О пролетарской культуре (1904-1924)

Александр Александрович Богданов

О пролетарской культуре

1904-1924

От издательства

Мы считаем появление в свет этой книги своевременным и целесообразным не потому, чтобы разделяли взгляды А. А. Богданова на культуру вообще и на пролетарскую культуру в частности. Мы отнюдь не принадлежим к числу их сторонников. Но мы находим полезным издать эту книгу потому, что придаем ей большое значение с иной точки зрения, а именно дискуссионной.

В настоящее время вопросы культуры стоят у нас в центре общественного внимания, занимая в нем место, если не наряду, то прямо вслед за вопросами экономическими, вызывая оживленное обсуждение, порождая целую обширную литературу, где выступают разнообразные и противоречивые мнения. Этот интерес, понятно, не является случайным. Он связан с переходом Советской России на путь мирного строительства по линии новой экономической политики. Для успеха на этом пути необходимо завоевание культуры пролетариатом и крестьянством. Но существующая культура, та, о которой можно говорить как о настоящей, целой культуре, а не о ничтожных зародышах и больших мечтаниях, есть культура буржуазная. Значит, требуется завоевание буржуазной культуры рабоче-крестьянскими массами, как и было указано Я. Яковлевым, в его статьях-фельетонах в «Правде», а также и другими, при дискуссии по этому вопросу еще два года тому назад. Но самая мысль о рабоче-крестьянском завоевании буржуазной культуры заключает как будто противоречие. Противоречие в значительной мере только кажущееся, поскольку нынешняя культура, хотя и находящаяся в руках буржуазии, хотя и вырабатываемая буржуазными учеными, инженерами, мыслителями, писателями, артистами, есть на самом деле культура вообще, просто культура. Однако, и противоречие действительное, диалектическое, поскольку буржуазия, владеющая этой культурой, совместно со своими прислужниками, пользуется ею, как сродством господства и средством угнетения трудовых масс. Отсюда множество опасений и недоверия, боязнь, как бы эта буржуазная культура не развратила, не «обуржуазила» народные массы. Указывают, что при НЭП’е, заключающем в себе методы государственного капитализма и допускающем в широких размерах, хотя бы и в строгих рамках, элементы частнокапиталистические, такая опасность становится тем значительнее; проявляют недоверие к силе и способности рабоче-крестьянской массы переварить буржуазную культуру без вреда и с пользою для себя.

Не приходится, конечно, закрывать глаза на тот факт, что упомянутые опасности существуют. Всем известно и неоднократно раскрывалось в печати, что иные профессора и педагоги, доставшиеся нам по наследству от буржуазно-помещичьего строя, пытаются нередко, под видом изложения и преподавания «чистой» науки, проводить антиматериалистические, антимарксистские идеи. С этим надо бороться, это подлежит контролю и исправлению. Но надо ли от этого впадать в такую панику, чтобы искать спасения в планах немедленной «пролетаризации» самой науки, планах явно утопических, если подумать о том, как еще мало у нас пролетарской просто интеллигенции, не то что ученых, и какая огромная масса просветительных усилий требуется еще для того, чтобы дать многомиллионному крестьянству хотя бы грамотность и зачатки той культурности, которая не является ни буржуазной, ни пролетарской, а необходима всякому классу и всему обществу в делом.

Мы, впрочем, вовсе не имеем сейчас в виду критиковать относящиеся сюда идеи А. А. Богданова, это не входит в нашу задачу и было бы едва ли уместно в кратком предисловии. Но мы хотим пояснить читателю, почему считаем полезным представить ему более или менее полное и систематизированное самим автором собрании работ А. А. Богданова по пролетарской культуре. Дело идет не о литературных достоинствах этих работ и их общем интересе: мы думаем, что с этой стороны автор не нуждается в нашей рекомендации. Но мы хотим показать, какое значение может иметь данное собрание разбросанных в разное время по разным изданиям его работ в обсуждении и выяснении столь определенно и настоятельно выдвинутого жизнью вопроса, к которому нельзя относиться безразлично, который надо решать так или иначе, и решать, конечно, на основе достаточного и полного материала.

Между тем, каково положение теперь? Имеется целый ряд, целая радуга мнений: на одной стороне – твердо-отрицательная, позиция Л. Д. Троцкого, блестяще выраженная в его «Литературе и революции», «Вопросах быта»; сдержанно и осторожно, с большими оговорками положительная позиция Н. И. Бухарина в его статье «Буржуазная и пролетарская революция» и брошюре «Пролетарская революция и культура»; еще более приближающиеся порою к собственно-«пролеткультовским» взгляды А. В. Луначарского в его последней брошюре «Культура в капиталистическую эпоху» и целом ряде прежних статей, а также в его «Диалоге об искусстве»; затем разные оттенки пролеткультовства и новейшего «лефовства»; наконец, идеи А. А. Богданова. Во всем этом разнообразии предстоит еще разобраться, из него должно выкристаллизоваться ясное и определенное решение вопроса. Но для этого необходимо всестороннее освещение дела, всесторонняя критика; а она требует ясных сводок и материала, и мнений, притом в историческом охвате. В этом смысле предлагаемое собрание работ А. А. Богданова предоставляет двойной интерес.

С одной стороны, перед нами прямая и резкая постановка вопросов, связное и по-своему последовательное их решение, вокруг которого сгруппировано много фактического материала и теоретических соображений. Пусть постановка вопросов, как нам кажется, чересчур упрощенная, решения чересчур прямолинейные, недостаточно считающиеся с конкретной действительностью (сам Богданов не даром считает себя «максималистом» в вопросах культуры). Но и не соглашаясь со всем этим по существу, мы получаем некоторую цельную канву для обсуждения, критики, нового, иного, быть может, противоположного решения.

С другой стороны, история вопроса, развитие относящихся к нему идей должны быть учтены в дискуссии. А. А. Богданов, как известно, не только больше других, но и раньше других писал о пролетарской культуре; в первые годы революции, да и потом его не мало повторяли. Получился такой результат, что и теперь многие, совершенно не сочувствующие А. А. Богданову, как теоретику вообще, даже относящиеся к нему прямо отрицательно, сами того не зная, повторяют иные его мысли, причем считают их просто-марксистскими и ортодоксальными. Надо, разумеется, чтобы они знали, и уже в знании дела признавали или отвергали эти идеи.

Они должны будут, при том, считаться с внутренним единством идей А. А. Богданова во всех областях, где он выступал. Как правильно указывал Б. И. Невский, о чем бы ни писал А. А. Богданов, о вопросах философских, социологических, культурных, даже экономических, он всюду проводит, в сущности, одно и то же, свой «организационный» метод, свою «тектологическую» точку зрения. Его взгляды на культуру тесно связаны со всеми прочими, это очень ясно и наглядно выступит для читателя в предлагаемой книге. И в то же время, как раз культурные идеи Богданова, имевшие полосу широкого успеха, оказали наибольшее, явное или скрытое влияние на распространение других сторон его системы. И как раз они же встретили и наименьшую до сих пор критику.

Как вообще обстоит дело с критикой Богданова? Раньше всего и шире всего она развернулась по философской линии. Здесь на первом плане стоят Плеханов и Ленин, затем целая плеяда философов-плехановцев – Л. И. Ортодокс, А. Деборин, Н. Рахматов, Ольгин, Грабовский (Горин), в последнее время В. Сарабьянов, С. Гонакман, Бескин и др. Но этот богатый и ценный материал в общей критике Богданова и в нынешней обстановке уже стал мене актуальным не только вследствие того, что главная и важнейшая его часть – работы Плеханова и Ленина – написаны пятнадцать и более лет тому назад, но и потому, что сам Богданов уже отказался от философии вообще, и уже много лет старается заменить ее своей «Всеобщей организационной наукой» или «Тектологией». Правда, он не отрекался от своего «эмпириомонизма», как от заблуждения; но он рассматривает его, как окончательно пройденную ступень: его «тектология», по замечанию Н. И. Бухарина в его «Историческом материализме», есть «оригинальная попытка преодоления философии». В выпущенном нами 8‑м издании богдановской «Философии живого опыта» помещен специальный его доклад «От религиозного монизма к научному», посвященный общему опровержению и, так сказать, похоронам всякой философии.

Но уже критика «Организационной науки» представлена в литературе несравненно слабее, – мы можем указать только статью В. И. Невского «Философия мертвой реакции» в приложении к последнему изданию книги Ленина «Эмпириокритицизм и диалектический материализм», и статьи И. Вайнштейна в «Октябре мысли». Критика же социологического учения Богданова о классовой борьбе только начинается (статьи А. Удальцова в «Под знаменем марксизма» и того же И. Вайнштейна в «Октябре мысли»). Также в самом начале находится и критика его экономических идей. Но, пожалуй, всего меньше затронута именно культурная его позиция.

Что мы здесь имеем? Ни Троцкий, ни Бухарин не подвергали ее прямому критическому анализу, хотя высказали ряд аргументов и соображений, которые могут быть отнесены к ней. Затем два фельетона Я. Яковлева в «Правде». А дальше, по-видимому, остается только старая меньшевистская критика в «Нашей Заре» 1913–1914 гг., главным образом, А. Н. Потресова, да еще более ранняя полемика Г. Алексинского, что, разумеется, и устарело и вообще удовлетворить нас не может.

Повторяем, мы не сторонники воззрений Богданова; но раз мимо них просто пройти нельзя, а это, кажется, всеми признается, то нужна серьезная и систематическая их критика. И мы полагаем, что издаваемая нами книга, для этой цели необходимая, окажется полезной и для общего уяснения постановки вопросов культуры, классовой и неклассовой, в наше переходное время.

От автора

Может показаться странным, что этот сборник начинается со статей 1904 года, тогда как самый лозунг пролетарской культуры был впервые открыто формулирован в 1909 г., в партийкой рабочей школе (о чем здесь рассказано в статье о «Пролетарском университете»).

Но дело в том, что три статьи 1904 года, напечатанные в московском журнале «Правда» и потом составившие книжку «Новый Мир», по существу представляют изображение именно высшего культурного типа жизни – типа социалистической, а в истоке своем пролетарски-классовой культуры.

Статьи о пролетарском искусстве и пролетарской науке были большей частью напечатаны в «Пролет. Культуре», органе Всеросс. Пролеткульта, за 1918–1921 гг., и, кроме двух‑трех, вошли в маленькие сборники «Искусство и рабочий класс» и «Социализм науки», изданные тогда же. Прибавлены из не вошедших в эти сборники:

1) Нелегальная статья 1910 г. – «Социализм в настоящем».

2) Не увидевшая света из-за цензуры статья 1914 г.: «Возможно ли пролетарское искусство?» (полемика с А. И. Потресовым и Г. Алексинским).

3) Три доклада на всероссийских съездах Пролеткульта – о пролетарской науке, искусстве, о путях творчества.

4) Литературно-критическая статья «Простота или утонченность?» (о блужданиях пролетарских поэтов – из «Прол. Культ.» 1920 г.).

5) Доклад «Идеал воспитания» (сделанный на Московской учительской конференции 1918 г.).

6) Две статьи о «Пролетарском университете» (из «Пролет. Культуры» 1919 г.).

7) Статья «О тенденциях пролетарской культуры» (ответ Гастеву – оттуда же).

8) Доклад «О международном языке с точки зрения пролетарской культуры», раньше не напечатанный.

9) Новая статья, 1924 г. – «Законы новой совести».

По недостатку места, в сборник не вошли, кроме мелких статей и нескольких докладов, работа, вышедшая в 1911 г. – «Культурные задачи нашего времени», статья 1917 г. – «Программа культуры» (была напечатана в сборнике «Вопросы социализма» 1918 г.), «Элементы пролетарской культуры в развитии рабочего класса» (лекции 1919 г. в Московском Пролеткульте, напечатанные книжкой в 1920 г.). Из них самостоятельное значение сейчас сохраняет только последняя.

Новый мир

(1904–1924)[1]

Эти три статьи составляют одно целое. В них я стремился обрисовать развитие нового высшего типа жизни, как я его понимаю. Статья первая посвящена изменению типа человеческой личности – устранению той узости и неполноты человеческого существа, которые создают неравенство, разнородность и психическое разъединение людей. Статья вторая говорит об изменении типа общественной системы – устранении элементов принуждения из отношений между людьми. Статья третья намечает изменение типа человеческого познания – освобождение от фетишей, ограничивающих и извращающих познавательное творчество. В выяснении вопросов я старался идти по тому пути, который указан Марксом, – искать линии развитая «высших» проявлений человеческой жизни, опираясь на их зависимость от развития основных ее условий. В моей работа дело идет, разумеется, только о самых общих контурах нового жизненного типа.

Собирание человека

«Создал бог человека по образу и подобию своему…»

Книга Бытия.

«Общественное бытие определяет собою сознание людей…»

К. Маркс.

«Человек – мост к сверхчеловеку».

Фр. Ницше.

I

 Что такое человек? Вопрос этот одни решают слишком просто и конкретно, другие слишком сложно и отвлеченно. Оба типа решений во многом сходятся между собою не только со стороны реального содержания, которое охватывают, но и со стороны основной точки зрения, из которой исходят. Это наивные решения.

Для обывателя «человек» вовсе не загадка, не «проклятый вопрос», а просто живой факт его обывательского опыта: «человек» – это он сам и другие обыватели, и все, кто обладает достаточным сходством с ними. Решение, как видим, не только наивное, но явным образом и не вполне определенное. Однако, оно совершенно удовлетворяет обывателя: своей незатейливостью оно как нельзя более соответствует несложности запросов обывателя, своей узостью – крошечным размерам того мира, в котором он живет.

Для философа-метафизика «человек» – великая загадка, но при помощи «самонаблюдения», «умозрения» и других методов он разрешает ее довольно легко: «человек» – это существо, одаренное «разумом», «нравственною свободою», «стремлением к абсолютному» и т. п. возвышенными свойствами. Формулы как будто не слишком отчетливые, не слишком точные, но для метафизика они обладают вполне достаточной определенностью. Они удовлетворительно резюмируют его личный опыт, кабинетный и житейский: «разум» для него означает способность к схоластическим упражнениям с их тонкостями и ухищрениями; «нравственная свобода» – склонность нарушать свои практические принципы и затем раскаиваться в том, что поступил так, а не иначе; «стремление к абсолютному» – общую неудовлетворенность жизнью, смутное сознание бессодержательности и бесплодности своего существования и т. д. И здесь наивность мышления заключается в том, что свой маленький и дрянной мирок, не стараясь расширить и развить его действительное содержание, делают, незаметно для себя, мерою для такой большой вещи, как человечество.

Наивным точкам зрения противополагаются научные. К сожалению, в этом вопросе их имеется до сих пор не одна, а несколько. Так, для общей науки о жизни «человек» характеризуется определенными анатомическими и физиологическими особенностями, для психологии – определенными сочетаниями фактов сознания, для социальной науки – определенными отношениями к себе подобным, и т. д. Все эти точки зрения, разумеется, вполне законны и удовлетворительны каждая в своей области; но в одном отношении они недостаточны, и уступают даже наивно-обывательской и наивно-схоластической: все они «парциальны», частичны.

«Человек» есть целый мир опыта. Этот мир не оказывается полностью ни анатомическим и физиологическим комплексом – «человеческое тело», ни психическим комплексом – «сознание», ни социальным – «сотрудничество»… И если мы просто соединим, механически свяжем все эти точки зрения, у нас еще не получится целостной концепции: собрание частей еще не есть целое.

В этом смысле и обывательская точка зрения, и ее разновидность – схоластическая имеют несомненное преимущество: каждая из них формально берет человека целиком, не отвлекая ту или другую его «сторону». Но от такой формальной целостности, к сожалению, толку очень немного, потому что содержание в обоих случаях берется мелкое и неопределеннее. Самая «широта» этих концепций оказывается узкой и односторонней: «человек» выступает в них не как нечто беспредельно развивающееся, а как нечто неподвижное в своих основах, статически-данное: в одном случае он всецело ограничивается рамками обывательщины наивной, в другом – рамками обывательщины философской; здесь он навсегда обрекается быть существом «полным страха и надежды, что бог сжалится над ним», там – существом полным праздных размышлений чистого разума об истинном познании и безнадежных мечтаний разума практического о преодолении всех инстинктов. Общая предпосылка состоит в том, что «всякой твари предел положен есть», его же не прейдеши…

Задача состоит в том, чтобы дать научную и в то же время интегральную, а не частичную только концепцию «человека». Для этого надо рассматривать человека не только, как целый мир опыта, но и как мир развертывающийся, не ограниченный никакими безусловными пределами.

I

Человек – мир, но мир частичный, не космос, а микрокосм, не все, а только часть и отражение великого целого.

Но почему он не целое? Что делает его частью? То, что связывает его с целым.

Если бы человек был один, он не был бы микрокосмом. Его опыт и мир совпадали бы между собою. Он, может быть, отличал бы от своего тела другие предметы, но все они были бы исключительно предметами его опыта. Всякое расширенно этого опыта было бы тогда расширением мира в целом.

Общение с другими существами – вот что делает человека микрокосмом.

Только это общение научает человека тому, что есть вещи, которые не принадлежат к его опыту, и, однако, «существуют», потому что принадлежат к опыту других людей, что есть переживания, которых он не испытывает, и которые, однако, «реальны», потому что протекают в сознании других людей. Он убеждается, что поток опыта не один, а их много, и все они сливаются для него в бесконечный океан, который он называет природой.

Таким образом, между «человеком» – индивидуальным миром опыта и «природою» – миром универсальным связь создается средою общения, социальной средою в точном смысле этого слова. И если мы хотим решить вопрос, что такое человек среди всеобщего мирового процесса, то путь к решению лежит для нас через другой вопрос: в каком отношении находится опыт отдельного человека к опыту других живых существ?

Эти другие существа прежде всего, конечно, люди – именно те, с которыми он находится в наиболее тесном жизненном общении – члены того общества, к которому он принадлежит.

II

На заре жизни человечества между опытом отдельного человека и коллективным опытам его «общества» разница сравнительно очень небольшая и очень простая: это разница количества, а не качества.

Первобытное родовое общество – это мир стереотипных людей, с ничтожными вариациями повторяющих один другого. Формы жизни просты, элементарны, однообразны; все что доступно в опыте одному члену родовой группы, доступно и всякому другому; что делает и умеет делать один, то делает и умеет всякий другой: что знает один, то знает и всякий другой. Одинакова среда, в которой каждый из них живет и действует: одна и та же маленькая группа людей, один и тот же маленький клочок природы. Одинаковы и средства, которыми каждый располагает в своей жизни и деятельности: один и тот же стихийно накопленный группою запас трудового опыта, одни и те же примитивные орудия.

Тут нет ничего такого, что выделяло бы некоторых среди остальных принципиально более широким содержанием жизни, ничего такого, что отличало бы некоторых от остальных принципиально иным материалом опыта. Есть только незначительные количественные различия силы, ловкости, памяти, сообразительности: по существу, в полном жизненном цикле особей опыт каждого равен опыту всех.

Мышление людей при этом имеет «сплошной» характер. Группа живет, как целое: нет личности, нет идеи «я», как особого центра интересов и стремлений. Оттого в первобытных языках и не было личных местоимений.

Не раз пытались идеализировать первобытную жизнь, представить ее золотым веком позади нас. Отсутствие власти и подчинения истолковывали – как господство свободы и равенства; отсутствие внутренней борьбы в родовой группе и ее тесную сплоченность на почве кровной связи – как осуществление братства. Все это большая ошибка. Наши идеи свободы и равенства возникают из такого опыта, в котором существуют угнетение и неравенство; они выражают активные стремления, направленные против этих фактов опыта; наша идея братства также возникает из реальных противоречий общественной жизни и выражает активные стремления, направленные против их фактического господства. Где опыт не дает отрицательной основы для этих идей, там они пусты и неприменимы. Таковы они по отношению к первобытному обществу.

Простота и элементарность жизни еще не составляют ее гармонии, потому что гармония – это примирение противоречий, а не простое их отсутствие, объединение разнообразного, а не простое однообразие. Если гармония не всегда воплощается в могучем движении, то она всегда заключает в себе возможность могучего движения. Этого нет в первобытной жизни людей: она неподвижна, стихийно-консервативна.

Бедность содержания жизни – такая бедность, какой мы не можем себе представить – основная причина этого консерватизма. Развитие, творчество жизни возникают из богатства комбинаций опыта. Где весь материал опыта сводится к небольшому числу привычных ассоциаций образов, привычных эмоций и действий, там нет условий для развития и творчества. Где все строение психики основано на привычке, там нет и потребности в изменениях. Основное орудие человеческого развития – познание, строго говоря, не существует в этом мире: то, что лежит в рамках привычного, не вызывает потребности «объяснения»; то, что, неожиданно являясь извне, нарушает эти рамки, в ничтожном материале психики не находит данных для своего объяснения. Жизнь без познания стихийна, власть природы над нею безраздельна.

III

При всей своей неподвижности первобытный мир обладает своими собственными силами развития. Это, конечно, стихийные, биологический силы: размножение, перенаселение, голод… Они вынуждают развитие, и оно совершается – в долгом ряду тысячелетий, с такой медленностью, которая недоступна нашему воображению.

Сначала это развитие имеет чисто количественный характер: поле опыта расширяется, сумма переживаний возрастает, – но «общество» остается комплексом однородных единиц, «человек» – существом цельным и стереотипным. Это продолжается до известного предела, за которым изменения становятся качественными.

Сумма коллективного опыта возрастает до таких размеров, что отдельный человек овладевает ею только в поздних стадиях своей жизни, да и то не каждый в полной мере. Тогда выделяется старший в роде, как носитель всего опыта группы, в противоположность остальным ее членам, располагающим лишь неполным опытом.

Первоначальная однородность отношений внутри группы шаг за шагом исчезает. Один, опираясь на свой накопленный опыт, начинает указывать, остальные – следовать его указаниям. Это различие в дальнейшем возрастает, потому что неоднородность жизненной роли людей сама обусловливает неоднородность последующего развития.

Чтобы в пределах своей психики охватить наибольшую сумму опыта, тот, кто указывает другим, все в большей мере суживает свою «физическую» активность: он реже и реже действует лично, чаще и чаще – через других; он превращается в распорядителя по преимуществу, в организатора групповой жизни. Остальные, напротив, сохраняют все меньше личной инициативы, привыкают подчиняться, становятся постоянными исполнителями чужих указаний. Относительная бедность их жизненного содержания – благоприятное условие для такой деятельности: больше автоматизма, меньше колебаний, организатор справляться со своей задачей.

Так совершилось первое дробление человека – отделение «головы» от «рук», повелевающего от повинующегося: так возникла авторитарная форма жизни. В дальнейшей истории человечества она, развиваясь и усложняясь и разрушаясь, выступает в бесчисленных вариациях: до сих пор это – основное и главное разделение общества. В виде мягкого матриархата и сурового патриархата, в виде облеченной религиозной тайною власти жреческой и облеченной силою оружия власти феодальной, в виде чуждой всяких формальностей системы рабства и полной холодного формализма системы наемного труда, в виде бессмысленно-тупого восточного деспотизма и западно-культурной власти избранника, в виде бумажно-сухой власти бюрократа над обывателями и опирающейся на нравственную силу власти идеолога над его согражданами – во всех этих изменяющихся формах авторитарное дробление человека сохраняет одну и ту же основу: отчетливо или смутно, опыт одного человека признается принципиально неравным опыту другого, зависимость человека от человека становится односторонней, воля активная отделяется от воли пассивной.

IV

Дробление человека вызывает дробление мира. Дело начинается с того, что мышление людей перестает быть «сплошным», что один человек в их сознании отделяется от другого, как особый, своеобразный мир опыта. Возникает «я» – центр отдельных интересов и стремлений. Но оно находится еще в самом начале своего развития: это «я» – личность организатора: ему нет еще антитезы в виде других «я», которые бы с ним сталкивались, как независимые от него единицы; перед ним только подчиненные единицы, которые с ним неразрывно связаны, как низшие органы его организма. Организатор не может вполне отделить себя, как самостоятельное «я», от исполнителей: он им соотносителен, без них он немыслим, как и они без него; логической невозможностью является и организатор без исполнителей и исполнители без организатора.

Дальше, авторитарное дробление распространяется на всю природу, сохраняя тот же характер соотносительности и связанности.

Первобытному мышлению мир представлялся как хаос действий, потому что именно в форме действий являлась человеку его собственная борьба за жизнь. При этом «действие» выступало в сознании как единый и цельный жизненный акт среди других таких актов. Теперь же «действие» дробится в опыте, разлагается на два отдельных момента, – на активно-организаторскую волю и пассивное ее выполнение. И вся природа, как мир действий, становится такой же двойственной: во всяком явлении принимается активная воля, как определяющее, и пассивная сила, как определяемое: это «дух» и «тело». Сам человек – явление в ряду явлений – подвергается такому раздвоению наряду со всем остальным: он приобретает «душу», как приобретают ее в то же время камни, растения, животные, светила. Развивается анимизм, как всеобщая форма мышления.

Нет надобности специально доказывать, что отношение «духа» и «тела» есть именно авторитарное отношение господства и подчинения, высшего и низшего. Но и фактически, насколько мы знаем историю первобытного человечества, этот дуализм именно там и тогда возникает в сознании людей, где и когда в общественной системе уже существует авторитарное дробление. И дальше, по мере того, как авторитарное дробление развивается, усложняется, меняет свои формы, то же самое происходит с авторитарным дуализмом мышления. Когда сознание группирует обширные ряды явлений в сложные единства, то за каждым таким рядом выступает организующая его высшая сила, и божества политеизма занимают свои почетные места в человеческом мышлении. Когда развивающееся познание достигает объединения всех рядов опыта в Universum, в мировое целое, тогда наступает эпоха единобожия. Когда противоречия социальной жизни, отражаясь в психике личности, порождают этическое мировоззрение, тогда человек раздваивает собственное сознание, противополагая в нем высшие стремления низшим, разумный долг – слепым инстинктам… Дуализм и религиозное сознание дóроги именно тем классам общества, которые живут в атмосфере авторитарных отношений по преимуществу, которые тяготеют к власти и подчинению. Где расцветает авторитарная жизнь, там расцветает и дуалистически-религиозное мировоззрение и в такой же связи совершается их упадок.

Авторитарный дуализм есть исторически первая форма «мировоззрения»: до него не были той связи опыта, для которой подходило бы это слово. Вместе с авторитарным дуализмом возникло то, что мы называем «познанием»: различая в явлениях активное и пассивное начала, человек тем самым уже «объясняет» через первое проявление второго. Это, разумеется, только начало познавательного развитии: цепь «объяснений», цепь причинности обрывается здесь уже на втором звене: если явление имеет свою причину в собственной «душе», то дальше этой души объяснению идти некуда. Но подобно тому, как авторитарные отношения, расширяясь, развертывались в длинные ряды последовательных звеньев, усложнялась и развертывалась также цепь причинности; в общественной жизни людей авторитарные ряды отношений всегда сходились в каком-нибудь одном высшем авторитете; и точно так же незнание людей стремилось сводить все причинные ряды к одной высшей первоначальной причине. Так познание отражает общественную жизнь людей не только в своем содержании, но и в своих формах.

V

В сущности, авторитарные формы дробят не столько самое содержание человеческого опыта, сколько отношение людей к данным опыта. Тот, кто повелевает, и тот, кто подчиняется, неминуемо с различной точки зрения воспринимают одни и те же факты.

Вторая фаза дробления человека – специализация – идет в другом направлении. Здесь для каждого качественно суживается содержание жизни, и коллективный опыт оказывается разделенным между людьми так, что одному достается по преимуществу одна его область, другому другая, и т. д. Сапожник знает свои колодки, купец свой прилавок, ученый свои фолианты, жрец свои молитвы, философ свои силлогизмы. Микрокосм делается мал и узок, мир заслоняется колодками, прилавками, фолиантами, мысль вращается в тесном кругу и не может из него выбраться. Это суженное существование не способно к самостоятельности, и потому даже не в силах окончательно вывести человека из-под власти авторитаризма: она сохраняется в виде патриархального господства отца в семье, экономического господства предпринимателя в предприятии, политически-организаторской роли бюрократии, идейно-организаторской роли идеологов и т. д.

Специальным опытом определяется специальное мировоззрение. В сознании одного специалиста жизнь и мир выступают как мастерская, где каждая вещь приготовляется на свою особую колодку, в сознании другого – как лавка, где за энергию и ловкость покупается счастье, в сознании третьего – как книга, написанная на разных языках и разными шрифтами, в сознании четвертого – как храм, где все достигается путем заклинаний, в сознании пятого – как сложная, разветвляющая схоластическая задача, и т. д. и т. д. В мире торговли и кредита вырастает утилитарист, для которого любое проявление жизни арифметически оценивается на разменную монету выгоды; в атмосфере специально-правовой деятельности юрист, который даже законы природы невольно рассматривает как нормы, извне для нее установленные и не подлежащие нарушению; среди стихийно-могучей и гармонически-связанной работы машин современный работник бессознательно усваивает механическую концепцию природы… Всякий строит мир по образу и подобию своего специального опыта.

Вместе с тем суживается возможность взаимного понимания людей. Имея дело с различным содержанием опыта и создавая для этого содержания неодинаковые формы, члены общества, развившего специализацию, говорят неминуемо на разных языках. И если бы специализация могла бесконечно развиваться, если бы на ряду с дроблением коллективного опыта значительная его часть не оставалась общею для всех, то повторилась бы история вавилонского столпотворения, и люди принуждены были бы разойтись вследствие полного взаимного непонимания.

VI

Специализация не разрушила общества, но все же она в высокой степени его разъединила.

Хотя специализация возникла среди авторитарных отношений, и, развиваясь, она перестает укладываться в рамки той или иной авторитарной группы. В своей обособленной сфере опыта каждый специалист встречает гораздо меньше сопротивлений, чем прежние цельные люди в своем разностороннем мире; поэтому расширение опыта идет здесь несравненно быстрее. Мир коллективный, разрастаясь одновременно по различным «специальным» направлениям, достигает колоссальных размеров по сравнению с прежней суммой коллективного опыта.

Между тем, силы старого авторитета ограничены хотя бы потому, что форма его конкретна и персональна; он воплощается в живом человеке, а никаких сил человеческих не хватит на то, чтобы владеть всей суммой опыта, какую представляет жизнь специализированного общества. Коллективное целое уже не может сдерживаться и регулироваться одной волею, оно дробится, распадается на независимые группы. Это – индивидуальные хозяйства.

Центром каждой такой группы становится отдельный «специалист». Он участвует в социальной жизни как вполне самостоятельная единица, которой ничья чужая воля не предписывает ни путей, ни средств в ее трудовой деятельности. Общество, как целое, становится неорганизованной, анархической системой, и потому оно полно противоречий. Живя разнородной жизнью, будучи независимы по форме, но постоянно сталкиваясь в силу необходимой материальной связи, элементы общества оказываются взаимно неприспособленны, а это значит – взаимно враждебны. Коллективный мир превращается тогда в мир конкуренции, борьбы интересов, войны всех против всех…

Тогда развивается и выступает на первый план человеческое «я».

VII

В мире специализации уже одно различие жизненного опыта вместе с его результатом – неполным взаимным пониманием людей – глубоко ограничивает человека от человека в их сознании. Это отграничение упрочивается благодаря внешней независимости отдельной личности от других в ее трудовой деятельности. Оно завершается на основе взаимной борьбы людей, вытекающей из противоречия их жизненных интересов.

Реально противополагаясь другим «я», человеческое «я» становится самостоятельным центром интересов и стремлений. Молот общественного антагонизма выковывает индивидуалистическое сознание.

Перед нами уже не то соотносительное «я» авторитарного мира, которое не может представить себя без исполнительского «ты»: перед нами «я» абсолютное, «я» an und für sich, само по себе и само для себя, чуждое сознания своей органической связи с другими «я» и всем миром.

Старый авторитет не в силах примириться с этим развивающимся анархическим сознанием, – он вступает в борьбу с ним, пытается подавить его. В борьбе с авторитетом индивидуализм становится освободительным течением. Эта его роль имеет громадное исторические значение, но она исторически преходяща. В старых революциях XVII и XVIII веков она выступает еще в полной силе; в революциях нашего времени борьба индивидуализма против авторитарного прошлого все более отступает перед его борьбой против социалистического будущего.

VIII

«Абсолютное» индивидуальное «я» выражает собою социально-раздробленный опыт и жизненное противоположение человека человеку. Понятно, что единство общественного целого – вне его поля зрения. И это единство не только невидимо для личности, – оно, кроме того, несовершенно, стихийно, неорганизованно: оно полно жизненных противоречий. Личность ниже этих противоречий недоступного и непонятного ей целого, она бессильна перед ними; стихийные силы общественной жизни господствуют над человеком.

Каков опыт, таково мышление. Оно индивидуалистично, его вечным центром является «я», «абсолютное», оторванное от общественного – и тем более от мирового целого: это «я» – «субъект», противостоящий всему остальному, как «объекту», в бесконечном ряду явлений действительности оно не находит себе места. Оно мучительно чувствует господство над собою каких-то темных стихийных сил, – но эти силы переходят за пределы его опыта, они сверхиндивидуальны; и свое смутное представление о них человек воплощает в безличных абстракциях метафизики, с их неопределенным, колеблющимся содержанием. Вся жизнь, весь мировой процесс представляются тогда сознанию «проявлением» таинственных, безлично-абстрактных реальностей, глубоко скрытых под корою «видимого» мира, как его непознаваемая «сущность».

В философских головах эти метафизические формы мышления получают только наиболее чистую и тонкую отделку; но они характерны для всякого индивидуалистического сознания, как бы ни было смутно и неуклюже их выражение в психике неученого обывателя.

IX

Воплощая в себе раздробленный, противоречивый опыт, индивидуалистическое сознание необходимо становится жертвою «проклятых вопросов». Это те безнадежно-бесплодные вопросы, на которые вот уже сколько веков «глупец ожидает ответа». Что я такое? – спрашивает он, – и что этот мир? Откуда все это? Зачем? Почему столько зла в мире? и т. д., до бесконечности.

Присмотритесь к этим поискам, и вам станет ясно, что это – вопросы раздробленного человека. Именно их должны были бы задавать себе разъединенные органы одного организма, если бы продолжали жить и могли спрашивать.

Что я такое? – разве это не самый единственный вопрос для какого-нибудь пальца руки, оторванного от тела? Зачем я? откуда? – как не спрашивать об этом живой части, потерявшей связь со своим жизненным целым? И неминуемым дополнением этих вопросов выступают другие – относительно того целого, которое необходимо и в то же время недоступно для своей части: что такое мир, зачем он, откуда? А там, где проходит разрыв живой ткани, отделяющий органы тела, там чувствуется мучительная непонятная боль; – и вот вопросы о зле жизни.

Безнадежность вопросов вытекает из того, что никакие ответы на них все равно не могут и не должны удовлетворить индивидуалистического сознания. Ведь эти вопросы выражают муки разорванной жизни, – и пока она остается разорванной, никакой ответ не прекратит боли, потому что на боль вообще не может быть ответа. Здесь все бесполезно; даже когда развивающаяся критика докажет, что эти вопросы неверно поставлены, не имеют смысла, основаны на ложных посылках, – даже тогда индивидуалистическое сознание не перестанет задавать их, потому что критика не в силах реально преобразовать это сознание, не в силах превратить его из жизненной дроби в целое.

X

Специализация не устранила авторитарного дробления человека, она только ограничила его поле и создала для него новые рамки. «Специалист» – ремесленник, крестьянин, ученый – не только внешним образом, независим в своей деятельности, но он еще «авторитет» в пределах той маленькой группы, с которой связан прямой жизненной связью: он «глава» своей семьи, своего хозяйства. «Мещанский мир» – это мир авторитарно-индивидуалистический.

Блестящий представитель этого мира, Людвиг Берне, определял, помнится, свободу, как деспотизм в известной, ограниченной сфере. Эта сфера прежде всего, конечно, семья; и потому великий либерал горячо отстаивал рабство женщины и детей.