Вилья на час

— Это сушеная папайя, сладкая… Очень сладкая.

Я вынула из пакетика такую же и откусила.

— Так все-таки ты ешь? — попыталась я прекратить наконец эту дурацкую игру в вампира. Когда он поседеет и сгорбится, никто не поверит в его бессмертие, а отвыкнуть на восьмом десятке от бытия вампира будет намного сложнее.

— Ем. Фрукты, орехи…

— Стейк с кровью? — подсказала я.

— Нет, я мяса не ем… Тем более говядину. Предпочитаю чистую кровь.

Он улыбался, и я улыбнулась в ответ, пытаясь забыть начало этого дурацкого свидания, но Альберт не желал, чтобы я забывала — он гордился своим моноспектаклем.

— Скажи, тебе было очень страшно? — стал напрашиваться он на комплимент.

Может, все-таки он актер и у него скоро пробы? Я кивнула:

— Ты разве не чувствуешь, насколько…

Жаль, что я надела колготки — сейчас бы сунула их под его нахальный нос.

— Тогда ты прошла свой катарсис, и теперь твоя душа чиста, что у ангела, и так же, как у него, невинна…

Так хотелось съездить ему по физиономии. Жаль, не успела перехватить букет. Отхлестать бы его им заодно. Или лучше расцарапать лицо ногтями, чтобы его на пробы даже не пустили! Но вместо этого я притянула его за галстук:

— Я не хочу долго оставаться невинной.

Придушить бы его за этот вечер, но так жалко терять ночь.

— Потерпи до гостиницы, — выдохнул Альберт и попытался отстраниться, но не тут-то было: — Здесь неудобно, — скосил он глаза на задний ряд кресел. — Да и на кладбище, скажем так, предаваться плотским утехам неприлично.

Я отпустила его и пристегнулась. Это будет наша последняя ночь. Больше я твоего сумасшествия не выдержу.

Глава VI

Если в Питере мини-зонтик выворачивался на первой же минуте, но в Зальцбурге он прослужил целых пять. Я попыталась выправить погнутые спицы и поняла, что разумнее бросить зонт в ближайшую урну.

— Альберт, останови хотя бы ветер! — закричала я уже из-под его пиджака, но Герр Вампир впервые решил расписаться в своей беспомощности, но сохранил лицо, скинув со своих мокрых губ на мои фразу:

— Одна моя знакомая, которую зовут Виктория, любит солнце — я пытаюсь разогнать для нее тучи.

Я проглотила отказ, но удерживала его губы, пока не почувствовала в туфлях воду

— пришлось опять бежать. Зато уже не смотря под ноги, прямо по лужам, поднимая море брызг. Ветер надувал пиджак, как парус, и мы бежали быстрее, чем сдают стометровку, и все равно с нас лило в три ручья, и вместе с водой из меня убегали страх и злость на Альберта за кладбище. Он прав — я не просто танцевала там, где даже помыслить не могла танцевать, я еще ни в жизнь не забуду этот танец и своего партнера. Возможно, именно этого Альберт и добивался. Хотя и рисковал загреметь в полицию.

Если бы во мне не текла русская кровь, я бы точно позвонила полицаям прямо со стойки портье, попросив службу безопасности подержать сумасшедшего до их приезда в смирительной рубашке. Но русская душа надела смирительную рубашку на себя и обняла несчастного сумасшедшего или же великолепного актера, который, мокрый как гусь, выжимал в дверях пиджак. Ну почему, почему на меня не обратил внимания нормальный? Да потому что ты сама нормальной не выглядела. Вот почему!

— Раздевайся! — скомандовал Альберт, закрыв на замок дверь номера, хотя в этот раз команда была лишней.

Я расстегнула плащ еще в лифте, а из туфель полила цветы в холле, не будучи, правда, уверенной, что растения в кадках настоящие.

— Ты тоже, — бросила я, отметив, что галстук в темном мокром цвете смотрится даже эффектнее, а вот прилипшие ко лбу кудри нет.

Я оглянулась в поисках бадьи, куда бы швырнуть колготки, и в итоге отправила всю одежду в мусорку под раковиной. Плащ мой Альберт повесил на спинку стула, а для пиджака достал из шкафа вешалку. Только бы не копался в моей одежде! Но он занимался своей, оставшись в одних трусах. К счастью, сухих.

— Виктория, поторопись! — подгонял он меня уже, наверное, по привычке, хотя нет, он оказался проворней и как-то успел проскочить мимо меня в ванную комнату. Сейчас там шумным потоком текла вода. — Ванна остывает!

Да он ее набрать еще не успел, но я рада была замочить в горячей пене хотя бы ноги.

— Спасибо!

Обалдеть, какой заботливый! Димка б первым делом высушил волосы, и я указала Альберту на полотенце, вдруг забыв, как оно называется по-английски. Вот бы так же быстро забыть чертов танец! Вернее, прелюдию к нему. Даже страшно пересказывать такое тете Зине. Она ж меня больше одну не то что за границу, из квартиры не выпустит. На работу провожать и встречать станет…

И сердце тут же сжалось — впереди ноябрьская серость, слякоть декабря — темно, противно и одиноко, а до метро чапать минут двадцать. На работе одни бабы. Есть три мужика — смотреть без слез нельзя, да и те заняты… Может, воспоминания с кладбища Святого Петра меня согреют? Оно действительно разделило мою жизнь на до и после. После всего пережитого перед очами Альберта я уже не буду прежней, а какой буду — лишь могильным черепам известно! И вот глаза защипало не по-детски. Только разреветься сейчас не хватало, и я будто случайно ткнула в глаз пеной, чтобы Альберт не узнал настоящую причину слез.

Он сидел перед ванной и помешивал рукой воду, будто пена еще не выросла мне до головы — или же боялся обжечь меня кипятком. Господи, ну чего ж ты такой чокнутый?! Ведь мог бы быть сказкой, а не мужиком!

От Альберта не укрылись мои слезы. Он тут же вскочил и притащил полотенце. Я промокнула глаза и набросила полотенце ему на голову. Альберт не стал сопротивляться. Я месила его кудри, как тесто, и поставила «ирокеза», но лишь на мгновение. Альберт затряс головой, и мои труды сразу распались на темные змейки.

— Отдыхай! — Альберт слизал с моих губ пену и ушел в комнату.

Я прикрыла глаза. Мне было хорошо и спокойно. Кладбище стало казаться плодом безумной фантазии. На этот раз моей собственной. Другая же моя фантазия слишком долго не возвращалась. Я поднырнула под пену, решив по-быстрому вымыть волосы, и когда вынырнула, то увидела над собой Альберта с душем в руках. Появляется только тогда, когда нужен. И подумать не успеешь, чтобы позвать, а помощь тут как тут. Лапа!

Он сполоснул мне волосы, вытер и высушил, как ребенку, а потом схватил тюбик с гостиничным кремом и подтолкнул меня к двери, но в спальне я встала, как вкопанная: вокруг кровати мерцали искусственные свечи.

— Где ты их взял? — ахнула я.

— Нашел в тумбочке. Они хорошо спрятаны, чтобы не раздражать своим видом тех, кто не умеет ими пользоваться.

Его улыбка вышла слишком нахальной, и он достойно принял от меня щелчок по носу. Только я рано обрадовалась своей власти над ним. Ковер тут же исчез из-под моих ног, и под головой оказалась подушка. Альберт умеет швырять не только плащи… Отвернув крышку тюбика, он склонился к моим ногам.

— Альберт, ты не обязан этого делать!

Я попыталась вырвать ногу, но куда там! Его пальцы оказались крепче испанского сапожка. В таких случаях говорят: не можешь вырваться, получай удовольствие. Я закрыла глаза и тут же услышала тихую музыку со звуками моря — надо бы отругать его за лазанье по чужим сумкам или себя, что так и не поставила на телефоне пароль. И вообще музыка — последнее, за что надо ругать сегодня Альберта.

— Сдается мне, ты хочешь забыть кладбище, — неожиданно увидела я над собой его лицо. — Тогда мне придется подарить тебе более яркое воспоминание, чтобы остаться в твоей памяти.

Мое сердце действительно замерло.

— Не пугай меня так!

— А я не пугаю. Это ты сама пугаешься. А я последний, кого надо бояться. Я здесь, чтобы тебе было хорошо.

— Мне хорошо, Альберт. Очень хорошо.

Я притянула его за шею, погрузив пальцы в волны мокрых волос. Его же скользнули мне под спину и замерли на лопатках. Я подалась к нему и села, сомкнув ноги у него за спиной.

— Я ищу крылья, — прошептал Альберт, опуская голову мне на плечо. Видно, он пока не научился играть на моем позвоночнике на ощупь. — Лопатки, кажется, заострились, — Я выгнулась, открывая для поцелуев шею, но он продолжал наигрывать гамму на моей спине. — Я чувствую, они почти прорезались, и ты скоро сможешь летать, моя маленькая Вилья…

Я зажала его хитрое лицо в ладони и ткнулась лбом в его губы, требуя поцелуя.

— Я уже на седьмом небе, — прошептала я, поднимая голову. — Дальше некуда лететь.

Его губы соскользнули с моего носа на подбородок.

— Всегда есть, куда выше…

Альберт сомкнул за моей спиной руки с такой силой, будто действительно желал удержать ту, что могла улететь. Но я не могла летать. Я могла лишь дрожать в его руках, как неоперившийся птенчик, требуя все новой и новой ласки, и он дарил их одну за другой, и я открывала голодный клювик, чтобы поймать очередной поцелуй из тех, что не насыщают, а лишь разжигают аппетит.

За окном бушевал ветер. Он трепал деревья, а я рвала пальцами простыни, пытаясь укрыть нас от посторонних взглядов, потому что на мои стоны точно сбежались все обзавидовавшиеся боги. Глупые, у меня осталось всего две ночи с ним, а потом я буду кутаться в простыни лишь затем, чтобы согреться в холодной постели.

— Ты что делаешь?

Я подскочила с подушки и протянула руку, будто могла сорвать с Альберта мокрую рубашку, которую тот успел уже застегнуть до половины. Я-то думала, он в ванную, и не открыла глаз, продолжая безрезультатно искать ногой скинутое одеяло.

— Я приду завтра, чтобы рассказать про Баха.

— Нет! — Я оттолкнулась ногой от матраса и кошкой повисла на Альберте, пытаясь завалить обратно на кровать. — Останься!

Альберт уперся в матрас кулаком, чтобы не навалиться на меня всем весом.

— Ненасытная, — уворачивался он от моих губ. — А говорила, что выше некуда. Спрыгни с небес на землю, и вечером я закину тебя туда обратно, обещаю.

Он поцеловал меня и попытался встать, но я не отцепилась от него, и даже когда он развел мои руки, ноги остались сцепленными у него за спиной, и, коснувшись волосами ворсинок ковра, я осталась висеть на Альберте — занятия танцами не прошли даром, пусть даже в таком контексте я практиковала полученные навыки впервые. Альберту пришлось меня поднять и усадить на кровать, а самому встать передо мной на колени и сжать пальцы крепко-крепко.

— Я тоже не хочу уходить, но ты не можешь одновременно иметь солнце и меня. Ты сказала, что любишь солнце. Я подарил его тебе. Поспи немного и увидишь его в окне.

— А если я скажу, что люблю тебя больше солнца, ты останешься? — спросила я совсем нагло.

— Ты не скажешь этого, — улыбнулся Альберт. — Мы знакомы всего два дня.

— О, солнце я видела дома еще меньше, когда влюбилась в него.

— Тогда мне тем более надо уйти, — он чмокнул меня в лоб и потянулся за брюками.

— Они же мокрые! Дай им хоть чуть-чуть просохнуть. Уйдешь утром. Ночь все равно ты уже отдал мне. Куда ты спешишь?

Руки Альберта замерли на ремне. Неужели я победила? Нет, он застегнул его, повязал галстук и перекинул через руку абсолютно мокрый пиджак.

— Прости, Виктория! Я не… — он опустил глаза в пол. — Я не выхожу днем на улицу.

— Вообще?

Я подалась вперед и упустила край одеяла, которое успела накинуть на ноги. Альберт поднял его и попросил лечь, чтобы он мог укрыть меня, но я не шелохнулась.

— Ты боишься, что солнце сожжет тебя? — попыталась я определить степень его помешательства на вампиризме.

— Нет, — Альберт улыбнулся немного грустно, явно читая мои гадкие мысли. — У меня на коже сыпь появляется. Это неприятно. Даже больно. Это некрасиво, черт возьми!

— Прости.

Я проползла всю огромную кровать и свернулась у подушки калачиком, но теперь в истукана превратился Альберт.

— Если хочешь, я останусь.

Пауза. Я знала свой ответ и не понимала, отчего тянула с ним.

— Уходи. Встретимся вечером. Я не хочу, чтобы тебе было больно. И… — я приподняла голову от подушки. — Я девочка. Я понимаю, что такое прыщи. Я переживу этот день. Буду смотреть на солнце и думать о тебе. Уходи.

Одеяло на мне так и не появилось.

— Если ты согласна променять солнце на меня, мы можем дождаться его захода вместе.

Я села, не веря услышанному. Плевать на очередной музей и новую цветочную клумбу.

— Я согласна!

— Тогда одевайся. Дождь прекратился. И даже ветер стих.

— Мы поедем к тебе? — спросила я, почувствовав позабытый страх. Он искупил вину за кладбище, но где гарантия, что его сумасшедший мозг не выдаст новый сюрприз. Не со зла, но по болезни!

— Нет! — Альберт явно почувствовал мой страх. — Я знаю красивый отельчик в горах. Там утром безумно красиво поют птицы. А какое там озеро. Мы сможем погулять вечером.

Альберт выдавал слова скороговоркой. Он безумно радовался моему согласию, но боялся показать это, чтобы не уронить мужское достоинство. Бедный…

— Надень что-то попроще, что не жалко испортить.

Да с тобой, Герр Вампир, я бы перепортила весь гардероб! Но смогу испортить только два комплекта. Хоть обратный билет меняй и бери неделю за свой счет! Или месяц… Или вообще год! Джинсы и бесформенная кофта с бахромой на рукавах. Такое даже на Димку не жалко! К тому же, кажется, это он мне ее и подарил. На Новый год. Дурак!

Мы выскочили из спящей гостиницы пулей и понеслись по улице, чтобы согреться. Я не могла смотреть на Альберта без жалости. Нет ничего противнее мокрой одежды. Хоть раздеться его проси!

Он кинул пиджак на заднее сиденье.

— У тебя в машине нет ничего сухого? — спросила я на случай, если мужской мозг не напомнил хозяину про возможность переодеться.

Альберт улыбнулся и полез в багажник. На улице в такой час ни души, и я не удивилась, когда в салон прилетели брюки с рубашкой, но челюсть все же отпала, когда Альберт уселся за руль в жуткой хламиде, которую подстать носить только на «хэллоуинских хантах» Смерти с косой. Он точно актер!

— Ты в этом плаще похож на смерть, — не удержалась я от комментария, когда Альберт, засучив широкие рукава, завел машину.

— Спасибо, — он без улыбки уставился в подсвеченную фонарями дорогу. Зря я это ляпнула. Он не надел бы при мне подобное рубище, если бы не защищал меня от дождя своим дорогим пиджаком. — Когда в следующий раз пойду убивать, обязательно так оденусь.

После кладбища такие шутки уже не воспринимались спокойно, и я решила дополнить его фразу, чтобы избавиться от неприятных мыслей.

— А сколько раз уже ходил?

— Ни разу, — ответил Альберт слишком серьезно. — Но порой очень хочется, и я еле сдерживаюсь.

— Мне тоже хочется, — уставилась я в лобовое стекло, еще не до конца очищенное дворниками от воды. — Правда хочется убить одного конкретного человека, который сломал мне жизнь.