Байки доктора Данилова 2

Дело было так. Повод к вызову — женщина, 35 лет, плохо с сердцем. Налицо типичная картина алкогольного отравления. Пациентка была в сознании, но соображала плоховато, поэтому приехавший на вызов доктор Иванов-Петровский был вынужден взять инициативу в свои руки.

— Тащи емкость, Гена! — велел он фельдшеру, а сам надел перчатки, подсел к отравившейся на кровать, уложил ее животом к себе на колени и когда Гена подставил помойное ведро (другой емкости в квартире не нашлось), сунул пациентке в рот два пальца для того, чтобы вызвать рвотный рефлекс. Если пациент в сознании, то лучше опорожнить желудок перед промыванием, это аксиома.

Муж пациентки был настолько же одурманен алкоголем, как и она. Но факт «насилия над любимой женой» запомнил. И кучку мусора, который Гена вытряхнул из ведра на пол (ну не в раковину же было ведро опорожнять!), тоже запомнил. И написал жалобу. На имя главного врача станции скорой помощи города Москвы.

Старший врач подстанции, которому жалобу спустили для разбора, никакого криминала в действиях бригады не усмотрел. Все сделано, как должно быть в подобной ситуации. Желудок нужно было освободить как можно скорее? Нужно! Лучше в ведро, чем прямо на ковер? Разумеется! Ну и так далее. Вердикт старшего врача, одобренный заведующей подстанцией, был прям, как железная дорога Москва — Санкт-Петербург. Действия бригады признаны верными, а жалоба — необоснованной. Точка!

А главным кадровиком московской «скорой» тогда был некто Сестричкин, «человек с особенностями характера», как говорил один из бывших главных врачей по фамилии Эльгис. Любое оправдание сотрудника, на которого пожаловались, было Сестричкину как нож острый в ягодичную мышцу. Если начать всех оправдывать, то скоро никакой дисциплины не останется, считал этот великий человек. Не удовлетворившись разбирательством старшего врача подстанции, Сестричкин устроил повторный разбор жалобы. Комиссионный, под своим чутким и нежным руководством.

— Вы должны были объяснить, для чего вы производите эту манипуляцию и произвести ее уважительно! — орал он на Сидорова (тихо разговаривать с подчиненными Сестричкин не любил, точно так же, как избегал орать на начальство). — Вы должны были сначала получить согласие пациентки, чтобы ваши действия не выглядели бы как изнасилование!

— Я пытался, — отвечал Иванов-Петровский. — Но она меня не понимала. Слишком много выпила. Пришлось действовать самостоятельно, на свой страх и риск…

— Странно у вас получается! — горячился Сестричкин. — С одной стороны пациентка была в сознании и потому вы вызвали у нее искусственную рвоту. С другой — она вас не понимала. Может, она все-таки была без сознания?

— Читайте карту, я там все подробно описал. И статус, и анамнез, и сколько она выпила по ее собственному признанию, — поняв, что дело пахнет керосином, Иванов-Петровский ушел в глухую оборону, а карту вызова он заполнил идеально, не придерешься.

— Так в сознании она была, или без сознания?

— Читайте карту…

Поняв, что выбить из Иванова-Петровского признание в провоцировании рвотного рефлекса у «бессознательной» пациентки (какой дурак стал бы это делать?) не удастся, Сестричкин решил зайти с другого боку. Он был не из тех, кто быстро сдается. Кремень, а не просто мужик!

— А что с мужем пациентки? — спросил он, по-ленински прищурившись. — Вот вы говорите, что он тоже не понимал ваши вопросы, например — не смог сказать, есть ли дома тазик. А почему вы его не осмотрели?

— Да потому что он не предъявлял жалоб! — ответил Иванов-Петровский. — И вообще выглядел здоровым, хоть и был пьян.

— Откуда вам знать, пьян он был или нет, если вы его не осматривали? — парировал Сестричкин. — То, что человек ведет себя неадекватно, не означает, что он пьян. Может, у него случился инсульт? Может, обострилась шизофрения? Как вы, врач, могли пройти мимо, не осмотрев человека, который возможно нуждался в вашей помощи? Да еще во время работы, при исполнении… Да врач даже в нерабочее время не имеет права проходить мимо, когда что-то не так! Вы же КЛЯТВУ давали…

По части пафоса и красивых речей Сестричкину не было равных. Оба МХАТ-а плакали по такому знатному кадру горькими слезами.

— Не имею, — внезапно согласился Иванов-Петровский. — Тут вы правы. Опять же — клятву давал, то есть — присягу. Поэтому хочу прямо сейчас вас осмотреть. Уж больно неадекватно вы себя ведете, Володя Валерьевич. Полчаса уже несете какую-то пургу. Вдруг у вас инсульт? Или это — обострение шизофрении? Расскажите, пожалуйста, как все началось?

Минут десять, если не больше, Сестричкин истерил, топая ногами и брызгая слюной. Иванов-Петровский спокойно наблюдал за происходящим и время от времени понимающе подмигивал двум другим членам комиссии — ну видите же, совсем не в себе человек. Закончив свою «арию», Сестричкин сказал:

— Завтра в десять придете за трудовой книжкой!

— На вашей могиле будут хорошо расти цветы, — ответил Иванов-Петровский.

— Почему вдруг? — опешил Сестричкин, ожидавший чего-то нехорошего, но никак не этого.

— Потому что в удобрениях недостатка не будет, — объяснил Иванов-Петровский.

Назавтра Иванов-Петровский увидел в трудовой книжке запись об увольнении по инициативе администрации. Он пошел с книжкой к главному врачу и вкратце объяснил незаконность подобного увольнения и свое желание оспаривать его в судебном порядке. По одной такой необоснованной жалобе увольнять? Ай, не смешите! Сестричкину нахамил? В чем?! Где?! Когда?! Он сам требовал обращать внимание на всех неадекватных. Может, у человека инсульт? Или обострение шизофрении?

Запись изменили на увольнение по собственному желанию. Однако Сестричкин поклялся своей честью (нашел же, чем клясться, бедолага!), что Сидоров в Москве и Подмосковье не сможет никуда устроиться даже санитаром.

И напакостил ведь, сучий потрох. Когда Сидоров пришел устраиваться на ведомственную «скорую» МВД, его там встретили с распростертыми объятьями. «Завтра же приходите оформляться, а послезавтра — на дежурство, у нас народу не хватает», сказала начальница. А назавтра глазки в пол и «извините, все ставки заняты, ошибочка вышла». Ясно же, какая это «ошибочка». Позвонили Сестричкину, а тот навел шороху…

Помыкавшись с месяц, Иванов-Петровский устроился врачом в приемное отделение крупной скоропомощной больницы. Там с кадрами было настолько плохо, что брали всех подряд, лишь бы диплом врачебный был. Спустя год Иванова-Петровского назначили исполняющим обязанности заведующего отделением, а еще через полгода приставку «исполняющий обязанности» убрали… Сейчас он работает заместителем главного врача по медицинской части. Такие вот дела.

Как растут цветы на могиле Сестричкина я не знаю, не было случая проверить. Да и желания, признаться, тоже не было. Но хочется верить, что растут они хорошо, цветут по весне буйным цветом. Всегда же хочется верить в лучшее…

Сублимация или любовь творит чудеса

Фельдшер Авдеева была сильно и безнадежно влюблена в доктора Сабанова, у которого был роман-любовь с диспетчером Козоровицкой. Крутили они этот роман в квартире Авдеевой, которая два раза в неделю отдавала им ключи, а сама ночевала на подстанции, благо та находилась рядом.

— Какого хрена, Лена? — интересовались близкие подруги, посвященные в сердечные тайны Авдеевой. — Как ты можешь своими руками… То есть — чтоб в твоей квартире… Ну вообще!

— А может мне приятно, что он хоть так в моей постели бывает… — отвечала Авдеева. Прозвище у нее было «Мать Тереза». Ехидный водитель Дулов добавлял: «…два зуба, четыре протеза».

Торговец органами

— Вот плюну на все и уйду органами торговать! — кричал на всю подстанцию доктор Кочергин в ответ на каждую начальственную нахлобучку.

Несведущие новички ужасались… На самом деле Кочергин грозился уйти в помощники к тестю, торговавшему мясом и птицей аж на четырех московских рынках. Но об этом знали только посвященные.

— А у тестя он будет орать: «уйду людей мучить», — говорила старший фельдшер Федотова, ненавидевшая Кочергина по глубоким личным мотивам (когда-то она упустила шанс из Федотовой стать Кочергиной).

С наступающим!

28 апреля считается днем рождения службы скорой медицинской помощи в России и профессиональным праздником — Днем работников скорой медицинской помощи.

На Энской столичной подстанции работал фельдшер Боря Сорокин. И был у Бори пунктик (а кто из нас не без греха?) — он не мог покупать сахар. Вот не мог отдавать за этот прозаический продукт свои кровные гроши, как заработанные, так и вымогнутые на вызовах. Но при этом Боря любил сладкий чай, чтоб не меньше трех ложечек с верхом на стакан.

Вообще-то на «скорой» народ простой и душевный. Другие там не особо приживаются. Забыл, к примеру, человек дома паек, так народ его в складчину поддержит — не голодать же на дежурстве. Жена фордыбачит — так найдется, кому утешить. Муж объелся груш и не оказывает внимания — кто-то из коллег заполнит пустоту в душе. Но при всей простоте нравов есть одно строгое табу — чужого без спросу брать нельзя. Даже если хозяин сахара на вызове, а тебе приспичило выпить чаю, нельзя отсыпать сахарку и потом в этом признаться. Сначала спроси, а пока не спросил то этого сахара или чего-то другого для тебя не существует. Надо сказать, что подобная строгость оправдана, поскольку есть грани, через которые нельзя переступать, ибо обратного пути не будет.

Боря не только внаглую брал чужой сахар, доверчиво оставленный на кухонном столе, он еще мог и чужой шкафчик скрепкой отмыкнуть для того, чтобы отсыпать грамм двести себе в пакетик и унести домой. А что делать, если дома нет сахара? Покупать? Ой, не смешите, а то я просыплю… Когда Борю стыдили, он отвечал: «Ну как же вам не стыдно из-за трех ложек сахара кипиш поднимать?». И смотрел при этом ясным ленинским взглядом с характерным прищуром. У народа опускались руки. Ну не бить же его, козла этакого, за три ложечки сахара и даже за десять.

Сильнее всего бесцеремонная Борина простота бесила доктора Абашидзе.

— Нет, я не жлоб! — горячился Абашидзе, стуча волосатым кулаком в широченную грудь. — Мне сахара не жалко! Что такое сахар? Пустяк! Но мне неприятно, что этот паразит залезает ко мне в шкафчик как в свой собственный марани![4] И даже «извини-спасибо» не говорит, как будто я обязан его сахаром снабжать!

Однажды потомок суровых аджарских князей решил отомстить Боре и придумал страшную месть перед которой блекли все деяния графа Монте-Кристо. Сахар, как известно, белый, кристаллический и имеет выраженный сладкий вкус. Много чего к нему можно подмешать так, чтобы примеси остались незамеченными. Абашидзе и подмешал. И оставил баночку с сахаром на кухонном столе, вроде бы забыл убрать в шкафчик перед отбытием на вызов.

Разумеется, никого он в свой план посвящать не стал. Знают двое — знает свинья, да и вообще кроме Сорокина никто на подстанции чужого без спросу не ополовинивал. Абашидзе уехал на вызов со спокойной душой, твердо зная, что месть его будет адресной. Невинный не пострадает.

А вот теперь давайте оставим Абашидзе в покое и поговорим про диспетчера Любу Сиротину. У Любы был сахарный диабет второго типа. Как она сама считала, развившийся на нервной почве. И в тот самый день Люба забыла пообедать, потому что дежурство выдалось крайне беспокойным, настоящая запарка была.

При этом таблетки свои, стимулирующие выработку инсулина, Люба выпить не забыла, забыла только поесть. И вспомнила об этом только тогда, когда ее «повело». Резко рухнула концентрация глюкозы в крови — выработку инсулина простимулировала, а обеспечить организм глюкозой, то есть — пообедать, не удосужилась. Нужно было срочно съесть немного сахара, иначе — кранты.

Своего сахара у Любы, разумеется, не было. На хрена диабетику сахар? Но на кухонном столе очень удачно нашлась баночка, забытая доктором Абашидзе. В обычных условиях Люба никогда не взяла бы чужого сахара без ведома владельца. Но сейчас был исключительный случай, а в исключительных случаях можно поступиться некоторыми принципами. Люба съела пару столовых ложек и сразу же почувствовала себя лучше.

Но вышло по Гайдару (тому, который Аркадий) — и все бы хорошо, да что-то нехорошо. Спустя некоторое время Люба ощутила сильный двойной позыв, да такой, что еле успела добежать до туалета…

Живот крутило, мочевой пузырь сокращался примерно столь же часто, как и сердце, а посадить на свое диспетчерское место было некого — заведующая уехала на Центр, старший фельдшер болела, а другой старший фельдшер, который по аптеке, уехал вместе с заведующей. И все бригады были в разгоне. На подстанции, кроме Любы, были только охранник Вова и кастелянша Марьванна. Вова — тупой, как пробка и не может оставить пост у входа. Марьванна — пьяная после традиционного обеденного возлияния. Вот и пришлось Любе выкручиваться самой — бегать между туалетом и диспетчерской, где попеременно звонили телефоны и «свистела» рация.

Во время одного ответственного разговора с Центром, который никак не удавалось завершить, с Любой прямо в диспетчерской случился конфуз. Двойной. Но она не бросила трубку, а довела разговор до конца и сразу же после того начала передавать вызов бригаде… В этот момент и в таком неприглядном виде ее застала вернувшаяся на подстанцию бригада…

Вы думаете, что после этого Боря Сорокин перестал брать чужой сахар? Отнюдь. Но в шкафчик к Абашидзе он больше не залезал. И то хлеб.

…Удаколог

— Я не кардиолог! — говорил пациентам доктор Беляев, входя в противоречие с табличкой, висящей на двери его кабинета. — Я — аритмолог!

Пациенты строем шли жаловаться главному врачу и его замам. Почему у в кабинете кардиолога аритмолог какой-то сидит? Наведите порядок.

— Ну зачем же вы снова?! — стенала заместитель главного врача по лечебной части. — Ну сколько же можно…удаколога из себя строить?!

— Я не…удаколог, а кардиолог! — обиженно возражал Беляев. — Если забыли, то сверьтесь с приказом о приеме на работу.

Супчик

— Эх, сейчас бы супчику горяченького да с потрошками! — говорил на вызовах доктор Рахманов и тут же добавлял. — Да вот беда, некогда нам рассиживаться…

Народ сочувственно совал Рахманову деньги.

Заклинание работало безупречно.

Склонная к мистицизму фельдшер Паршина считала, что Рахманову покровительствует харизматичный дух Высоцкого.

Упертая личность

Когда доктор Макаров возвращался на подстанцию со свежими следами побоев на нордической физиономии, коллеги ухмылялись и спрашивали:

— Опять констатировал?

— Угу, — мычал Макаров. — Очередные сволочи…

Всем скоропомощникам приходится констатировать смерть. У этой процедуры есть определенные правила (Гугл вам в помощь). Но у Макарова был свой метод — он облизывал подушечку большого пальца, прижимал ее к глазу покойника и говорил:

— Все!

Почему-то такой ритуал почти всегда не нравился родственникам покойного. Культурные писали жалобы, некультурные отвешивали тумаков, но Макаров привычке не изменял.

Фашист

Отец доктора Журкина был заместителем главного врача крупной московской больницы и очень уважаемой личностью в медицинских кругах. Поэтому после окончания ординатуры по терапии перед Журкиным были открыты все пути — его хотели оставить на кафедре в должности старшего лаборанта и наперебой звали в разные отделения отцовской больницы, начиная с приемного и заканчивая реанимационным. Но Журкин решил поработать год на «скорой». Так и объяснил отцу — хочу, мол, набраться ценного опыта работы в экстремальных условиях, когда можно надеяться только на себя. Поскольку сын не соглашался с доводами отца, отец был вынужден согласиться с выбором сына.

Когда скоропомощной год подходил к концу, Журкин-старший скоропостижно скончался. Все гостеприимно распахнутые двери тут же захлопнулись и Журкин остался работать на «скорой». Он сильно переживал по поводу того, как его «прокатили» с работой на кафедре и в больнице. Переживания привели к серьезным изменениям в психике. Добрый рубаха-парень превратился в агрессивного мизантропа, который ненавидел стационарных и поликлинических врачей, а уж кафедральным сотрудникам был готов печень выгрызть. В понимании Журкина настоящие врачи были только на «скорой» поэтому-то он здесь и работал, а не потому что его никуда больше не брали.

Сдавая пациентов в стационары, Журкин вел себя так, что больничный персонал ему слово поперек боялся сказать. Мог запросто обложить семиэтажным матом, мог констатировать умственную неполноценность или, скажем, проехаться по национальности. В борьбе все средства хороши, не так ли?

— Да вы не доктор, а фашист! — сказала однажды рыдающая врач приемного покоя, которой Журкин доходчиво объяснил, что с ее куриными мозгами сподручнее улицы мести, нежели чужое место в больнице занимать.

Прозвище прилипло сразу же. Сам Журкин на него не обижался — Фашист, так Фашист. Понимайте, с кем имеете дело, проникайтесь и трепещите.

Однажды один больничный реаниматолог рискнул поспорить с Журкиным и даже отказался принимать бабульку, которую Журкин привез с диагнозом нестабильной стенокардии. Все стабильно, банальная ишемическая болезнь, вези в приемное и там сдавай, в реанимации ей делать нечего.

— Да я тебя………., отсюда выживу! — пообещал Журкин.

— Попробуй, — усмехнулся реаниматолог, плохо представлявший, какие тени сгустились сейчас над его головой.

История о воспитании строптивого реаниматолога давно стала легендой московской скорой помощи и в наше время этот «подвиг» приписывают разным людям — врачам и фельдшерамм. Но на самом деле то был Журкин.

В течение полугода при совпадении своего дежурства с дежурством строптивого реаниматолога (расписание узнать несложно, кругом же знакомые есть) Журкин подбирал с улиц самых отвратительных бомжей, ставил им инфаркт под вопросом, прикладывал какую-нибудь кардиограмму похуже с другого вызова и сдавал в реанимацию. Бомжи не возражали, они всегда не прочь недельку в больничке прокантоваться.

Три бомжа за дежурство — это черное дежурство. Четыре — полный мрак. Если Центр давал бомжу место в другой больнице, Журкин все равно вез его к своему оппоненту. Как по жизненным показаниям, в ближайшую больницу.

Журкин совершенно не скрывал того, что интенсивная доставка бомжей проводится в воспитательных целях. Всякий раз, сдавая бомжа в реанимацию, он спрашивал своего оппонента:

— Ну что, родной, не зае…ся еще?

Если бомжа выходил принимать напарник, Журкин «удивлялся»:

— Ой, а что доктор N уже уволился?

Звонки на подстанцию действия не возымели. Заведующая предпочитала жить с Журкиным в мире. Тогда главный врач больницы позвонил главному врачу скорой помощи и попросил повлиять на хулигана. Журкина вызвал на ковер великий и ужасный Сестричкин, главный кадровик московской «скорой». Что там произошло в кабинете, никому не известно, но все слышали, как Сестричкин орал: «Убирайтесь вон! Вам не место на «скорой» и вообще в медицине!». А Журкин спокойно вышел из его кабинета, прошел в приемную главврача, попросил у секретаря лист бумаги и написал заявление на имя главного. Так, мол, и так, ваш зам по кадрам пытался склонить меня к однополой любви, обещая за уступчивость должность старшего врача подстанции, а когда я отказался, начал грозить увольнением. Прошу защитить от произвола, а то ведь придется в «Московский комсомолец» обращаться, ну и в департамент здравоохранения заодно.

В результате Журкин спокойно продолжал возить бомжей до тех пор, пока строптивый реаниматолог не уволился. Говорили, что его вынудил к этому заведующий реанимационным отделением, которому надоело возиться с бомжами.

— Бомжетерапия — метод эффективный! — смеялся Журкин.

Однажды внезапно заболел старший врач подстанции. Заведующий, одновременно бывший директором регионального объединения из нескольких подстанций, никак не мог обойтись без старшего врача. Должен же кто-то проводить пятиминутки, разбирать карты, «лечить» сотрудников и делать прочую рутинную работу. А дело было летом, в период отпусков и, вдобавок, никто из линейных сотрудников не хотел замещать старшего врача. Оно и верно — за месяц на этой сучьей нервной должности со всеми коллегами отношения можно испортить. А как потом с ними работать прикажете? Да и вообще сутками работать приятнее, чем с понедельника по пятницу, да еще и с постоянными задержками на работе.

Вышло так, что заведующий подстанцией смог уговорить только Журкина. Несмотря на сложные отношения с верховной администрацией, его утвердили в качестве исполняющего обязанности старшего врача. А что делать? Не самому же Сестричкину закрывать эту амбразуру своей впалой грудью?

Народ, узнав новость, собрался массово увольняться. Фашиста — в старшие врачи? Да он же нас живьем сожрет! Чего уж скрывать — Журкина коллеги сильно побаивались и не любили.

Но спустя неделю…

Но спустя неделю народ ликовал. А также сетовал на то, что Журкина не назначили в старшие врачи раньше.

Дело в том, что на старшего врача обычно сыплются все шишки, по поводу косяков, допущенных сотрудниками. Не с тем диагнозом госпитализировали, не с тем дома оставили и так далее. А старший врач передает эти шишки по назначению — сотрудникам. Но так поступают обычные старшие врачи. А Журкин был необычным. Он отбивал все шишки обратно. Даже если бригада была кругом неправа, Журкин объяснял оппонентам из стационаров и поликлиник, что они — круглые…удаки. Были бы умными, так работали бы на «скорой» и узнали бы, почем фунт лиха. Мог и матом обложить, невзирая на ранги. Даже наоборот, чем выше был ранг оппонента, тем крепче ему доставалось от Журкина.

С неприятным человеком лишний раз связываться не хочется. Жаловаться на него начальству тоже не хочется — боком может выйти. Журкин при каждой дискуссии непременно обвинял оппонентов в разных грехах по схеме: «Да чем на нас наезжать попусту, лучше бы в своем бардаке порядок навели!». Пожалуешься на такого — он на тебя встречную бочку покатит и неизвестно, чья бочка окажется больше. О бомжетерапии тоже все знали…

В результате количество нареканий на работу подстанции при исполнении обязанностей старшего врача Журкиным уменьшилось настолько, что когда заболевший старший врач ушел на пенсию по инвалидности, у Журкина сняли приставку «и.о.» и даже выдали ему внеочередную премию за хорошую работу. (Кстати говоря, без согласия Сестричкина этого бы никогда не произошло).

Журкин работает старшим врачом до сих пор. Прозвище Фашист давно забыто. Теперь его ласково-фамильярно зовут по отчеству или Батей, несмотря на то, что он заведующий подстанцией, а всего лишь старший врач. И правильно зовут, потому что он всем заместо отца родного — всегда защитит.

О пользе ненависти (посвящается восьмой марте, а также Кларе и Розе…)

Однажды 7 марта доктор Соковиков соврал жене. Он сказал, что уходит на сутки, хотя на самом деле дежурство было полусуточным. Хотелось устроить жене сюрприз — заявиться около полуночи домой с подарком, цветами и тортиком. Неожиданная радость приятнее ожидаемой.

Сюрприз жены оказался не в пример круче. Соковиков застал ее в постели с любовником, на пике интересного момента. Любовник был крепок физически и считал нападение лучшим способом защиты. А еще он был злым — не только вырубил Соковикова с первого же удара, но и долго месил ногами. В результате Соковикова госпитализировали с переломами носа, нескольких ребер и малой берцовой кости.

Когда Соковиков выписался, то обнаружил, что за время его отсутствия жена вывезла из квартиры (его, между прочим, квартиры) все ценное, вплоть до холодильника. Даже кондиционер на кухне демонтировала — подготовилась, так сказать, к разводу.