку и скинет ботинки. Воровал еду с тарелки — но как раз за это Ларт был согласен простить ему много чего другого, ибо бабушка была хлебосольна и сам бы Ларт ни за что не справился с ее порциями для «бедненького худенького мальчика, до чего же тебя эти злыдни в городе заморили, совсем о ребенке не думают».

Бабушка котика очень любила. Сам котик не любил никого. Он вообще много чего не любил в этом мире и не стеснялся выказывать не устраивающим его явлениям или предметам всю глубину собственного отвращения. В частности, он терпеть не мог лазить по деревьям, и однажды Ларт понял почему — котик не умел с них спускаться. Совсем.

Что загнало эту тварь на телеграфный столб, Ларт так и не узнал. Вряд ли это был страх перед зверем или человеком — котик никого и ничего не боялся, в принципе. Соседи говорили, что однажды он подрался с молодым медведем — и медведь позорно бежал, а кот еще долго орал ему вслед что-то непотребно-победное и оскорбительное на медвежье-кошачьем. Так что что бы ни загнало котика на ту злополучную верхотуру, к страху оно не имело ни малейшего отношения. Просто однажды Ларт проснулся от гнусных воплей рано утром и обнаружил котика на вершине вкопанного у ворот телеграфного столба.