Листочки из тетради

Он понимал, что сидит на шершавом камне, но ему чудились чьи-то голоса:

— Слыхал новость?

— Какую?

— Ну как же! Дедюхина-то журавские коммунисты того… на вороных прокатили… И еще на каких! Тройка борзая!

— Да как же это случилось?

— Может, все и обошлось бы, да помог старик Яресько из Суркулей.

— Чабан? И свалил такого человека?

— Он же не один.

— И куда теперь Дедюхин?

— Там видно будет…

И опять в голову лезло непонятное слово — са́мотный.

«Что это такое? Так я и не узнал… И Маша почему-то-промолчала. Она учительница русского языка, должна бы знать… Приду домой и посмотрю в словаре. Хотя что теперь изменится? Все одно завтра разнесется по радио, в газетах напечатают… Ну и пусть. А Валерию сам обо всем расскажу. Пионер, должен понять. — Вырвал с корнем кустик сухого пырея, понюхал пахнущую прелью землю. — Я ему скажу: «В партии у нас, сынок, очень строго. Если что не так — отвечай головой. Да и как же, сынок, может быть иначе? Обидно бывает, а подумаешь — не на кого обижаться. Разве что на себя. Ты, к примеру, видел, как загорается на путях красный фонарь и как паровоз сразу останавливается — опасно, нельзя ехать. Вот, сынок, и передо мной зажгли такой сигнал — опасно! Да, опасно… И сказали: погоди, не туда идешь…»

Усмехнулся, бросил комок травы в реку и резко встал, точно его кто окликнул. Туман прижался к земле, и камыш на том берегу казался косматой гривой. «Не знаю, сынок, не знаю. Поживем — увидим…»

…Ключом открыл дверь. На цыпочках, не желая встречаться с Машей, прошел в свою комнату. У изголовья кушетки зажег лампу. На смятой подушке — раскрытый томик словаря. «Маша положила». Наклонился и стал читать подчеркнутое красным карандашом: «Сам… Са́мо… Самость или личность впереди всего, который сам себя и своя выгоды ставит выше всего, себялюбивый и корыстный, кому чужое благо нипочем…»

Закрыл книгу, выпрямился.

«Вот тебе и мой лучший чабан Яресько… Эх, дедусь, дедусь, да разве все это ко мне подходит? А может, подходит? И придумал же старик… Самость, личность… Да, тут что-то есть… Видно, не зря старик… Он зря не стал бы…»

Опустился на кушетку и задумался. Вздрогнул, когда чья-то рука коснулась его взлохмаченной головы. Это Маша неслышно появилась и присела на кушетку.

— Есть хочешь, Кирюша?

— Я думал, ты спишь. Неужели разбудил?

— Тебя поджидала. Что так долго?

— Быстрее не мог. И так… торопился… на «вороных» мчался, а они…

— Что же теперь, Кирюша?

— Не знаю что. В голове, веришь, такое творится…

— Может, в другой район?

— Варягом? — Насильно, невесело рассмеялся. — Такой я кому нужен?

— Но и здесь тебе оставаться нельзя.

— Не знаю. Маша…

В райкоме все выглядело привычно. На перилах крылечка сидел шофер и читал газету. «Наверно, обо мне читает», — подумал Кирилл. По коридору быстрой походкой шел инструктор Рясинцев. Нырнул в свою комнату, будто и не заметил Кирилла. «Отвернулся? Скоро… А какой же ты, Рясинцев, был внимательный да ласковый. Напополам переламывался, руку тряс. Как же быстро переменился, перестроился…» Рассыльная Нюся улыбнулась, но улыбка ее точно говорила: «Я хотя и не была на том тайном голосовании, а все знаю, и мне жалко вас, Кирилл Михайлович…»

В кабинете инструктор крайкома и Андрей Ильич. Инструктор курил, сидя на диване, и не то чтобы сурово, а с упреком посмотрел на вошедшего Дедюхина. Андрей Ильич улыбнулся, протянул руку. Инструктор курил и думал о том, что надо звонить в крайком и что-то делать с Дедюхиным — нужно человека определить к месту. Дедюхин еще молод, урок, преподанный ему на конференции, пойдет на пользу. «Надо его сохранить, — подумал он, сбивая пепел с папиросы. — Можно перебросить, скажем, в другой район. Новые люди, новая обстановка… Споткнулся — встанет, поднимется. Как это говорят: за одного битого двух небитых дают». И обратился к Дедюхину:

— Как спалось, Кирилл Михайлович?

— Лучше спроси не как спалось, а как думалось?

— Понятно… Еще не одну ночку проведешь с открытыми глазами, душой переболеешь. — Потушил папиросу, улыбнулся. — Ну ничего, сильно духом не падай…

— А ты меня не жалей. Не люблю!

— Не в жалости, друг, дело. Надо нам поразмыслить о твоей судьбе. Вот позвоню, буду просить о переброске в другой район…

— Этого делать не надо, — бледнея, решительно заявил Дедюхин. — Не звони и не проси.

— Почему? — Инструктор повел плечами. — А что будешь делать? Подумал ли об этом?

— Да, подумал. Только насчет переброски — не дело это… Тут я упал, тут и поднимусь… Попрошу самую рядовую работу. Найдется у тебя, Андрей Ильич, что-нибудь?

Андрей Ильич еще раз молча пожал Кириллу руку. Они отошли к окну. Отсюда хорошо была видна пойма Егорлыка и тот срезанный водой курган, на котором сидел ночью Кирилл. За Егорлыком расстилалась желтая, тронутая осенью степь. А день стоял яркий, полный тепла и света.

ЧЕТЫРЕ РАИСЫ

Вначале показалось странным: четыре доярки и все Раисы. Потом мне объяснили: когда они родились, то имя это в станице Родниковской было самым ходовым, и поэтому, сколько в тот год появилось на свет девочек, все они были наречены Раисами. В Родниковской также много Таисий, Людмил. В той же станице, например, есть восемь ребят-одногодков — все Валерии.

Учились Раисы в одной школе и были неразлучными подругами. В прошлом году летом вместе приехали на молочную ферму. Бригадир, он же зоотехник, Яков Гордеевич, молчаливый и до крайности угрюмый мужчина лет пятидесяти, был несколько удивлен. Он взял у подруг аттестаты зрелости и письменное отношение из правления, надел очки, читал молча, сопел простуженным носом. Затем, не сказав ни слова, отвел будущих доярок в небольшую, в одно окно, комнату. Четыре кровати с помятыми матрацами стояли в ряд.

— Ферма наша от станицы далековато, — сказал Яков Гордеевич скучным голосом, — так что домой, к матерям, не нахо́дитесь. — Почесал затылок, еще раз посмотрел на аттестаты. — Стало быть, пожелали заиметь трудовой стаж? Это можно. И стажируем по части доения, и можем замуж повыдавать… Скрывать не буду, с женихами у нас плоховато. Живем на отдалении, житуха, чего греха таить, скучнейшая, и через ту причину молодцеватые парни сюда не залетают. Расчету нету.

— Не беда! Проживем и без женихов.

— И скучать не будем, мы веселые.

— Хорошо, ежели так. Веселость — дело стоящее, — одобрил Яков Гордеевич зевая. — А скажите, девчата, как я буду вас различать? И зачем вы все Раисы?

— Мы, дядя, разные… Присмотритесь.

— Я не в том понимании. Одну, к примеру, окликну, а все примчитесь.

— Вы кличьте нас по фамилии.

Три Раисы молчали. За всех отвечала четвертая — Раиса Новикова, девушка, видать, самая бойкая на язык. Смуглолицая, похожая на цыганку, она говорила смело, с усмешкой. Ее подружка, Раиса Шумейко, в сереньком платье, перетянутом лаковым поясом, готова была рассмеяться. На груди у нее русая коса в руку толщиной. По серым, искрящимся от избытка беспричинной радости глазам видно, как ей трудно удержать смех. Раиса Подгорная, курносая толстушка, не слушала бригадира и по-хозяйски осматривала кровати и матрацы. Раиса Одинцова, с тонкими чертами лица и красивыми, разлатыми бровями, грустно смотрела в окно, на нескончаемо тянувшуюся серую, поросшую терновником ложбину.

— И еще хочу предупредить, девчата, — все тем же скучным голосом говорил Яков Гордеевич. — Доение — труд нехитрый, но тяжелый. От него кости болят и пальцы пухнут. Попервах, может, придется и всплакнуть… Так как? Сдюжите, красавицы?

Раисы молчали.

Верно, первые дни девушкам с непривычки было тяжело. Ломило поясницу, болели руки от кистей до плеч, опухали и плохо сгибались пальцы. Но Раисы не сдавались, не жаловались. Новому делу обучались так же настойчиво, старательно, как и грамоте в школе. Через две недели умели «сразу, в один миг» засыпать и быстро, точно по тревоге, вскакивать с постели в три часа ночи. В этот час начиналась первая дойка. В коровнике Раисы появлялись первыми. К зиме, когда ложбину занесло сугробами, Раисы и кормление коров и дойку освоили так, что не уступали пожилым, опытным дояркам.

— Молодцеватые попались мне девчата, — хвалился Яков Гордеевич. — Старательная у них жилка. Толк будет. Только боязно, — заимеют стаж и через год-другой разлетятся, как те птицы, что торопятся в теплые края. А жалко будет с ними расставаться.

Радовало бригадира не только трудолюбие девушек. Четыре Раисы нарушили однообразную, с годами установившуюся тишину, принесли на ферму веселье, смех. Якову Гордеевичу, человеку пожилому и по натуре мрачному, нравилось слушать чистые девичьи голоса. Как только смеркалось, песня возникала неожиданно, и тогда жизнь на ферме казалась необыкновенно хорошей.

Перед Новым годом певунья Раиса Новикова организовала хор. Спевки проводились в общежитии у Раис. Пели доярки и два скотника — басы. Однажды и Яков Гордеевич, все время молча сидевший у порога, затянул «Ой, у лузи…» Все, кто знал бригадира, были удивлены: и подумать нельзя было, что у него такой приятный баритон.

Известно, что девичьи голоса от парней не укроешь. И случилось так, что из комнаты Раис песня полетела на хутор Закубанский и в Родниковскую. По субботам и воскресеньям заснеженную ложбину стали навещать гости — то хуторская молодежь, то трактористы из Родниковской с гармонистом Мишкой.

— Ну, вот и женишки поналетели, как пчелы на мед, — как-то сказал мне Яков Гордеевич. — Черт их знает, этих парубков, или они нюхом чуют, где имеются такие славные невесты… Еще, чего доброго, позасватают и увезут наших Раис. Раньше, помню, на ферму никто и дороги не знал, а особенно вечером и в такую стужу, а ныне у нас гульбища, как в клубе. И кто тут причиной? Раисы…

Молодежь не унималась до полуночи. В небольшой комнате было тесно и душно. Дверь в сенцы открыта — пар клубами. У Мишки-гармониста румянец на щеках. Ему жарко. Он играет и улыбается Раисам. Вы думаете, всем? Нет, только одной — Раисе Шумейко. Девушка это понимает и оттого без устали хохочет. Когда же Мишка заиграл «страдание» и склонил к мехам голову так, что кубанка с малиновым верхом сползла ему на лоб, Раиса Шумейко пошла танцевать. За ней пошли подруги, их сменили парни, и земляной пол загудел под каблуками. У Якова Гордеевича улыбка на лице — впервые за столько лет! Тут он или вспомнил свою молодость, или поддался общему веселью, только вдруг топнул ногой, вступил в круг и начал выделывать такие коленца, что все захлопали в ладоши.

— Молодые люди! — крикнул он, с трудом переводя дыхание. — На этом и пошабашим! Веселость — штука заманчивая, она и меня заманила на танец, а только пора уже спать. Скоро у нас начнутся утренние дойки, а доярки еще и не прилегли. Так что расходитесь, а завтра — воскресенье, милости просим до нас.

В будни ни хуторские, ни трактористы не приходили. По вечерам, управившись с делами в коровнике, Раисы садились за книги. В комнате в эти часы было тихо-тихо. Поздно ночью Яков Гордеевич, выходя во двор «до ветру», замечал свет в окне у Раис. Сердито бурчал, потом брал шапку, натягивал на плечи полушубок и шел через двор.

— Ну, дочки, почему не спите? — спрашивал, стоя у порога. — Для того и ночь, чтобы спать.

За подруг отвечала Раиса Новикова.

— Повторяем то, что в школе проходили.

— Знать, уму-разуму набираетесь?

— Готовимся, Яков Гордеевич, в институт.

— А ферма? Покинете?

— Есть такая думка.

— Или вам у нас плохо жить?

— Хорошо, но учиться охота.

— Может, по скотоводству пойдете?

— Еще не знаем.

— А я зоотехнику изучил более всего практически, — похвалился он. — В мои годы учиться было трудно. Книжки читал и… практически… Вот из вас какая пришла ко мне на смену?

— Там, Яков Гордеевич, видно будет… Надо не забыть то, что знали.

— Ну, что ж, это хорошо, — согласился бригадир. — Люди вы молодые, вам надо учиться. Только нельзя так, всю ночь. Вот и я поднялся из-за вас — беспокоюсь. Так что, девчата, тушите лампу и ложитесь спать. Скоро начнем дойку. Будете возле коров клевать носом.

Утром, придя с холода, садился на низенький стульчик возле горящей плиты, грел руки, курил:

— Веришь, все больше удивляют меня эти Раисы! Подумать только — без сна живут. То танцуют до рассвета, то полуночничают с книжками. Беда! Вчера я к ним заходил, отлучал от книжек. Будто и лампу погасили, послушались, а через часок поглядел — сочится свет, только окно для хитрости одеялом завесили. Маскировка, что тут скажешь! И так каждую ночь… И ты знаешь, куда они устремились? В институт! Только посмотрю в полночь — горит лампа. Трудятся. И откуда столько сил, вот что удивляет! Я теперь к ним не буду заходить. Пусть бессонничают.

Потом пришли теплые дни, легли туманы. Косматые, серые. Незаметно почернели и сгинули сугробы. Дождь смыл зимнюю грязь, и вся ложбина, умытая и помолодевшая, зазеленела под теплым солнцем. Вышли на траву коровы. На солнцепеке резвились телята.

Однажды звездным майским вечером ферма получила переходящее знамя за высокий надой молока. После торжественного собрания была показана одноактная пьеса — затея все той же Раисы Новиковой. Пьеса называлась «Расставанье». В ней рассказывалось о том, как мать провожала в институт двух дочерей. Сцена была сооружена на грузовике. Роли исполняли: две Раисы — Новикова и Шумейко — дочери; пожилая доярка Позднякова — мать; два тракториста — женихи.

Народу было много: пришел весь Закубанский хутор, трактористы, гости из Родниковской. Да и как же не прийти! На ферме спектакль! Такого зрелища тут не бывало… Все остались довольны, аплодировали артистам. Только один Яков Гордеевич был грустен.

— Не только веселые эти Раисы, а и хитрые, — сказал он, когда кончился спектакль и двор фермы опустел. — Ведь о себе состроили представление. Думают, что люди дураки, ничего не разбирают. А тут и разбираться нечего — сами себя показали. Посуди сам: и те девчата помчались в институт, и наши Раисы туда рвутся. У тех имелись налицо женихи, и у наших есть они. Да я сам видал, как все четыре Раисы пошли с трактористами в поле. Гармонист с той, что с косой… Шумейковой. Обнял, как свою, и увел… Вот только всем им вместе матерью буду я — погорюю не хуже любой мамаши. Да и как не горевать? Привык к ним. Да и то сказать, скучно будет у нас без Раис. А то, что они не уживутся на ферме и улетят, — факт! Жалко, а только что поделаешь, кому пожалуешься? Некому…

Осенью провожали в Краснодар Раису Подгорную и Раису Одинцову — уезжали в медицинский институт. Четыре Раисы обнялись и расплакались. Яков Гордеевич тоже смахнул рукавом набежавшую слезу и ушел к себе в конторку.

Умчался грузовик, и на дороге улеглась пыль. Раиса Новикова проводила грустным взглядом подруг, вошла в конторку.

— Яков Гордеевич, — сказала она, — надо нам на этой неделе пустить в дело автодойку. Заждались доярки.

— Это мы сделаем, — ответил бригадир. — Меня зараз интересует другое. Улетели две подружки… А как же вы с Шумейковой?

— У нас еще стажа маловато. — Новикова щурила карие заплаканные глаза, улыбаясь. — Я о себе могу сказать: буду заочно учиться на зоотехника. Одобряете, Яков Гордеевич?

— Вот это ты молодчина!

Яков Гордеевич хотел сказать, что он не только одобряет, но и радуется и что именно ей, Раисе Новиковой, со временем передаст ферму. Помешала Раиса Шумейко. Она робко переступила порог и остановилась. Опустила голову, сказала:

— Яков Гордеевич, на автодойке нам потребуется моторист?

— А что? — удивился бригадир. — Не ты ли возьмешься за это дело?

— Зачем же я? Миша просится… Помните, тот, что приходил к нам с баяном.

— Помню, как же! Пусть бы сам и пришел.

— Стесняется… Меня просил разузнать.

— Ты-то ему кто? — У бригадира повеселели глаза, и он улыбнулся. — Или сродственница?

— Ой, Яков Гордеевич, что вы! — Шумейко закрыла ладонями пылающие щеки. — И такое спрашиваете… Будто ничего и не знаете.

— Рая, и чего ты тушуешься? — вмешалась в разговор Новикова. — Боишься, так я за тебя правду скажу. Яков Гордеевич, тот баянист — ее жених… Ну вот Рая о нем и печалится. Хотят с Мишей быть вместе…