Наука как она есть/нет (выбрать нужное) [СИ]

Медленно — очень медленно! — выворачиваю шарик обратно в шарик. Потом, так же медленно — в птичку. И снова в шарик. Очень медленно, чтобы рассмотрели и убедились: никаких чудес! Никакой запретной магии. Просто ловкость рук. Отдаю кузнецу — он рефлекторно сжимает пальцы, шарик хрустит. Никакой крови, только опилки, фольга и нитки. Вот и хорошо.

Кладу на стол ученический набор — шесть разноцветных шариков. Смотрю пацану в глаза.

— Руки надо разминать. Никаких фокусов, только жонглирование. Через год вернусь. Сумеешь справиться — возьму в ученики.

Ухожу, не оглядываясь, чувствую их взгляды спиной. Ужас потихоньку сменяется тревогой, недоверием и надеждой. Вот и хорошо. Он выдержит, родители проследят. Друг другу не признаются, но проследят, слишком близко сегодня подошла к ним тень Инквизиции. А за год я вполне успею натаскать своего нынешнего ученика до уровня Мастера, он уже прошел путь от робкого «учитель, вы уверены?» через восторженное «вы врете, учитель!» до легкой понимающей усмешки. Значит, пора отпускать.

Как все-таки хорошо, что в этом мире, нелюбящем магию, обожают уличных фокусников.

Репутация — дело серьезное, или Кое-что просто так

— Опять сказочник? — сфинкс благожелательно облизнулся и посмотрел с интересом, что при его репутации выглядело достаточно скверно. Пришлось перестраиваться на ходу.

— Нет, конечно! И вообще, я девочка.

— Да какая разница? — сфинкс задумчиво почесал под левой грудью. Потянулся. — Мальчик, девочка… пока молоденькие, все вы… ммм… ничего так. На вкус.

Груди у него были, пожалуй, больше, чем даже у мельничихи. Но всё же парочка аргументов мешала безоговорочно причислить его к самкам — тех самых увесистых аргументов, к вылизыванию которых он вернулся, задрав пистолетом заднюю ногу. Речь его стала невнятной.

— Взяли моду… соловья баснями… тоже мне, сказочники… жрал и буду жрать…

Розовый длинный язык мелькал ритмично, чуть подрагивала кисточка на кончике хвоста. «Совсем как кошак», — подумала Кэш, и тут же спохватилась: о таком не то что говорить, даже и думать не стоило, кошек сфинкс не любил, а при его репутации… Вроде бы пока не злится. И то хорошо.

— Ну если не сказочник, тогда где моя жертва? — сфинкс опустил ногу и заинтересованно принюхался. Кэш решительно протянула ему корзинку. Хотя вообще-то пирожки предназначались Ба, а она этого так не оставит, та ещё мегера. Но Ба далеко, а сфинкс — вот он. И черт же её дёрнул пойти через лес…

Ел сфинкс с кошачьей аккуратностью, орудуя длинными когтями, словно трезубой вилкой, не уронив ни крошки и громким урчанием одобрив те из пирожков, что были с варёной сгущёнкой. Корзинку ломать не стал. Не то что Серый, который крышевал эту тропинку ранее. Вежливый. Хотя репутация у него, куда там бедолаге Серому. Может быть, в этом и дело? Сильному проще быть вежливым?

— Я могу идти? — спросила Кэш, осторожно отступая на шаг. Чёрт с ней, с корзинкой.

— Валяй, — сфинкс дёрнул ухом, положил лобастую голову на лапы, прикрыл глаза. Кэш с трудом разобрала сквозь громкое урчание:

— В этом вы все… люююди… лишь бы уйти поскорее… Нет бы просто так заглянуть… нет бы сказать: «А что, брат-сфинкс, а не воспарить ли нам?»… просто так… полетать… скучно же одному… нееет… лишь бы поскорее… лишь бы ты-мне-я-тебе… люююди…

Кэш сама не поняла, как оказалась совсем рядом.

— А… можно?

Удивлялся он тоже по кошачьи — огромные золотистые глаза стали не просто круглыми, а вертикально-овальными…

* * *

Когда Кэш уходила — промороженная кинжальными высотными ветрами до ломкой звонкости, сорвавшая голос восторженными воплями и ободравшая кожу на ладонях о жёсткую шерсть, в которую приходилось вцепляться на виражах высшего сфинксо-пилотажа, но всё равно счастливая до полного обалдения, — он сказал, немного смущённо отводя глаза:

— Если скажешь кому — голову откушу. Не шучу.

— Я понимаю, — кивнула Кэш, не в силах согнать с лица счастливой улыбки. — Репутация…

— Ага, — он вздохнул совсем по-человечески. Дрогнул хвостом. Добавил нейтрально, словно о неважном: — Но ты это, брат-людь… если чё — приходи. Просто так.

— Обязательно! — снова кивнула Кэш. — Только я не брат. Я девочка.

Цепная любовь, или Педагогика бытия

Украсть удалось только любовь, да и то полудохлую, смотреть не на что. Малец не стал бы пачкаться, но Старик хватанул сгоряча что попало, а потом упёрся рогом. Он известный жмот, если к рукам прилипло — домкратом не отдерёшь. И ладно бы ходовое что, цель там или мечта, так нет же! Любовь вообще товар так себе, семь потов сойдёт, пока найдёшь покупателя. Да пойди ему ещё докажи, что краденая, а не самородка, те-то вообще пятачок за пучок.

— Дурак ты, — сказал Старик, когда Малец вслух сомнение выразил. — Это твои уродки ничего не стоят, на пожрать да поспать только и нацеленные. А эта — смотри какая ладненькая! Её отмыть да откормить — само то будет. Пёрышки глянь какие!

Старик растопырил грязными пальцами вялое крылышко. Любовь ощерила мелкие зубки и попыталась цапнуть стариковский палец, но тот отдёрнул, захихикал. Малец пожал плечами и смирился: не с пустыми же руками возвращаться, Ма засмеёт. Старику виднее: раз говорит, что из этого недоразумения можно сделать стоящий товар, значит, так оно и есть…

За ужином Малец убедился в правоте Старика. Отмытая в лохани любовь шустро стучала деревянной ложкой по дну тарелки, уминая вторую порцию каши со шкварками, подложенную «бедной задохличке» сердобольной Ма. Выглядела она, причёсанная, порозовевшая и одетая в детскую пижамку с разрезами на спине (для крыльев) очень даже продажной.

— Неа, — сказал Старик задумчиво. — Не будем мы её продавать. Аппетит хороший, мышцы в тонусе… Самим пригодится!

И послал Мальца в город за боксёрскими перчатками. Пенёк у амбара любви как раз по росту оказался, удары на нём отрабатывать. А нунчаки и кистень Малец ей сам смастерил. К тренировкам Старик его не подпустил, гонял самолично. А Малец проникался. Прав Старик. Ох, прав!

Цель — она ведь что? Плюнуть и растереть. Она ничего не оправдывает, даже потраченных на неё средств. Мечта тем более. Другое дело — любовь. Она оправдает всё. И в нападении незаменима — кто же из вежливых да благородных посмеет ответить на удар, нанесённый любовью? Да последний нищеброд предпочтёт откупиться, лишь бы не ославили потом и пальцем не тыкали! Главное — натаскать как следует, чтобы била наверняка, да нацелить правильно.

Любовь оказалась умненькой и выносливой, крепла стремительно, подлым приёмчикам училась влёт, не капризила. Но Старик её всё равно на цепи держал — так, на всякий. А вот крылья резать не стал.

Чай не варвары!

Двойной заказ, или Аналитика бытия

Королева Нэнси сумеет превратить в печку не только кровать — был бы заказчик. А лучше — два.

* * *

Люблю маленькие станции, они такие патриархальные. И работа на них редко бывает единичной, тоже приятно, двойной тариф за один визит.

Паркуюсь нагло, выхлопом драго-явы опалив морду раскорячившемуся поперёк площадки хозяйскому спайскрузеру. Не понты, часть работы; я больше месяца убила на кодировку параметров выхлопной трубы своего байка, и теперь на фюзеляже хозяйской тачки вытравлен силуэт дракончика. Печать Королевы. Кому надо поймут, остальным — просто красиво. Судя по психопрофилю заказчика, ему понравится, а это главное. Ну, половина главного…

Шлюз закрыт. Хорошо, что на парковке держат атмосферу, а то на этих маленьких станциях всякое бывает. Откидываю шлем:

— Королева Нэнси к Боссу.

У него действительно такая фамилия. У.Е.Босс. Но меня не тянет улыбаться. Живущий в стеклянном доме не кидает камнями в других. Дверь шлюза с шипением ползёт в сторону. Вхожу, уже заранее зная, что увижу. Так и есть — в тамбуре куча народу, причём никуда не спешат и смотрят жадно.

— Какие габариты! — глумливо облизывается дедок в мятой форме охранника, бегая взглядом от моих коленей до ключиц. — Воистину королевские!

— Старик, — говорю миролюбиво-задумчиво, — Королева — это моя фамилия. А в печку я могу превратить не только кровать.

Дедок бледнеет с лица, охранник помладше проглатывает ухмылку, остальные невольно отжимаются к переборкам. Больше задержать не пытаются.

Заказчику под сто, но выглядит огурцом, глазки масленые и посверкивают с интересом отнюдь не профессиональным. Собирается в длительную командировку и хочет быть уверен. Жена втрое моложе, симпатичная. Без ног — как и все местные замужние дамы, здесь это часть брачного контракта. Патриархальные нравы, чтоб их! Никогда не понимала, что заставляет женщин идти на такие жертвы. Неужели она его любит? Вот этого бодренького ревнивого… хм… о заказчиках нельзя думать плохо. Во всяком случае, пока заказ не оплачен. Примета скверная.

Кодировать нужно только кровать, мужа не волнует то, что его жена будет делать за пределами супружеского ложа. Главное, чтобы не были осквернены семейные ценности. Полчаса работы, двойной тариф, люблю такие заказы! Ближайшие два года на этом ложе молодая сможет спать только одна или с мужем — любой другой партнёр сварится вкрутую, как в микроволновке. Ставлю ограничитель на вес и размер — мне не нужен скандал из-за любимого котика. Жена сидит в кресле. Она бледная, но улыбается. Уходя, вежливо ей киваю.

В тамбуре пусто. Наверняка глазеют по камерам. Ну и пусть их, мне скрывать нечего, заказ выполнен на все сто.

Оба заказа.

Стартую аккуратно, чтобы случайно не смазать королевскую печать на уебоссовской тачке. Жену не волнует, что будет делать её благоверный долгие два года командировки. Лишь бы не в новеньком модельном спайскрузере — это её подарок. Она не такая жестокая, потому и пришлось столько возиться с кодом, убить целиком и сразу куда проще. Но заказ определён чётко: никаких смертей. Просто если вдруг что не то на заднем сиденье, у благоневерного сварятся яйца. Вкрутую.

Наверное, она его всё-таки любит.

По-своему.

Праздник настоящих мужчин

— Пап, а ты сегодня пр-раздновать будешь? — спросил Алик, подпрыгивая рядом по дороге из садика к детской площадке. С тех недавних пор, как он справился с буквой «Р», он все время ее удваивал.

— Праздновать? — Вадим слегка растерялся. Нет, он помнил, конечно, какой сегодня день. Но… — А как праздновать?

— Ну… по р-разному можно. Можно как дядя Коля! — Алик подпрыгнул и от избытка чувств взмахнул свободной левой рукой (за правую его надежно и намертво фиксировал Вадим, не то чтобы имевший какой-то конкретный повод опасаться чего-то именно сегодня, а просто так, по привычке и спокойствия для). — Он очень здор-рово пр-разднует! Весело! Песни поет! Гр-ромко так! И шатается!

— Это который дядя Коля? Который у вас в саду сторожем-слесарем? Ну качели вам чинил на той неделе?

— Ага! Здор-рово починил!

— Надо будет с ним поговорить…

— Поговор-рить! О чем?

— О том, как правильно… празднуют.

— А можно, как Тетьваля, она тоже пр-рикольно! Пахнет нюхно! И пачкается! Кр-расным! И ты потом как др-ревний спар-ртаковец! А как Мар-рьванна и Тетькать не надо, они скучно! Запрутся в столовке, тр-рындят и хихикают. А мы будем пр-раздновать?

— Нет.

— Почему?

— Потому. Это вредный праздник.

— Полезный! Пр-раздник не может быть вр-редным! Это только Ленка вр-редная! Нам Мар-рьванна сказала — пр-раздник! Самый важный день в году! Для мужчин! А мы мужчины! И должны быть защитниками! Для девочек! Потому что мужчины! Я сегодня Ленке бластер-р отдал! Хоть она и вр-редная! Потому что она девочка и надо защищать! Потому что пр-раздник!

— Вот потому и вредный. Тебя послушать, так получается, что девочек только один день в году защищать надо. А настоящий мужчина — он каждый день мужчина. Круглый год. И защитки тоже — каждый день. Понял?

— Понял!

— Ничего ты не понял.

— Непр-равда! Все я понял!

— И что же ты понял?

— Настоящий мужчина — защитник кр-руглый год! Чтобы каждый день — пр-раздник! Ур-ра! Пр-ришли! Я на гор-рку!

Вырвав маленькую ладошку из твердой Вадимовой. Алик умчался на площадку.

— Праздник ему каждый день… — буркнул Вадим с тайной родительской гордостью. Зорко окинул визжащую на площадке детвору, привычно просканировал подступы на предмет обнаружения скрытых дислокаций вероятного противника и снайперских точек его же. Моргнул, с усилием припоминая, что здесь давно уже не там, и он сам давно уже не…

И присел на край скамейки — бдить.

Не-жить

Тех, кто тебя породил, надо любить. Даже если они тебя убивают — оба, постоянно, за малейшую ошибку или неточность. Всё равно. Они имеют право. Они подарили жизнь, значит, имеют право и забрать, и пусть они неоправданно жестоки с твоей точки зрения, какая-то логика в их поступках есть и их всё равно их надо любить. Кем бы они ни были.

Или чем…

Тари не удержалась и бросила короткий взгляд за окно, но тут же отдёрнула, точно обжегшись. Кожу на затылке стянуло мурашками. За окном Океан, великий и неизменный, по-прежнему перекатывал тягучие студенистые валы от горизонта до горизонта. Как вчера. Как тысячи лет назад. Медленно, неостановимо и неизменно. А чего ты хотела?

Лёгкий шорох в соседней комнате, скрип диванных пружин. Тари вздрогнула, в панике хватаясь за ручку турки, затаила дыхание.

Уже? Пора?

Новый шорох, тягучий вздох. Всхрапывание. И тишина.

Ложная тревога — Он не стал потягиваться, не сел, просто перевернулся на другой бок и продолжает спать. Всё в порядке. Время ещё есть. А если бы и нет — всё равно нет причин для паники, всё давно готово к Его пробуждению: песок прокалён, вода в стеклянном чайничке доведена до пред-кипения, зёрна поджарены и растёрты, как Он любит, подсушены в прогретой турке; сахарница, молочник и блюдце с кофейной чашечкой уже на подносе. Что ещё? Салфетка… О боже!

Она забыла про салфетку!!!

Сердце пропустило удар, потом стукнуло в нёбо и заколотилось в горле, быстро-быстро, словно пытаясь вырваться из груди. Без паники! Время ещё есть. Тари расправила желтенькую салфетку уголочком, как Он любит. Зажмурилась, стараясь дышать ровно. Плакать нельзя, Он не любит заплаканных глаз. Та, настоящая, никогда не плакала. Во всяком случае, Он в этом твёрдо уверен, а значит и ей нельзя, если она хочет пережить этот день. А потом, может быть, и ещё один. Если очень повезёт…

Дикки повезло — доктор Сарториус добрый. Он и убивал-то его всего раз десять. Ну, может быть, пятнадцать. Потом притерпелся. К тому же Дикки маленький и глупый, он и не помнит, что его убивали. Везунчик!

Тари помнит все.

Когда убивают — больно. Очень. А главное — никакой надежды на то, что это в последний раз. Бесконечная боль, снова и снова. Малейшая ошибка — и всё.

Она научилась безошибочно ловить признаки надвигающейся беды — холодок отчуждения, морщинка на лбу, лёгкое сомнение во взгляде. И далее следует неизбежный приговор — Он качает головой и говорит с лёгким сожалением в заоконное пространство: «Это опять не она. Забирай свою фальшивку обратно», Он всегда говорит что-то в этом роде. И вот тебя уже медленно растворяет, словно кусок рафинада в кружке горячего чая, и каждая клеточка корчится от боли, и нет сил кричать, и тебя самой уже почти нет, и этому нет конца.

А самое ужасное, что ты отлично знаешь: завтра тебя снова соберут из обрывков — лишь для того, чтобы снова убить. Снова. И снова. Когда-то давно ты надеялась умереть насовсем, идея с жидким кислородом казалась удачной. Не сработало. Жаль.

Шорох. Глубокий вздох. Он просыпается!

Движения отлажены до полного автоматизма, тёртые зерна, вода, песок, дать дважды подняться пене, пуская по комнатам восхитительный аромат, перелить в чашку. Поднос в руках, руки не дрожат. Всё. Не дрожат. Последний штрих — безмятежная улыбка. Тари выскальзывает из кухни:

— Доброе утро, дорогой!

Когда-нибудь она перестанет допускать ошибки, и тогда Он поймёт, что она настоящая. Тоже. Как и все другие. Должен понять. Иначе просто не может быть.

И, может быть, тогда они с Океаном перестанут её убивать.

Алое на сером