Путь энтузиаста

Дети тогда носились по тротуарам, возле именинного дома, и с изумленьем заглядывали в окна соседних квартир; вот, мол, как поживают в городе, – на окнах занавески, цветы; на стенах – фотографии в рамках и бумажные веера.

Но что творилось на свадьбах – уму непостижимо.

Даже нас, ребят, поили красным кагором, мы обжирались всяким всячеством и нас тошнило..

Расфранченные гости пировали, хохотали, пели, орали, плясали.

Кавалеры, шафера ухаживали вдрызг за барышнями, целовались в темных углах, верещали, как сороки.

Часто все кричали: горько! горько!

И жених целовал невесту.

Бабушки пускались в присядку.

Били посуду.

Потные, осовелые, гогочущие, поющие вытворяли всякие штуки.

В том числе какой нибудь шутник рассыпал из табакерки нюхательный табак и все отчаянно чихали.

И снова орали: горько! горько!

Даже дьякон на кухне (чтоб не видел «батюшка») плясал «барыню» с какой-нибудь толстой свахой.

Помню на одной из свадеб я получил истинное до жути веселое удовольствие.

С уральских золотых приисков в Пермь приехал «сыграть свадьбу» наш любимец – дядя Костя, работавший на приисках «старателем».

В свадебную ночь этот дядя Костя так назюзюкался, что решил зарезать свою «нареченную», а когда это ему не позволили – он с ножом убежал на сеновал и обещал зарезаться сам.

За дядей Костей бегали, ловили, наконец, поймали, Отняли нож, и дядя Костя уснул с горя на сеновале один.

А утром опохмелялся, плакал, раскаивался в содеянном.

Мы, малыши, сияли в восторгах от дяди Кости, которого все ругали за дикость и пьянство.

Но милый дядя Костя был беспредельно щедр, широк, необуздан и очень любил меня.

Каждый приезд дядюшки с золотых приисков являлся праздником. Каждый раз с ним происходили необычайные приключения: то он напьется до ужаса, то его обворуют, то он неизвестно куда скроется, то вдруг, он явится с подарками.

Первые стихи

Третий день пасхи.

В зале на праздничном столе – куличи, крашеные яйца, шоколадный сыр, разные вина, закуски, поросенок, гусь.

Мы пришли от обедни.

Все меня поздравляют и дарят конфеты: сегодня, 12 апреля, мои именины, мне исполнилось 12 лет.

Кругом праздник: на Каме – первые пароходы, в небе – горячее солнце, во дворе – качели и всюду разливается колокольный звон.

Появились гости – братишки, сестренки.

Для всех мы приготовили сюрприз: в дровяном сарае устроили цирк (перед этим готовились две недели).

В цирке висела трапеция, стояли гири и разные предметы для игры.

Все пошли в цирк.

Представленье началось французской борьбой.

Алёша вызвал на борьбу одного из гостей.

Схватка сразу приняла бешеный характер и быстро кончилось тем, что оба борца наскочили на столб, ударились несколько раз головами и порвали рубахи.

Борцов едва растащили; у каждого из них засветились волдыри на лбу.

Вторым номером, в качестве акробата, появился я – на трапеции.

Проделав несколько трюков, я начал «крутить мельницу» через голову, но так крутанул, что со всего размаху брякнулся головой об землю.

Публика заревела от ужаса.

Меня – несчастного именинника – долго обливали холодной водой, пока я вернулся с того света и дал признаки жизни.

Представленье кончилось.

К вечеру я отошел, оправился настолько, что предложил гостям дома выслушать несколько стихов собственного сочинения.

Приняв гордую позу, громко начал:

Я от чаю Все скучаю, А потому я чай не пью.

Взрослые домашние закричали:

– Ты врешь, врешь! Ты чай пьешь!

И не дали мне читать дальше.

Напрасно я силился объяснить, что это надо понимать особенно, что это – стихи.

Словом, сквозь слезы начал другое:

Весна открыла Каму, А я открыл окно. Зачем, зачем мне сиротою Остаться суждено. Пароходики, возьмите вы меня, Увезите в неизвестные края.

Ребятам это очень понравилось, но взрослые заявили, что эти стихи я украл наверно из Пушкина.

Тогда решил никогда больше не читать своих стихов дома и, кстати, отказался пить чай и не пил три года.

Но стихи – на зло взрослым – писал часто, упорно, много и прятал их в одно тайное место, хранил аккуратно.

А читал еще больше, запоем читал, заучивая большие поэмы Пушкина, Лермонтова, Некрасова.

Каждый двугривеный нес на базар и там на толчке покупал разные книжки и давал читать матросам, точно записывая кому какую книжку дал.

Особенно нравилось читать про разбойников.

До сих пор-запомнились три любимые: «Яшка Смертенский или Пермские леса», «Васька Балабурда», «Маркиз-вампир».

Но когда нашел на базаре «Стеньку Разина» – с ума спятил от восхищения, задыхался от приливающих восторгов, во снах понизовую вольницу видел, и с той поры все наши детские игры сводились – подряд несколько лет – к тому, что ребята выбирали меня «атаманом Стенькой» и я со своей шайкой плавая на лодках, на бревнах по Каме. Мы лазили, бегали по крышам огромных лабазов, скрывались в ящиках, в бочках, мы рыли в горах пещеры, влезали на вершины ёлок, пихт, свистели в четыре пальца, стреляли из самодельных самострелов, налетали на пристань, таскали орехи, конфеты, рожки, гвозди и все это добро делили в своих норах поровну.

Вообще с игрой в «Стеньку» было много работы, а польза та, что мы набрались здоровья, ловкости, смелости, энергии, силы.

Я перестал писать плаксивые стихи о сиротской доле. Почуял иное.

Например:

Эй, разбойнички, соколики залётные, Не пора ли нам на битву выступать, Не пора ли за горами Свои ночки коротать. Уж мы выросли отпетыми, Парусами разодетыми, – Ничего тут не поделаешь, Когда надо воевать.

Эти стихи я сочинил на сеновале после того, как купил четверть фунта пороха, высыпал порох в проверченную дыру в косогоре и взорвал.

Вот это было громкое удовольствие!

Не знаю почему, но по-настоящему вдумчиво я верил тому, о чем пелось в песнях.

Каждая песня, если она грустная, действовала на меня так проникающе, что всё нутро наполнялось щемящими слезами.

Жадно прислушивался к прекрасным словам и моментально запоминал, как драгоценную правду о жизни, которой еще не знал, не изведал.

Однажды грузчики, сидя на ящиках во время ожиданья работы, пели:

Время, веди ты коня мне любимого, Крепче держи под узцы: Едут с товарами в путь из Касимова Муромским лесом купцы.

Долгие месяцы эта песня была любимейшей, пока не услышал у тех же грузчиков:

Выйдь на Волгу – чей стон раздается Над великою русской рекой? Этот стон у нас песней зовется, – То бурлаки идут бичевой.

Над этой песней я ревел, – так замечательно ее пели грузчики.

И по совету грузчиков, матросов я добился того, что мне купили гармошку дома, и вот скоро заиграл, запел:

Хаз-Булат удалой, Бедна сакля твоя.

Много выучил песен и распевал на дворе матросам под гармошку.

Много, жадно читал, много писал стихов и прятал, затаив неодолимое желание стать когда нибудь поэтом.

В школе читал наизусть заданные стихи лучше всех и легко, отлично писал школьные сочиненья, но никому никогда не говорил, что сочиняю свои стихи, ибо боялся насмешек, так как считал свои стихи плохими: ведь никто не учил меня и никто моей судьбой не интересовался.

Только и ждал – вот вырасту, стану умным, самостоятельным и тогда.

Ого! Тогда что-нибудь выйдет.

У дяди Вани

– Пойдемте к дяде Ване.

– Скорей, скорей!

Там, на Монастырской улице, недалеко от Слудской церкви, на солнечной стороне, его серенький домик.

Сразу можно узнать, где живет дядя Ваня Волков: за воротами, на улице – куча ребят и куча гусей, над домом кружится большая стая белых голубей, – тут он и живет.

Войдешь в калитку и видишь: дядя Ваня стоит на крыше сеновала и долгим махалом гоняет голубей.

Он – рыжий, лесной, птичий, рыбацкий, общий, жизнерадостный, удивительный человек – вот он какой.

Для всех дядя Ваня – просто дядя Ваня, а для меня настоящий: он был другом моего отца и женился на сестре моей матери.

Дядя Ваня будто Робинзон Крузо: его двор – остров и тут – козы, собаки, птицы, хозяйство, и все дядю Ваню любят,

Всю свою жизнь он отдал ребятам, голубям, дворику и пермской железной дороге.

Придешь к нему в гости и первым делом лезешь на крышу, – там сидят голубятники, покуривают, поглядывают на голубей.

Слышатся голубиные названия: бусый, палевый, чернохвостый, мохноногий, белогрудый, чумазый, красноголовый.

Дядя Ваня – самый популярный в Перми голубятник и он же – охотник, рыболов.

А каких канареек он держит – чудо: поют, как в раю, на разные лады и переливы.

Гоняет ли дядя Ваня голубей, или сидит в голубятне, или охотится на рябчиков, или рыбачит на Каме, – всюду он истинный художник, поэт, обвеянный беспредельной любовью к природе и к своему мастерству.

Он даже и чай пьет как-то особенно: много, аппетитно, с шаньгами и всякие веселые случайности рассказывает, подхохатывая на скользких местах.

И всегда у него в домике гостили всякие приезжие гости и тоже с ребятами.

Народу всегда полным-полно.

Да еще постоянно семинаристы приходили: Миша Ветлугин, Ляпустин, Плотников, Славнин и другие, ухаживали за дочерью Ниной и воспитанницей Марусей, моей родной сестрой, – обе они были гимназистками и жили в передней половине дома, где пели канарейки, стояли на подоконниках цветы и в простенке висели громадные старинные часы с остановившимся временем.

Из этой половины доносились звуки гитары и поющие голоса семинаристов, а иногда пылкое чтение «Евгения Онегина».

Словом в домике дяди Вани кипела густая, многообразная жизнь, похожая на беспрерывный праздник.

Всех тянуло сюда, все шли очень просто, как в свой дом, и располагались, как угодно: сам хозяин, собственно, был как бы непричем, ибо его занимали голуби и, главное, дядя Ваня был выше всего окружающего, ибо всегда торчал на крыше и смотрел в небо на голубей.