Вилья на час

— Где ты учился рисовать? — вопрошала я через силу, едва не прикусываю себе язык от сладкой пульсирующей внизу живота боли.

— Нигде я не учился…

Я удерживалась на Пабло ногами, как в море, а может еще крепче. Мне приятно было чувствовать его возбуждение, и я специально отвлекали его расспросами от основного действа.

— Я во всем любитель. Кроме телефонов. Их я продаю довольно профессионально.

— Зачем?

— Затем, что я не хочу продавать частичку себя. Ту, что вкладываю в свои работы. Порой я их дарю, но очень редко. Только проверенным людям, которые точно не отнесут их на помойку.

— Твой дед был врачом?

— Дед был врачом, отец был врачом, и только я неуч…

— Ты — художник. Свободный.

— Да, сейчас я свободен. От телефонов и прочих дел. Я весь твой. Без остатка.

— Да, ты мой…

А вот я не твоя. Только ты не узнаешь до самого утра, что будущей ночью меня уже здесь не будет. Возможно, если ты будешь в постели хорошим мальчиком, я побуду часик твоей моделью, но не больше. Ты станешь последней, самой горькой, каплей лекарства, которым щедро опоила меня судьба. Я проглочу его не поморщась и сделаю все возможное, чтобы перестать мечтать о нереальных мужчинах и начать наконец жить…

— Вики…

Я не позволила ему укоротить мое имя. Оно означает Победа, и я выйду из этого поединка победительницей, а ты будешь повержен… пусть и на ложе, которое ты для нас приготовил. Только оно, увы, будет устлано для тебя не мягким клевером, а розами с острыми шипами, и ты никогда не сможешь заснуть на нем спокойно, не вспоминая эту ночь со мной, которую ты вырвал низким обманом.

Иди же ко мне, негодяй! Дай же я тебя поцелую так, как никого и никогда не целовала. Сделаю все то, за что с другим почувствовала бы на утро стыд, но с тобой этого утра не будет… Будет плавный переход в вечер, вечер моего прощания с испанской землей. Но не с тобой, Пабло! С тобой я простилась еще в крохотном душном квадрате кухни, а сейчас это совсем не ты. Это просто мачо с татуировками и крепким членом, который может доставить мне удовольствие, в котором я зачем-то отказывала себе целый год. Вот и все…

Я вновь поцеловала его первым, провела зубами по дрожащему языку, все сильнее и сильнее сжимая челюсти, точно акула. Он не противился, только сильнее и сильнее прижимал меня к бедрами и пятился. Конечно, он знает каждый сантиметр квартиры, потому и вписывается в прямоугольники дверей в миллиметре от косяка. И в итоге точно рассчитал, куда ляжет подушка. Да, прямо под мою шею, открывая ее полностью для поцелуев…

Увы, я больше не в силах держать зубы стиснутыми, я больше не в силах руководить, я больше не в силах поднять даже руки, чтобы не лежать на кровати крестообразно. To ли кава подействовала с многочасовым опозданием, то ли слезы опустошили меня настолько, что тело, минуя мозг, подчинилось неизвестному человеку…

Пабло не передалась моя агрессия. Ярость первых поцелуев сменилась неспешным заигрыванием. Мы лежали на покрывале абсолютно голые, но Пабло растягивал и растягивал прелюдию, словно боялся, что я выставлю его за порог, как только он сделает свое мужское дело. Значит, надо делать свое, женское…

Я попыталась ускорить процесс, но он ловко скидывал с себя и мои руки, и ноги, продолжая, точно скульптор, наглаживать мое тело, которое уже растеклось под его ласками горячим воском. Где-то там, за его сгорбленной спиной, без устали работали вентиляторы, но для меня доходил лишь жаркий ветер пустыни. И такими же горячими были сейчас губы Пабло, которые он сжимал то на моей мочке, то на подбородке, то на сосках, то снова украдкой подбираясь к моим губам…

Пальцы двумя гребнями вошли в разметанные по подушками волосы, и я потянулась за ними, вцепившись в татуированные предплечья. Поцелуй стал глубже, жестче, требовательнее, и я дала волю своим рукам, но лишь на миг — Пабло рванулся от меня и прижал мои шаловливые руки к моему горячему животу.

— Вики, я на пределе… Если тронешь еще раз, все, конец… А я не хочу, чтобы ты считала меня эгоистом…

Последнее слово он уже прошептал мне в губы. Я закрыла глаза… Синьор художник не только не видит моих глаз, он также не чувствует растекшейся подо мной лужи… Я схватила его за шею и перевернула на спину, прижала ногой, как можно сильнее, и слила наши тела воедино. Мы вздрогнули в унисон, а потом, отыскав с трудом темп вальса, вдруг перешли на чачу… И все…

Он сорвал меня с себя, и я рухнула между его ног, коснувшись волосами пола. Потом нащупала покрытые мягким ворсом коленки и приподнялась. Пабло лежал неподвижно, и я знала, что ему сейчас нужно: ему — покой, а мне — его бешенство. Осторожно, осторожно, точно змея, я скользнула по смятому покрывалу к его плечу, прилегла на миг, вслушиваясь в гулкие раскаты грома в его дрожащей груди, и не дожидаясь объятий, скользнула губами вниз, собирая языком приторную росу, застрявшую в темных завитках.

— Вики…

Но я уже не могла ответить. Под моим языком его плоть оживала, и через минуту я уже не могла дышать. Пришлось выпустить ее на волю, и тут же лишилась свободы сама: Пабло перевалился через меня, чтобы достать из второй тумбочки резинку. Звук рвущегося пластика заставил меня зажмуриться… Свет из коридора едва рассеивал сумрак, но не придавал ему романтики наших с Альбертом ночей.

Да зажги мы с Пабло хоть все свечи на свете, засыпь кровать лепестками роз… Даже убери природа нестерпимую жару, все останется приземленным, банальным, недостойным воспоминаний. И я не хочу и не буду ничего вспоминать: я возьму то, что требует тело, с закрытыми глазами, оглохшая, забывшая все языки, кроме одного — языка тела…

Пабло перестал быть художником, а музыкантом никогда и не был. Я чувствовала себя мотоциклом, который долго заводили, а потом так же долго куда-то гнали, то и дело поднимая на дыбы. На спине Пабло явно остались следы моих ногтей, и с кожи человека они не исчезнут ни к утру, ни даже к вечеру, но я не жалела его, как он не жалел меня. Мы не знали, где подушки и не желали знать. Иногда я находила край матраса, чтобы вцепиться в него, но тут же отпускала, перекинутая Пабло на противоположный край кровати.

Какое счастье, что он не носил креста или иного украшения, иначе я пыталась бы ухватить его зубами. Сейчас я хватала воздух, боясь разбудить своим криком соседей, но через минуту уже забыла про всякий страх и стыд. Я ждала эту ночь целый год и не отдам от нее ни минуты — превращусь в животное, которое знает лишь слово: хочу. Да, я хотела еще и еще. С закрытыми глазами, в полной темноте, я прижимала к себе влажное тело барселонца, вдавливала его голову себе в грудь, чтобы Пабло ненароком не увидел моих слез. В них смешалось все: страсть и обида, радость победителя и горечь побежденной, злость и отчаяние и лишь капелька самодовольства. Я отдала ему тело, на одну ночь, но не душу, даже самую маленькую ее частичку… Души у меня больше нет: ее унес с собой Альберт, тихо затворив за собой дверь гостиничного номера.

Дверь вновь хлопнула, и я открыла глаза. Светло. Я в кровати одна, но подушка Пабло примята, и одеяло откинуто и не расправлено. Я скрутила узлом на макушке волосы и вылезла из кровати. Открыла дверь и прошла в коридор, не заботясь о своей наготе.

— Я думал сварить нам кофе, — сказал Пабло, с трудом отрывая от меня профессиональный взгляд.

Да, я чувствовала, что он смотрит на меня, как художник, не как любовник.

— Я выпью его здесь…

— В таком виде?

— Будто ты в другом?

Я не смотрела на него оценивающе. Я сделала все выводы в первые минуты знакомства. Ему есть чем гордиться, мне — тоже, и я сильнее вжалась бедром в дверной косяк и подперла его плечом. Барселонец шумно сглотнул, так шумно, что я расслышала этот звук за гудением кофейной машины. Я ликовала — больше он моего тела не получит. Пусть даже не пытается поцеловать…

Он протянул мне чашку, я взяла ее и пригубила пенку, следя за тем, как он нехотя отворачивается, чтобы загрузить в машину свежую капсулу. Снова гул и снова тяжелый вздох.

— Вики, я понял, что должен это сделать…

Пабло повернулся ко мне без кофе. Чашка осталась на столешнице. Он снова гулко сглотнул и даже зажмурился.

— Я отвезу тебя к Альберто. Прямо сегодня. Прямо сейчас.

Моя рука дрогнула, но не выронила чашку, а подняла над головой, и чашка полетела Пабло в лицо. Он увернулся, но стекло окна выдержало, и осколки посыпались в раковину.

— Мразь! — вырвалось у меня по-русски, и я не собиралась ничего ему переводить.

Мой вид, одновременно грозный и растоптанный, в переводе не нуждался.

Глава XXII

— Послушай! Послушай же! Послушай меня!

По щекам текли слезы. Быть сильной, увы, оказалось мне не под силу. Пабло тряс меня за плечи уже, кажется, целую вечность, а я все никак не могла успокоиться. Или не хотела… Как и слушать какие-либо его оправдания. Прощения ему не будет! Взять меня обманом в нашей ситуации то же самое, что и взять силой. Взять чужое. To, что я берегла для другого. Того, кому я не смогу теперь взглянуть в глаза.

— Вики, я сказал тебе правду…

Пабло перестал трясти меня и придавил бедром к стене, чтобы зажать мое лицо между своими большими горячими ладонями.

— Все правда. Ну, кроме того, что я не знал, где Альберто. Я знаю, где он…

Я дернулась, и барселонец вжался в мой лоб своим. В отличие от рук, лоб его был покрыт ледяной испариной. Как и мой.

— И также я знаю, что Альберто не хочет тебя видеть. Вернее, не захочет, когда узнает, что ты здесь, — он отстранился всего на пару сантиметров и теперь внимательно всматривался в мое лицо, точно искал в глазах ответ, который отказывались давать ему мои дрожащей соленые губы. — Вики, только не подумай, что в тебе дело. Он ни с кем, слышишь? — Пабло снова встряхнуть меня и снова вдавил мою голову в дверной косяк своим лбом. — Ни с кем из тех, кому помог, он не встречается дважды. Но я отвезу тебя к нему. Отвезу без спроса. Рискну пойти ему наперекор, потому что эта встреча нужна тебе… Нет, не только тебе, она нужна и мне… Для того, чтобы ты простила меня. Вики, ну хватит уже!

Я снова плакала. Теперь даже сильнее и с надрывом: к слезам добавились недетские всхлипывания.

— Вики, умоляю…

Пабло опустился на колени и прижался к моему втянутому животу, словно собрался договориться с моим телом немного иначе, по-ночному. И я оттолкнула его, да с такой яростью, что Пабло повалился назад и ударился затылком о противоположный косяк.

Я не извинилась. Мне хотелось сбежать с кухни и скорее прикрыть свой срам и стыд хоть скомканной и пропитанной ночным действом простыней, но Пабло резво вскочил на ноги и, обхватив меня со спины руками, давил пальцами мой пупок.

— Успокойся и послушай…

Какое там послушай! Я почувствовала его возбуждение и испугалась, что он сейчас овладеет мной прямо здесь, в коридоре, стоя или на четвереньках, какая в сущности разница… И я рванулась вперед из последних сил, но он поднял меня в воздух, и вот так, на своем животе и мужском достоинстве, дотащил до гостиной, чтобы усадить на стул. Я тут же подтянула ноги к животу и опустила руки, как можно ниже, чтобы прикрыть то, что мог попытаться скрыть фиговый листок, сотканный из моих пальцев.

— Вики, послушай…

Пабло снова стоял передо мной на коленях, но теперь сжимал ладонями мои щиколотки, точно боялся, что я вмажу ему пяткой между глаз. А я, наверное, могла бы разбить ему нос… В тот момент мне безумно хотелось размазать по его лицу кровь. С тем же неистовством и упоением, как ночью — влагу с его губ. Я и предположить не могла, что способна испытывать такое безудержное желание причинить другому боль. Наверное, просто не могла уже держать в себе собственную: она жгла, щипала, чесалась, кололась… Я уже не знала, какого ощущения не было сейчас в моем теле.

— Ты идешь в душ. Одеваешь шорты, майку и кофту. Берешь себе какую-то одежду на завтра. А я попытаюсь вызвать нам такси. Слишком далеко для прогулки на мотоцикле. Особенно, если она у тебя первая.

Я вскинула голову, с трудом отодрав подбородок от коленок, точно сопли приклеили его намертво, даже сильнее клея «Момента».

— Куда мы едем?

— В деревушку в Ла-Гарроче, часа полтора дороги.

— Так почему не на мотоцикле?

— Ты сказала, что боишься.

На краткое мгновение губы Пабло скривились в гадкой усмешке, лишившей меня последнего страха за свою жизнь.

— Я больше не боюсь…

Теперь я действительно не боюсь ничего — все самое страшное со мной уже случилось. Если мы разобьемся на дороге — это будет самый лучший исход нашего знакомства. Для нас всех. И Альберта тоже.

— А я боюсь.

Пабло, будто прочитав мои мысли, сразу сделался абсолютно серьезным и поднялся с колен. Я опустила глаза, не вынеся вида того, что сейчас болталось прямо перед моим носом.

— Собирайся, — бросил он, уже повернувшись ко мне спиной, вызывая в телефоне чей-то номер.

Стиснув зубы, я отлепилась от стула и двинулась в ванную. В тело точно насыпали стальных опилок. Когда я прикасалась к нему в душе, даже казалось, что они проступили через кожу острыми концами. Это кололись мои нервы. Я смывала один пот и тотчас покрывалась новым. Что я скажу Альберту? Как объясню такое свое падение?

Я не могла объяснить его даже самой себе… Никакими приличными словами — идти по жизни, гордо расправив плечи, за этот год я так и не научилась. Я еще могла соврать себе, что соблазнила Альберта, но тут… Тут мной отлично попользовались. Я без всякого сопротивления позволила поставить себе подножку и уложить на спину.

Душ лил мне на макушку, и я все ниже и ниже склонялась к коленям, почувствовав на плечах тяжелые мокрые крылья падшей вильи.

— Ты что-то уронила?

Пабло, видимо, давно следил за мной через запотевшее стекло душевой кабинки и сейчас рванул на себя ее дверцу.

— Ничего, — я выпрямилась. Лопатки действительно ломило, словно за плечами висел стопудовый походный рюкзак, в который совесть запихнула все мои жизненные ошибки. — Просто показалось, что у меня на коленке синяк.

Синяк был в груди. Огромная болезненная гематома. Сердце раскололось надвое и дрожало на тонкой красной нити надежды, что Альберт сжалится и подарит мне силы выстоять и забыть то, что произошло прошлой ночью.

Я выключила воду и шагнула в раскрытое для меня полотенце. Пабло не думал вытирать меня, просто сложил вместе махровые концы на моей груди и шагнул в душ. Я со злостью захлопнула кабинку, даже не испугавшись, что могу разбить стекло. Я готова была расколотить все до последней чашки в квартире и до последнего зеркала. Я не хотела видеть свое отражение. Я была ужасна как внутри, так и снаружи. Однако оделась, как велели, и хотела пихнуть чемодан под кровать, чтобы хоть как-то избавиться от адреналина в крови, но увидела под ней холст и вытащила: снова мой портрет, только на этот раз вместо глаз два яблока. Кроваво-красных. Или это две половинки сердца?

Плевать! Я вытащила из чемодана туфлю, обула на правую ногу и проделала в холсте две дыры, попав ровно в яблочки. Удовлетворенно выдохнув, я убрала испорченную картину обратно под кровать, желая, чтобы Пабло обнаружил ее уже после моего отъезда.

Через полчаса мы стояли под палящим солнцем у закрытой двери здания. Мой рюкзак был пуст, как и душа, и ничего мне не оттягивал — крылья опали, так и не подняв меня от земли. Пабло ответил на звонок — таксист заблудился в здешних улочках с односторонним движением и просил дать ему лишние пять минут. Да хоть все двадцать четыре часа! Чем позже я предстану под очи Альберта, тем лучше. Я смотрела на припаркованный на другой стороне улицы мотоцикл Пабло и сгорала от желания перебежать дорогу и отлупить ему колеса намного больше, чем от летней жары.

Наконец я уселась в такси. Назад. Одарив перед этим Пабло таким взглядом, что тот предпочел кресло рядом с водителем. А я предпочитала смотреть в окно, разглядывать мелькающие дома, машины и мысли, застывшие в глазах моего отражения. Я старалась не думать о мрачном будущем, я вспоминала прошлый сентябрь, когда скакала через лужи под руку с Альбертом без всяких там крыльев. Сейчас если у меня и будет шанс опереться о его руку, то лишь по велению его большой души, когда он решит удержать меня в сознании, не дав свалиться к своим ногам без чувств.

О, как бы я хотела ничего сейчас не чувствовать: ни стыда, ни сожаления, ни боли, ни желания поднять с земли булыжник и швырнуть в Пабло. Лучше будет не смотреть под ноги и идти с гордо поднятой головой, иначе я отыщу самый увесистый камешек и размозжу этому проходимцу голову.

Минуты быстро сложились в час и в другой. Чтобы еще больше оставить меня в покое, Пабло всю дорогу разговаривал с таксистом на каталонском. Смесь французского с испанским спокойно свистела мимо моих ушей, как и дорожные указатели мимо бессмысленного взгляда. И из машины я вышла, тоже не дожидаясь протянутой руки — меня начинало тошнить от одной только мысли, что этот подлец до меня дотронется даже кончиком пальца. Даже с Димкой в кафе я не боялась так прощального поцелуя. Пабло, похоже, почувствовал мое отвращение или прочел в глазах немой вызов, потому просто махнул рукой — давай уж не отставай.

Я шла задрав голову, но не из-за оттянувших мне спину невидимых крылья и, ей- богу, не от распирающей меня гордости за звание мисс Вселенная в шортах из белой джинсы и майке в акварельных разводах с ярким попугаем в центре — самый что ни на есть нелепейший наряд из всех возможных, но я не собиралась носить эту майку, я взяла ее на обратный полет, в котором мне верно потребуется пилюля смеха, которую я смогу получить, взглянув на себя в зеркало. На Пабло мой наряд не произвел никакого впечатления — он перестал улыбаться, чем несказанно меня порадовал: вряд ли мне хватит выдержки выдержать его нахальный взгляд. Я не стала проверять себя на стойкость и просто смотрела вверх — на средневековый город Бесалу.

Каменные ворота с решеткой на арочном каменном мосту открывали вход в город, раскинувшийся на холме-полуострове между двух речушек с отвесными берегами, заросшими буйной растительностью, которые соперничали в высоте с городской стеной. А на ней, следом за чередой каталонских флагов, красовались желтые буквы слова «Республика» — сейчас я разделяла желание каталонцев отделиться, пусть Альберт дарует мне свободу от испанского проходимца, пусть тот даже в десятом поколении каталонец, который зачем-то потащил меня не на мост, а в информационный центр.

Только не надо записывать меня на экскурсию! Я не за сакральными знаниями сюда приехала — вернее, позволила себя привезти.

— Пабло, — я заставила себя прикоснуться к нему, взять за локоть и развернуть к себе. — Где Альберт?

Он вдруг поднял глаза к потолку, затем махнул в сторону окна.

— Думаю, ты предпочитаешь познавательную экскурсию шатанию по туристическим лавкам, а ничего другого я предложить тебе днем не смогу.

Он назвал клерку наши имена и бросил на стойку несколько монет.

— Пойдем за мороженым. Полчаса не так страшно…

Он протянул руку — размечтался: я сунула свои в карманы, порадовавшись их наличию в шортах. Шляпа на глазах, темные очки на носу, солнцезащитным кремом я намазала себя самостоятельно… Никакого больше вмешательства в мое личное пространство! Но на мосту, когда мне захотелось остановиться послушать испанскую гитару, Пабло больно схватил меня за локоть — я вырвалась, но все же пошла дальше, пусть и впереди него. Пабло отстал, но бросил мне в спину:

— Мы вернемся с мороженым сюда.

Узкие средневековые улочки, на которых невозможно раскинуть руки. Ступеньки за ступеньками, полетев с которых, легко разбиться в кровь. Цветы в кадках, за которые еще надо умудриться не зацепиться… Пабло знал город, как свои пять пальцев, и вел меня заячьими тропами, минуя шумную толпу, но все же у итальянской мороженицы пришлось столкнуться со всевозможными сувенирами: от сумок с эмблемами Каталонии до пробок для винных бутылок с акварельными видами моста. Я схватила стаканчик с манговым джелато и вцепилась зубами в торчащую из него вафельку, неожиданно вспомнив, что мы так и не позавтракали. Но надпись про французские блинчики мой глаз и мозг по обоюдному согласию решили проигнорировать.

Мы вернулись на мост, встали напротив музыканта и уткнулись каждый в свой стаканчик. Я никогда не думала, что пластиковые ложки могут так громко стучать по зубам. Парень играл великолепно, но сейчас я предпочла бы музыку Шопена. Увы, это было в прошлой жизни… Я чуть повернула голову в сторону Пабло и тут же наткнулась на его взгляд — мои глаза опущены в стаканчик и спрятаны в очках — на что смотреть? На измазанные мороженым губы? И я сжала их, чтобы ненароком не облизать.

Пабло, пойманный с поличным, шагнул через мост и бросил пару монет в шляпу музыканта. Теперь можно было бы слушать перезвон гитары с чистой совестью, но Пабло сказал, что мы опоздаем на экскурсию. А я с большим удовольствием отправила бы на нее его одного. Пять человек и мы, и с нами девушка с семью дырками в одном ухе: я не поленилась, посчитала, с пирсингом и обворожительной улыбкой, за которой скрывались извинения за плохой английский — она впервые взяла англоязычную группу. Пабло подмигнул ей с обещанием помочь. И помощь пригодилась тут же — от волнения несчастная забыла, как будет по-английски «камень». Зато я вспомнила о своем желании отыскать увесистую испанскую «пьедру», чтобы познакомить с головой Пабло, который, к счастью, шел рядом с нашим гидом, и я могла даже отстать, как крестьянин на переправе: чтобы не платить пошлину за мост, на рынок бедняки добирались на плотах. А я, кажется, ночью заплатила Пабло на годы вперед!

Девушка много еще чего говорила, но я не слушала, я думала про Альберта — полностью отдаваясь счастливым воспоминаниям, не желая думать, что принесет мне новая встреча. Я подняла глаза только около меноры, не совсем поняв, почему знакомство с городом началось именно с еврейского квартала — может, из-за близости к реке? Или потому что один из знаменитый бургомистров был евреем и вот его дом? Хотя причины и маршрут нашей экскурсии интересовали меня меньше всего. Я смотрела под ноги, чтобы не загреметь с очередных ступенек.

От синагоги ничего почти не осталось — мы стояли на огороженном решеткой бывшем школьном дворике. В городе каталонское население занималось обеспечением процессов жизнедеятельности: накормить, одеть, обуть, спать уложить, а евреи занимались в основном врачеванием, так что те и другие сожительствовали довольно мирно и счастливо. Ровно до прихода Чумы. Из евреев почти никто не умер, потому их горожане и обвинили в том, что евреи эту чуму на них и наслали: начались погромы и изгнания. А объяснение чуда было предельно простым: они же врачи. Своих больных евреи тут же изолировали от здоровых, а здоровых заставляли следить за гигиеной, в основном мыться, чего остальные горожане не делали.

— Миквэ, еврейская баня, осталась в первозданном виде, — девушка сняла с шеи связку с ключами. — Это будет конечный пункт нашей экскурсии.

— Что? — это я спросила у Пабло.