Лошадка красненькая

– Отпусти, – вторил ему Колударов. – Видать, такая у Васьки судьба. Не успел выйти, как идти опять.

– В этот раз на каторгу его упеку, – пообещал Крутилин. – Потому что совести у Васьки нет. Последнее отымает. Да у кого? У умирающего ребенка!

– Молодой потому что, аще без понятий, – согласился Минай.

– Отодвинь сундук и вели выходить.

Васек, пошатываясь из сторону в сторону, вылез, спьяну полез к Крутилину целоваться. Его отец сел на сундук и обхватил голову руками. Старуха принялась собирать сыночка в казенный дом. Тот, глупо улыбаясь, пытался ее успокоить:

– Не волнуйтесь, маманя, не впервой. Примут как родного.

Яблочков обыскал негодяя. Из похищенных шести рублей остался один.

Крутилин вытащил из бумажника червонец с полтинником и протянул Яблочкову:

– Я с агентами доставлю арестованного, а ты езжай на Староневский. Лавку Тышова знаешь?

– Где игрушки?

– Ага! Купишь там машинку швейную и лошадку красненькую…

– Парнокопытное Никите Ивановичу предназначено? – предположил Арсений Иванович.

– Как ты догадлив! Лошадку отвезешь на Кирочную. Только поаккуратней, чтоб Никитушка не увидел. А машинку доставишь в сыскное, вечерком Петрунькину занесем.

Младший Колударов усмехнулся:

– Поцарапать ее не забудь. Фраерок траченую хотел.

Крутилин не сдержался, врезал так, что Васька упал.

Вечером опять бумаги, опять посетители. Последним вошел старик Колударов.

– Чего тебе?

– Хошь на колени встану?

– Что я тебе, икона? Говори, зачем пришел. Только быстрей.

– Отпусти Васечку. Клянусь, больше о нем не услышишь.

– В монахи пострижешь?

– В монастыре Васечке делать нечего, плохо у него с послушанием. Строго-настрого ему запретил шалить до отъезда. А Василию хоть плюй в глаза, все божья роса. Послал вчера за лекарством, а он решил деньжат срубить по легкой… Из-за чертовых шести рублей теперь мать угробит. Не поедет она без него.

– Куда не поедет?

– В Крым. Дохтора говорят, только там Фекла поправится. Отпусти Ваську, Иван Дмитриевич. А я твоему терпиле тиснутые алтушки возмещу. И сверху подкину. А тебе барашка зашлю…

– Еще слово, рядом с Васькой посажу…

– Черствый ты человек, Иван Дмитриевич. А ведь и у тебя сынок подрастает, – сказал в сердцах Колударов, выходя из кабинета.

Коллежский регистратор Петрунькин тоже попытался плюхнуться на колени, но и ему Крутилин сделать этого не позволил. А уходя, сунул несчастному червонец, чтобы с долгами рассчитался – судя по обстановке в полуподвале, заложил он все, что только мог.

– Нет, не приму. Вы небось жизнью из-за меня рисковали. Это я вас должен благодарить…

– Не от меня деньги, – соврал Иван Дмитриевич. – От юнца без мизинца. Как услышал про вашу дочь, стыдно стало, попросил передать…

– Вы вернули мне веру в человечество, Иван Дмитриевич, – обрадовался Петрунькин, принимая красненькую. – До вчерашнего вечера был уверен, что все на свете люди добры и совестливы. И только ужасные обстоятельства толкают некоторых из них на преступления. Однако, пережив ограбление, озлобился и засомневался. Теперь понимаю, что был не прав…

Крутилину очень хотелось возразить. Мол, а ваши обстоятельства разве не ужасны? Почему тогда сами не промышляете на большой дороге? Однако сдержал себя.

Петрунькин нагнал сыскарей на улице:

– Извините. Вынужден червонец вернуть. Принять его не могу. Вдруг заработан нечестно? Вдруг у такого же бедолаги стащили?

– И где мне этого бедолагу искать? А вам, вернее, вашей Глашеньке, червонец пригодится…

– Восхищаюсь я вами, Иван Дмитриевич, – признался Яблочков в трактире, куда они с Крутилиным зашли после визита к Петрунькину.

– Тебе не восхищаться, учиться надо, пример брать. Чтобы, когда кресло мое займешь, не загордился, сострадание к людям не потерял. Ну, давай, за здоровье Глашеньки!

Домой на Кирочную Иван Дмитриевич приехал поздно, Никитушка уже спал. Перед Всенощной, как и положено, подкрепились кутьей с взваром. Надели валенки, шубы, шапки – и в церковь. Из-за газовых фонарей звезд на небе было не видать, но все равно на душе царил праздник.

Вернулись под утро, усталые, Иван Дмитриевич разговелся, графинчик водочки выкушал, да и Прасковья Матвеевна от рюмочки не отказалась.

– Ну что, спать? – предложил захмелевший Крутилин.

– Сперва давай свечки на елке зажжем и подарки разложим. Вдруг Никитушка раньше нас проснется?

Вчера, пока отпрыск с нянькой катались на горке, дворник внес в квартиру двухсаженную ель и установил ее в гостиной на крестовину. Прасковья Матвеевна украсила ее конфектами, орешками и игрушками. Перед приходом Никитушки дверь в гостиную закрыла на ключ, и как ни крутился сынок у замочной скважины, увидеть ель не смог.

Иван Дмитриевич аккуратно, чтоб, не дай бог, не устроить пожар, зажег свечи. Супруга принялась раскладывать на столике подарки:

– Няньке отрез на платье, дочке ее тряпичную куклу. Дворника пятеркой поздравишь, его детям купила лото. Кухарке тоже отрез, а ее сынку игрушечный вагончик конной дороги.

– Ух ты! – восхитился Крутилин.

Детство начальника сыскной было тяжелым и голодным, да и подобных игрушек в его времена не делали, деревянных солдатиков за счастье почитал. Поэтому обожал играть с сыном. Особенно в пожарную команду – Никитушка на каланче поднимал флаги, Крутилин трубил в дудку, по этому сигналу из ворот выезжал брандмейстер, за ним бочка с водой, а следом на телеге команда бравых пожарных.

– А лошадка где? – уточнил Иван Дмитриевич.

– На кухне спрятана. Яблочков твой явился, когда Никитушка уже с прогулки пришел. Не стала я гостиную отпирать, чтобы раньше времени не просочился. За печкой лошадка, сходи, принеси.

Однако за печкой Иван Дмитриевич обнаружил лишь поварский нож, бесследно исчезнувший с полгода назад. Весь дом тогда обыскали, а вот, оказывается, где прятался.

– Не может быть, – воскликнула Прасковья Матвеевна, когда Крутилин вернулся с пустыми руками. – Сама за печь прятала.

Иван Дмитриевич сходил с супругой, чтоб та убедилась.

– После Яблочкова кто-нибудь приходил? – спросил он Прасковью Дмитриевну.

– Трубочист.

– Ну-ка опиши его…

– Обычный старичок. Сказал, что наш трубочист пневмонию подхватил, а он вместо него…

– На кухню заходил?

– А как же.

Крутилин в исступлении бил ногами в дверь. Потому едва не упал, когда ее открыли. Отодвинув Феклу, Иван Дмитриевич, с револьвером в руке, прыжком проскочил через сени и ворвался в светлицу. Но там лишь полная луна из окошка тускло освещала пустой стол, да теплилась в красном углу лампадка.

– Где? – накинулся Крутилин на хозяйку, которая вошла за ним.

– Кто? Васечка? Неужто сбежал?

– Минай где? Говори, сволочь. – Начальник сыскной замахнулся на Феклу.

– Сына забрал, теперь за мужем явился? Меня заместо их арестуй, все одно помирать.

– Было бы за что, непременно. Но твои грехи давно не подсудны.

Фекла в юности промышляла проституцией, не брезговала и карманы у подгулявших клиентов почистить. Однако, когда сошлась с Колударовым, промысел свой забросила.

– Миная-то за что? Еле на ногах стоит…

– То-то я смотрю, его дома нет. Говори где, иначе твоему Ваське колени прострелю.

– У зятя с дочкой празднует.

– Адрес?

– Провожу, сам не найдешь.

Старуха оделась, они вместе поехали в Полюстрово.

Свет в избе не горел, однако тарабанить в дверь Фекла не позволила, «внуков разбудишь», постучала замысловатым сигналом, ей сразу открыли. Иван Дмитриевич вошел, получил подсечку и оказался на полу. Руку, в которой сжимал револьвер, придавили сапогом, выстрелить не удалось.

Диспозиция была отвратительной: сверху восседал зять Колударова Пахом, здоровенный детина с запахом чеснока изо рта, Минай расположился на лавке, направив на сыщика его же револьвер, дочка Колударовых Еликонида отпаивала чаем заходившуюся кашлем мать.

– Крутилина извозчик дожидается, – сообщила Фекла, когда приступ ее отпустил. – Надо бы и его в дом, вместе их порешить…

Крутилин, даром, что в шубе, похолодел:

– Минай, ты же не гайменник…

– Всякое случалось, Иван Дмитриевич, – загадочно произнес Колударов.

– Апостолу Петру от меня поклон, – прошипела Крутилину Фекла. – Скажи, что и сама вскорости пожалую.

Иван Дмитриевич материл себя, как извозчик кобылу. Как глупо он попался! А все потому, что графинчик употребил, пьяному, как известно, море по колено. Трезвым бы в разбойничье логово он в одиночку не полез.

Как же ему остаться в живых?

– Минай, погоди, я ведь по делу пришел, – произнес Крутилин, глядя в ствол собственного револьвера.

– Ага, по делу, арестовать хотел, – встряла Фекла.

– Помолчи, – цыкнул на нее муж. – Говори, Иван Дмитриевич.

– Твоя взяла, Минай. Отдашь лошадку – отпущу Ваську.

– Какую лошадку? – взвилась Фекла.

– Пьян он, мамаша, – пояснил Пахом. – Несет как от матроса.

– Себя понюхай, – огрызнулся Крутилин.

– А ну, цыц, – оборвал всех старик Колударов и уточнил у сыщика. – И когда отпустишь?

– В полдень будет здесь.

– А лошадку, значит, сейчас хочешь получить?

– Так Никитушка проснется, а под елкой пусто… Как у тебя руки-то не отсохли? У дитя игрушку украсть!

– По-твоему, Рождество лишь для твоего сынка? А мой пущай в вонючей камере клопов гоняет?

– Твой сын – грабитель.

– А твой кем станет, когда вырастет? Особливо, ежели без батьки придется расти? – Старик взвел курок.

– Ты чего, Минай? – опешил Крутилин.

– Стреляйте, папаша, – поддержала отца Еликонида. – Васька нам ни к чему, одни от него неприятности…

– Ах ты, кошка драная, – схватилась за кочергу Фекла.