Витязи морей

О неравенстве сил не говорилось: это уже вошло в обыкновение, что Ушаков побеждает с гораздо меньшими, чем у противника, силами. И теперь у него под начальством было всего 18 кораблей и фрегатов против 35 турецких, то есть почти вдвое меньше. Однако, как только совершенно неожиданно для турецких адмиралов показалась на горизонте эскадра Ушакова, все они растерялись. Даже растеряли и часть матросов своих, оставшихся на берегу в то время, как отдан был приказ рубить канаты и уходить. Дело в том, что был как раз магометанский праздник — рамазан-байрам, матросы праздновали его, так же как и их начальство.

Ушаков повел свою эскадру наперерез уходившим, и те начали на ходу строиться к бою, причем явно было, что суда строились по сигналам не капудан-паши, а паши Саида-Али, который поставил в передовую линию свой алжирский флот.

Так как Саид-Али решил непременно победить Ушакова, то свой флагманский корабль он сблизил с кораблем, несшим контр-адмиральский флаг Ушакова, заранее приказал навалить на борты абордажные лестницы, но в то же время, зная неустойчивость своей команды, велел приколотить гвоздями к флагштоку флаг, чтобы при всем желании спустить его не могли бы сделать этого офицеры.

Начался бой, и от метких выстрелов русских комендоров полетели в воду абордажные лестницы, и реи, и обломки раззолоченной кормы адмиральского корабля, а Ушаков, до которого еще раньше дошла похвальба Саида-Али, кричал, грозя кулаком:

— Я тебе покажу, бездельник Саид, как давать такие клятвы султану!

Не прошло и получаса, как избитый корабль Саида должен был уйти под защиту других судов. Выдвигавшиеся на его место также в короткое время приводились огнем кораблей Ушакова в растерзанный вид, и в конце концов, после канонады, длившейся около четырех часов, весь флот противника, пользуясь наступившей темнотой и густой дымовой завесой, покинул поле сражения.

Некоторое время гнались было за ним суда Ушакова, но поднялось сильное волнение, суда же были по-прежнему не только тихоходны, но и очень валки, а так как иные из них имели подводные пробоины, то Ушаков счел за лучшее стать в укрытом месте на якорь и заняться их починкой.

Но зато о возможности чиниться не смели и думать во флоте капудан-паши. Спасаясь от погони, там шли полным ходом, пока могли идти. Но далеко уйти некоторые из кораблей, особенно сильно потерпевшие, не могли, конечно, и из них несколько пошло ко дну со всем экипажем, так как ветер развел большую волну, а при такой волне темной ночью, когда на всех уцелевших парусах суда спасались бегством, нечего было и думать о спасении людей, тонувших в море.

Весь флот разбился на отдельные эскадры, из которых состоял, и каждая спасалась по мере разумения своих командиров: одна у берегов Румелии, другая у берегов Анатолии. Только алжирцы добрались до Босфора и вошли в пролив ночью, но корабль Саида-Али в виду Константинополя стал тонуть и пушечной пальбой требовал помощи, так как большая половина его экипажа была убита или ранена. Отчаянный вид судов алжирской эскадры, масса убитых и раненых на ней и полная неизвестность, что сталось с остальными эскадрами и куда делся сам капудан-паша Гуссейн, так испугали султана, что он повелел немедленно заключить мир с Россией.

Окончательно заключен был этот мир в январе следующего года в Яссах, уже после смерти Потемкина, последними строками которого было донесение Екатерине II о победе у м. Калиакра, одержанной Ушаковым.

Благодаря чему же все-таки одерживались эти победы кроме личного мужества и искусства замечательного русского флотоводца?

Противник во всех боях был в подавляющих силах, а в последнем — даже в двойных, суда его, по свидетельству современников, были лучшего устройства, не говоря уже о их большей ходкости, и все-таки он неизменно терпел поражение.

Для объяснения этого странного на первый взгляд явления следует припомнить характеристику, данную Ушаковым командам своих судов, когда он, обращаясь к Войновичу, представлял их к наградам: «Я сам удивляюсь проворству и храбрости моих людей: они стреляли в неприятельский корабль не часто и с такою сноровкою, что казалось, каждый учится стрелять по цели».

Эти слова похвалы командира своей команде являются лучшей похвалой и ему самому: людей нужно было научить этому проворству и этой сноровке в стрельбе; в них нужно было воспитать эту храбрость.

Совсем другое дело было на турецких кораблях, где капудан-паша продавал должности командиров судов тем соискателям их, которые платили ему больший «бакшиш», а те выручали данные ему деньги, распродавая на своих кораблях должности старших и младших офицеров. Каким же образом подобный офицерский состав мог обучить морскому делу матросов, когда он сам не имел ни любви к нему, ни знаний в нем?

Конечно, для того чтобы поставить флот свой на бо́льшую высоту сравнительно с русским, султан и его помощники в этом деле — сперва Эски-Гассан, затем Гуссейн-паша — приглашали корабельных инженеров из Франции и Швеции, и суда-то строились лучше, чем их строили в России, притом в самом спешном порядке, но как можно было переделать в короткий срок порядки, царившие во флоте?

Из подданных султана самыми лучшими моряками были греки, и те суда, где они в экипаже были в большинстве, обыкновенно сражались и с большим умением, и с отчаянной храбростью. Но конечно, будь у Ушакова корабли так же хорошо построенные, обшитые медью, как турецкие, а не обросшие ракушками и морской травой, не изъеденные морским червем, обитавшим в севастопольских бухтах, результаты его побед были бы совсем другими, и это надо понимать прежде всего при их оценке.

IV

Через несколько лет после заключения мира в Яссах и самому Ушакову представилась возможность быть в Константинополе именитым почетным гостем, познакомиться со своими противниками на Черном море, посетить доки и эллинги, где строились новые суда и чинились старые, — словом, из страшного врага превратиться в дорогого друга: в 1798 году император Павел I вступил в союз с Турцией против Франции, и Черноморский флот призван был действовать в Средиземном море заодно с турецким против французов, причем полному адмиралу турецкого флота Кадыр-бею приказано было султаном Селимом не только быть в подчинении у вице-адмирала Ушакова, но еще и учиться у него.

За время, протекшее с окончания последней войны с Турцией, политическая обстановка в Европе чрезвычайно осложнилась в связи с Великой буржуазной французской революцией.

В начале 1793 года был казнен на эшафоте король Людовик XVI; Франция, объявленная республикой, вводила у себя новые общественные и государственные идеи; место старой родовой знати, которая частью была уничтожена, частью эмигрировала в другие государства — между прочим, и в Россию, — заняла талантливая буржуазная молодежь, действия которой не могли не привести и привели, конечно, к столкновению с правительствами соседних государств, стоявших на страже монархической власти и всего, что ей было присуще, что ее поддерживало и питало. Но Франция в весьма короткое время не только создала огромную армию, но еще и выдвинула для нее десятки блестящих молодых генералов, из которых один, Наполеон Бонапарт, оказался гениальным полководцем. Его победы над войсками такого сильного государства, каким была Австрия, заставили австрийского императора подписать очень невыгодный для него Кампоформийский мир (в 1797 г.), по которому к Франции отошла вся Ломбардия (северная часть нынешней Италии, бывшая тогда под властью Австрии), переименованная в Цизальпинскую республику, а за три года до того Франция присоединила к себе Голландию, переименованную в республику Батавскую.

Такое быстрое и уверенное перекраивание карты Европы, такое победное шествие новых республиканских идей, конечно, испугало русскую императрицу Екатерину, которая умерла среди приготовлений к войне с Францией, обещав своим союзникам — Австрии, Пруссии и Англии — всемерную помощь и сухопутными войсками и флотом. Восстание в Польше, поднятое под предводительством Костюшко, ясно показало ей, что революционные идеи, идущие из Франции, для нее действительно опасны. Но она не успела активно вмешаться в дела Западной Европы, и это сделал ее сын и наследник Павел, писавший своим полномочным послам при дворах Берлина и Вены: «Оставшиеся еще вне заразы государства ничем столь сильнее не могут обуздать буйство сея нации, как оказательством тесной между ними связи и готовности один другого охранять честь, целость и независимость».

С этой целью в первую голову были посланы одна за другой две эскадры в помощь Англии из состава Балтийского флота, а затем, когда вполне определилось, что позиция Турции стала враждебной Франции в связи с экспедицией Наполеона Бонапарта в Египет, черноморская эскадра получила приказ идти в Константинополь на помощь Турции.

Султан Селим III, незадолго перед тем дипломатично отклонивший содействие России в борьбе с Францией, теперь, напуганный движением огромного французского флота к Египту, сам обратился в Петербург за этим содействием. Так Ушаков сделался в Константинополе желанным гостем; к нему относились с большим почтением, ему показывали все, что готовилось для затеянной войны, у него просили советов.

Сам султан, переодетый в платье боснийца, ездил на шлюпке около эскадры Ушакова, состоявшей из 6 кораблей и 7 фрегатов, чтобы собственными глазами увидеть суда, наносившие когда-то поражение за поражением его флоту. Он подарил не только золотую с бриллиантами табакерку Ушакову, но и кучу червонцев для раздачи русским матросам, которые должны были защищать его от возможного покушения на Константинополь французов.

Как раз в это время пришли сведения об успехах Наполеона Бонапарта в Египте, и теперь уже не русский, как это случалось прежде, а французский посланник был заключен в Семибашенный замок, и дом французского посольства был разграблен и сожжен.

Впрочем, не один только приход Ушакова с его эскадрой так взбодрил турок, но еще и крупная морская победа англичан над французами: в сражении при Абукире, у дельты реки Нила, был истреблен адмиралом Нельсоном французский военный флот, под конвоем которого шли из Тулона в Египет войска Бонапарта.

На конференции в Константинополе потом обсуждался в присутствии английского уполномоченного и турецкого министра иностранных дел план Ушакова относительно дальнейших действий и был всеми одобрен и принят. План этот сводился к тому, чтобы прежде всего освободить захваченные французами Ионические острова, населенные греками православного исповедания.

Постановлено было склонить население островов к восстанию против французов, чтобы были основания явиться к ним на помощь; кроме того, решено было обещать им независимое правление, а составить для них конституцию возложено было на Ушакова.

Ушаков снесся с Нельсоном относительно того, что он намерен был начать, предложив, между прочим, ему свою помощь против французского флота, если будет нужна эта помощь, и, получив согласие Павла на свой план действий, начал действовать вполне самостоятельно. «Во всех местах оказаны мне отличная учтивость и благоприятство, также и доверенность неограниченная», — писал он в донесении Павлу.

С турецкими судами составилось в эскадре Ушакова всего около тридцати крупных единиц с экипажем до шести тысяч человек. Это был первый случай в истории, когда эскадры завзятых и давних противников шли бок о бок к одной общей цели под начальством русского вице-адмирала.

Необходимо сказать, что Ионические острова, состоявшие из семи больших, как Корфу, Кефалония, Занте, Итака, Чериго, Левкас, Паксос, и нескольких мелких, служили в то время яблоком раздора для нескольких государств.

Они принадлежали до Кампоформийского мира Венецианской республике, но по мирному трактату все владения этой республики были поделены между Австрией и Францией, и последней досталось кроме этих островов еще и албанское побережье. На островах укрепились французские гарнизоны, однако Австрия не прочь была захватить их при удобном случае, чтобы стать полной наследницей приказавшей долго жить республики дожей.

С другой стороны, острова эти очень нравились и Англии, и Нельсон просто несколько опоздал предложить ионийцам покровительство британского флага, хотя о своем намерении идти туда после того, как ему нечего уж будет делать у берегов Египта, писал английскому посланнику в Константинополе.

Но и Константинополь, в свою очередь, лелеял тайную мечту тем или иным путем прикарманить эти прекрасно расположенные острова.

Что же касается Павла, то он в то время был уже мальтийским кавалером, взяв под свое покровительство остров Мальту, принадлежавший долгое время ордену мальтийских рыцарей, но захваченный Бонапартом на пути в Египет и потому блокируемый английской эскадрой. Конечно, он тоже прельщен был мыслью о покровительстве, заодно с Мальтой, и целой группе Ионических островов, благо население их исповедовало православную веру.

Но кто бы и в какой бы степени ни желал присвоить себе острова, заняты они были, и очень быстро, русскими десантными отрядами благодаря распорядительности Ушакова.

Наиболее укрепленным из них был самый большой по величине — Корфу. Лежащий между Грецией и Италией, он издавна считался ключом той и другой, поэтому им всегда стремились владеть то греческие государства, то государства Апеннинского полуострова, и с давних пор укреплялся он то теми, то другими.

Но венецианцы, владевшие им в последнее время, вложили много труда и средств, чтобы сделать из него первоклассную морскую крепость, способную успешно сопротивляться неоднократным посягательствам на остров турок. Эта крепость могла вместить до пятнадцати тысяч гарнизона, и стены ее считались неодолимыми.

Единственным слабым местом крепости было отсутствие воды в ее районе. Она делилась на старую и новую, причем строителями старой были генуэзцы, оставившие и у нас в Крыму памятники своего искусства в постройке крепостей. Но в сущности всех крепостей, объединенных в большую, было пять, причем цитадели их увенчивали собой огромные скалистые утесы с крутыми боками.

Кроме того, рвы и валы отделяли эти пять крепостей одну от другой, так что для осаждающих нагромождены тут были серьезнейшие преграды на каждом шагу, а батареи были расположены так, что внутри каждый метр пространства мог обстреливаться перекрестным огнем.

Нечего и говорить, что большие береговые орудия охраняли крепость со стороны моря, а другие, подобные же по калибру, направлены были на город, откуда могла вестись атака десантными войсками.

Ушаков отлично знал, конечно, мнение о неприступности корфинской крепости и только блокировал остров, пока не были взяты остальные из группы Ионических. Когда же на всех остальных были уже поставлены гарнизоны, состоявшие поровну из русских и турецких солдат, он собрал к Корфу все свои морские силы и начал правильную осаду.

У него не было, конечно, никакого опыта по осаде подобных крепостей, не было и советников, знакомых с этим делом. Он знал только, что как бы ни была сильна крепость, но ее надобно было взять, и чем скорее, тем лучше, несмотря на все трудолюбие и искусство генуэзцев и венецианцев, ее строивших, высекавших в скалах подземелья и подземные ходы, сделавших целый лабиринт в таком неподатливом скалистом грунте.

Гарнизон крепости состоял из трех тысяч человек, вооружение — из 650 орудий. Но защищены были особыми большими батареями и мелкие острова на подступах к Корфу, и наибольший из них — Видо — имел свой гарнизон в 500 человек, и все было сделано на нем и на остальных островах, чтобы воспрепятствовать десанту, так что даже шлюпки не могли пристать к ним из-за охраняющих их бонов — железных цепей, протянутых между мачтами, укрепленными в дне.

В то же время невдалеке от крепости была прекрасная бухта, служившая для стоянки флота венецианцев, снабженная доками, имевшая когда-то даже адмиралтейство.

В то время когда флот Ушакова приступил к осаде крепости, в этой бухте, под охраной крепостных батарей, стояло на якоре несколько французских судов и одно призовое, бывшее английское. Французский семидесятичетырехпушечный корабль «Женере́» не только удачно укрылся здесь после разгрома всего флота, к которому он принадлежал, при Абукире, но еще и взял потом в плен английский вестовой корабль «Леандр», посланный Нельсоном в Англию с донесением о победе.

Конечно, «Леандр» был взят после упорного боя, потеряв много людей убитыми и ранеными, и теперь оба они — и «Женере́» и «Леандр», — а также фрегат «Ла Брюнь», бомбарда, бриг и несколько галер были блокированы русско-турецким флотом.

Такова была сложная обстановка, в которой должен был разобраться Ушаков, чтобы не допустить ничего опрометчивого, чтобы не осрамить ни русский флаг, ни доверенный ему флаг турецкий, ни честь России и Турции, ни свою личную честь.

Нужно сказать еще, что французы отнюдь не были склонны равнодушно смотреть на то, что был осажден их гарнизон в корфинской крепости. С итальянского берега, из Анконы, ожидалось несколько их транспортов с тремя тысячами человек и провиантом для них, а по другим сведениям, целая эскадра из нескольких кораблей, фрегатов и транспортов готовилась в Тулоне, чтобы доставить на Корфу десятитысячный отряд.

Между тем десантные силы самого Ушакова, как русские, так и турецкие, были незначительны, и ему приходилось обращаться за помощью и к населению занятой уже части острова Корфу, и к одному турецкому вассальному паше, у которого было двадцать тысяч своего войска, хотя паша этот, так же как и несколько других, получил прямой приказ Порты доставить три тысячи человек «или столько, сколько главнокомандующий потребует».

В донесении Павлу писал тогда Ушаков: «Если бы я имел один только полк русского сухопутного войска, непременно бы надеялся я Корфу взять, совокупясь вместе с жителями, которые одной только милости просят, чтобы ничьих других войск, кроме наших, к этому не допускать».

Это донесение было вполне правдиво: жители Корфу боялись турок больше, чем французов, а французы из крепости рассылали к ним прокламации, что они будут отданы под власть турок; поэтому начали уже сильно сомневаться в действительных замыслах Ушакова и корфиоты, и вместо большого отряда в помощь ему едва набралось из них около двух тысяч, да и то очень плохо вооруженных.

Серьезным вопросом для Ушакова явилось и продовольствие для своих экипажей, доставка которого лежала на турецких властях, но доставлялось оно очень неаккуратно и плохого качества, так что, вместо того чтобы подорвать блокадой питание гарнизона крепости, блокирующие сами стали нуждаться в самом необходимом.

Наконец, дисциплина в турецком флоте была настолько плоха, что Ушаков скоро потерял надежду на помощь командиров турецких судов своего же отряда. В своих письмах он постоянно жалуется на то, что всю блокаду вести приходится одним только русским силам, а это при обширном районе, который надо было обслуживать незначительным количеством судов, привело к тому, что однажды темной ночью в крепость прорвалась французская бригантина, а в другую темную и бурную ночь случилось худшее: бежал корабль «Женере́», который мог бы быть очень ценным призом; кстати, он увел с собою и бригантину, «вычерня все паруса, чтобы было незаметно».

Когда от пашей, подвластных Порте, прибыло наконец, на четвертом месяце блокады Корфу, в феврале 1799 года, около четырех тысяч албанцев, Ушаков приступил к правильной осаде, для чего стал строить батареи на берегах против крепости и устанавливать большие корабельные орудия.

Убедившись в том, что эта мера действенна, что орудия его батарей успешно состязаются с крепостными, он начал подготавливать все к штурму, предоставив нескольким из своих судов захватить о. Видо. Так как руководить штурмом приходилось ему лично, то он придумал свыше ста сигналов флагами, которыми мог передавать с флагманского корабля приказания и всем судам в море, и десантным отрядам на берегу в день штурма. Приготовлены были штурмовые лестницы, матросов обучали стрельбе из ружей, корфиотам даны были подробные указания касательно помощи, какая от них требовалась.

Штурм был назначен на 18 февраля и начался рано утром, чуть рассвело. Сам Ушаков, верный своим правилам, которых держался во всех боях, неся флаг на том же «Св. Павле», подошел очень близко к берегу против самой батареи и сбил ее своим огнем, несмотря на то что та палила в его корабль калеными ядрами.

К полудню огонь крепости ослабел настолько, что Ушаков подал сигнал свозить на берег десанты, и в два часа дня после упорнейшего сопротивления французов крепость, считавшаяся неприступной, была взята, и над ней подняты были русские и турецкие флаги.

V

В каких условиях проходила блокада Корфу, видно из донесения Ушакова Павлу I, помеченного 18 декабря 1798 года: «Скоро от совершенного уже неимения провианта находиться будем в крайне бедственном состоянии, и, чем пропитать людей, способов не нахожу… А притом люди в эскадре, мне вверенной, крайнюю нужду терпят, не имея платья и обуви, не получив оных за нынешний год, и как обмундировать их, средств не нахожу, потому что в здешнем краю ни мундирных материалов, ни обуви даже за весьма дорогую цепу достать невозможно; да и на выдачу жалованья почти за целый год денег я еще в наличии не имею».

Из этого видно, что эскадра Ушакова послана была совершать подвиги и вести притом борьбу с богатой европейской державой без малейшей тени заботы о матросах со стороны своего правительства. Эти заботы, правда, возлагались Павлом на Порту, но у Порты и к своим войскам было издавна такое же отношение, как у тургеневского охотника Ермолая к его собаке Балетке: «Стану я пса кормить! Притом же пес — животное умное, сам себе найдет пропитание!»

Порта всячески задерживала деньги на содержание эскадры и выдачу для них провианта, так что Ушакову приходилось самому на призовые суммы покупать пшеницу на покоренных островах по дорогим ценам и отправлять ее на мельницы, покупать кожи и устраивать сапожные мастерские, чтобы обеспечить матросов обувью; также он принужден был купить «до тысячи капотов для солдат, бывших на батареях».

К этому надо добавить, что действовать под Корфу пришлось зимой, а всякий знает, что такое зимняя кампания даже на суше, — тем более трудностей доставляет она на море. А зима 1798–1799 года была особенно сурова, обильна бурями, снегом и проливными дождями на юге Европы.

Может быть, хотя снарядами снабжена была в изобилии наша эскадра, посланная удивлять подвигами Европу? Нет, не было даже и этого. «Недостатки наши, бывшие при осаде Корфу, — писал после Ушаков, — во всем были беспредельны; даже выстрелы пушечные необходимо должно было беречь для сильной и решительной атаки, посему… не мог я постоянно наносить желаемого вреда неприятелю».

Что же было в таком случае у русского адмирала, руководителя турок и албанцев, осаждающего французов в венецианской крепости, устроенной на греческом острове в Ионическом море?

Были свои матросы и солдаты небольшого десантного отряда, привезенного из Севастополя, о которых отзывался Ушаков в таких выражениях: «Наши люди, от ревности своей и желая угодить мне, оказывали на батареях необыкновенную деятельность; они работали в дождь, в мокроту, в слякоть, или же обмороженные, или в грязи, но все терпеливо сносили и с великой ревностью старались».

Комендант крепости генерал Шабо сдался со всем гарнизоном на милость победителя, и, как ни нашептывал адмирал Кадыр-Абдул-бей своему другу-начальнику, что хорошо бы было в одну прекрасную ночь перерезать всех французов, Ушаков предложил Шабо почетные условия сдачи: каждый военнопленный дал подписку не служить против России, Турции и их союзников в течение полутора лет, и только; во французский порт они отправлялись на транспортах победителей. Шабо со слезами на глазах бросился обнимать Ушакова, когда с ним прощался…

Победители начали долить добычу, которая оказалась огромной, и тут турецкие адмиралы за себя постояли, хотя во время блокады и осады предпочитали не беспокоить себя никакими делами, предоставив это всецело «Ушак-паше».

Из огромного числа орудий было много весьма ценных медных пушек, мортир и гаубиц, — именно свыше четырехсот. При снарядном голоде на эскадре Ушакова в крепости оказалось 137 тысяч ядер и несколько гранат и бомб. Пороху запасено было столько, что победителям досталось свыше 3000 пудов. Ружей нашлось пять с половиной тысяч и патронов к ним 132 тысячи. И в то время, как Ушаков не знал, чем и как прокормить и во что одеть и обуть осаждающих крепость, осажденные оставили провианта на весь гарнизон на два месяца, а склады их ломились от запасной мундирной одежды, обуви, рубах, одеял, тюфяков и прочего добра.

Кадыр-бей при дележе всей этой добычи старался ставить на вид Ушакову, что Россия — очень богатая страна, а Турция бедна, поэтому турецким морякам должно дать большую половину. Когда же дошло до дележа призовых судов, оказался по-восточному любезен и не спорил с начальником-другом, которому очень нравился корабль «Леандр»; этот корабль он деликатно уступил ему, себе же взял фрегат «Ла Брюнь» и все прочие мелкие суда.

Он не прогадал при таком дележе, прогадал Ушаков: англичане добились того, что «Леандр», отбитый у них французами, был возвращен им обратно, так что русский флот остался без приза, а турецкий обогатился несколькими судами, хотя и небольшого тоннажа.

С занятием Корфу все Ионические острова были очищены от французов, но им нужно было дать приемлемую для населения конституцию, и вот Ушаков выступает в совершенно новой для себя роли: он вырабатывает пункт за пунктом правила выборов начальствующих лиц для независимой республики Ионических островов, испросившей себе покровительство России.

Торжественно проведены им были выборы в члены Большого совета, или греческого сената, причем Ушаков собственноручно написал текст присяги, которая произносилась всеми выборщиками и избранными. Сенат заседал на острове Корфу и имел председателя; в сенате большинством голосов решались политические, военные и хозяйственные дела. Малые советы избраны были и на всех прочих островах. По планам Ушакова, острова имели возможность и должны были сформировать три корпуса войск: один — артиллерийский, один — регулярной пехоты и один — иррегулярной пехоты — для защиты республики от возможных на нее покушений соседей. Также должен был быть устроен и достаточный для тех же целей военный флот.

Способно умилить нас, потомков, уже одно то, что русский адмирал времен такого самодура-самодержца, как Навел, явился учредителем республики на завоеванных им островах, населенных греками, единоверными русским. При этом нельзя не отметить, что Ушаков не знал ни одного иностранного языка и не имел секретарей, а всю переписку вел сам, для чего должен был вникать лично во всякую мелочь, все продумывать, предусматривать, соображать части с целым и обратно — быть, словом, незаурядным дипломатом, кроме того, что быть совершенно исключительным флотоводцем и полководцем.

Весь тогдашний мир ахнул от изумления, когда узнал, что после весьма непродолжительной осады взята была Ушаковым крепость, которую никто не был в состоянии взять с боя в течение нескольких веков.

Даже Суворов, который в это время воевал с французами в Италии, был восхищен успехом Ушакова и говорил: «Сожалею, что не был при этом хотя бы мичманом!» Нельсон прислал поздравительное письмо.

Павел I произвел Ушакова в адмиралы, султан Селим наградил его пеленгом, то есть бриллиантовым пером на шляпу, что представляло тогда в Турции высшую степень в списке наград.

VI

Однако взятием Корфу и устройством независимой Ионической республики далеко не ограничилась деятельность Ушакова в бассейне Средиземного моря. Борьба с французами неминуемо должна была перекинуться и перекинулась по приказу Павла в Италию.

Павел задался целью восстанавливать опрокинутые французами троны и алтари, а в Южной Италии как раз оказался такой опрокинутый трон: король неаполитанский Фердинанд IV бежал под напором французских войск в Палермо, на о. Сицилию, и победители объявили Неаполитанское королевство Парфенопейской республикой.

Фердинанд взывал о помощи к Павлу; Павел отослал приказания об этом как Ушакову, так и Суворову, но Суворов тогда был еще очень далеко, в Северной Италии, а для флота Ушакова, хотя и не вполне завершившего еще тогда свои дела в Ионическом море, западные берега Апеннинского полуострова были так же доступны, как и восточные.

Уполномоченный короля Фердинанда передал Ушакову его просьбу помочь его сторонникам, собравшим для борьбы с французами совершенно недисциплинированное ополчение, во главе которого стал неистовый кардинал Руффо. С другой стороны, с подобными же просьбами стали являться к Ушакову и представители прибрежных городов. Приходилось отделить часть своей эскадры для действий в Италии, и Ушаков назначил для этого несколько фрегатов под общей командой капитана 2 ранга Сорокина, который в свою очередь должен был, вследствие обширного района действий, разбить свой отряд на две небольшие группы и во главе одной остался сам, а другую вверил одному из командиров фрегатов, капитан-лейтенанту Белле.

Эти птенцы гнезда Ушакова — Сорокин и Белле — оказались людьми незаурядных военных способностей: с малыми средствами, которые были в их распоряжении, они сумели в очень короткий срок изгнать, руководя местными ополчениями, французов из многих занятых было ими городов, между прочим и из Неаполя.

Но ополчения, предводимые кардиналом Руффо и другими роялистами, были монархическими, а противники их, французы, опирались на другие ополчения — республиканские; в то время в Италии шла гражданская война.

Русские моряки, таким образом, вынуждены были, оторвавшись от устройства республики на семи Ионических островах, подавлять республиканцев в Италии. Однако к их чести нужно сказать, что они не только не участвовали в ужасных жестокостях, которые учиняли монархисты в отношении побежденных уже республиканцев, но и противились им, насколько были в силах.

Совсем иначе вели себя англичане во главе с Нельсоном, который тоже участвовал в осаде Неаполя. Он приказал ни больше ни меньше, как повесить на мачте одного из своих судов республиканца адмирала Карачиолло, чем вызвал глубочайшее возмущение в русских моряках, помнивших, как обращался с пленными французами их адмирал Ушаков. Всячески стараясь оградить побежденную часть Неаполя от неистовств Нельсона, кардинала Руффо и других вождей монархистов, наши моряки заслужили большую признательность неаполитанцев, а исключительная храбрость маленького русского десантного отряда — он весь-то состоял из пятисот человек! — изумила как французов и итальянцев, так и англичан; даже Нельсон писал о «храбрости и великих достоинствах капитан-лейтенанта Белле и каждого офицера и рядового, находящегося под его командой».

Но кроме Фердинанда, короля неаполитанского, к Ушакову через посредство Суворова обратился за помощью еще и Франц, император австрийский. Французы в то время владели городом Анконой на Адриатическом море. Это город был уже в другой основанной ими республике — Римской. Отсюда, из Анконы, французы мешали свободному плаванию австрийских транспортных судов в северной части Адриатики. Ушаков командировал в Анкону несколько своих кораблей и фрегатов под командой контр-адмирала Пустошкина, с которым вместе учился в Морском корпусе. Эта операция была серьезнее первой, так как Анкона была хорошо укреплена французами, имела двухтысячный гарнизон, а в гавани ее стояло несколько судов, в числе которых были и два корабля.

Обстреляв Анкону, Пустошкин предложил было гарнизону сдаться, но получил отказ, а десантных войск для тесной осады у него не было. Опираясь на местные повстанческие силы, Пустошкин занял окрестности Анконы и хотел было приступить к осаде, но внезапно был отозван Ушаковым, так как появились слухи о большом франко-испанском флоте, будто бы идущем против него и Нельсона, осаждавшего тогда о. Мальту. Нельсон снял осаду Мальты, Ушаков — осаду Анконы, чтобы сгруппировать свои силы, но слух оказался ложным.

Вторично послана была к Анконе небольшая эскадра, уже под начальством капитана 2 ранга Войновича, брата контр-адмирала. Теперь гарнизон Анконы стал уже больше на тысячу человек, и окрестности, занятые Пустошкиным, конечно, снова захвачены были французами.

Однако, войдя по примеру Пустошкина в связь с народным ополчением, Войнович повел правильную осаду Анконы, и гарнизон крепости был уже близок к сдаче, когда совершенно неожиданно появился под стенами ее восьмитысячный отряд австрийцев под начальством генерала Фрейлиха.

Австрийцы были союзниками русских, и, казалось бы, Войновичу оставалось только радоваться, что «нашего полку прибыло», но на деле вышло иное.

Фрейлих отнесся к Войновичу и предводимым им русским силам весьма презрительно, так что даже не хотел с ним общаться, а изнемогавший уже и вдвое уменьшившийся численно гарнизон уговорил сдаться непосредственно ему на соблазнительно почетных условиях.

Французы сдались ему; Войнович донес об этом Ушакову; страшно возмущенный таким поступком австрийского генерала, Ушаков послал соответствующее донесение Павлу; Павел потребовал от Франца суда над Фрейлихом, и хотя тот по суду был исключен со службы, но тем не менее союз между Францем и Павлом дал такую глубокую трещину, что очень скоро распался, так как и без нее был непрочен из-за подлого отношения австрийского правительства к Суворову и русской армии, боровшейся за целость и незыблемость трона Франца.

К концу лета 1799 года подобные трещины появились и в отношениях с Турцией и Англией.

В турецкой эскадре, предводимой Кадыр-беем, начались волнения среди матросов. Был ли это свой голос турецких матросов, или пели они с голоса своего начальства, которое видело, что затянувшаяся война, требовавшая участия турецких судов в экспедициях против различных городов Италии, не способна принести Турции никакой существенной пользы, но волнения дошли до того, что матросы совершенно отказывались повиноваться. Кадыр-бей снесся по этому поводу с Константинополем и получил оттуда приказ привести всю эскадру в Дарданеллы.

Турки ушли; на Средиземном море остались как союзники русских только англичане. Ушаков с Нельсоном и королем Фердинандом при личном свидании в Палермо установили дальнейший порядок действий, но этот порядок не вполне соответствовал желаниям Павла.

Павел был великий магистр Мальтийского ордена, наряжался в парадных случаях в далматик соответственно своему новому званию, раздавал орденские знаки Иоанна Иерусалимского (между прочим, и Ушакова наградил этим мальтийским орденом), и, вполне естественно, желал он, чтобы Мальта была наконец очищена от захвативших ее «святотатцев» французов, а у Нельсона, осадившего Мальту одновременно с тем, как Ушаков осадил Корфу, дело не двигалось.

От Павла получал Ушаков предложения помочь Нельсону, но Нельсон всячески отклонял эту помощь, так как работал не на русского императора, а на своего, британского короля и Мальту думал приобщить к английским владениям.

Поэтому на свидании в Палермо Нельсон доказывал необходимость помощи не ему, а все тому же Фердинанду IV; конечно, Фердинанд при этом всячески обосновывал свою нужду в доблестной русской эскадре и ссылался на обещания императора Павла всемерно укрепить его на престоле. Ушакову оставалось только вести эскадру в Неаполитанский залив и стать там на якорь.