Серая кошка в номере на четыре персоны

— Так… — Он достал из кармана носовой платок и промокнул им мгновенно повлажневший лоб. Сознание работало лихорадочными толчками. «Сентябрь сорок третьего… Разговор с Адамом, мой отъезд в армию — все это еще только будет… Бог ты мой, да ведь это сегодня, быть может, через несколько минут она кинет в него яблоко… Теперь, после всего, что узнала?»

Он вдруг обнаружил, что размазывает по лицу пот мокрым, хоть выжимай, платком. Скомкал и сунул его в карман.

Ева стояла, глядя на него широко раскрытыми глазами. За ее спиной в саду затрубил пионерский горн, но ни он, ни она его не услышали.

— Ева, — сказал он умоляюще. — Я тут наговорил всякого… Ты не обращай внимания. Ева… Постарайся забыть…

— Забыть? — Она медленно покачала головой. — Но ведь это правда.

— И да, и нет, — он попытался увильнуть от прямого ответа, но Ева была неумолима.

— Так не бывает.

Жаркая волна жалости всколыхнулась в его груди.

— Понимаешь, для меня это правда. А для тебя — вовсе не обязательно.

— Так не бывает, — повторила она. — Правда для всех одна.

«Ты права, — подумал он, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Но не могу же я сказать тебе  в с ю  правду. Неужели ты не понимаешь? Я и так сказал столько лишнего! Мое счастье, что ты ни о чем больше не спрашиваешь…»

— Скажите, — она смотрела на него в упор, и расширенные зрачки ее глаз проникали в самую душу. — Я окончу курсы?

Он поколебался, но кивнул.

— И попаду на фронт?

Он кивнул снова.

— И я буду воевать?

— Да! — крикнул он. — И ради бога ни о чем больше не спрашивай!

Непостижимым женским инстинктом она поняла его состояние и опустила глаза.

— Хорошо… — Она помолчала, а когда заговорила вновь, голос у нее был совсем другой, спокойный и немного печальный. — Я знаю, сейчас вы уйдете и больше никогда не вернетесь.

Горн вовсю гремел над садом, но они его по-прежнему не слышали.

— Можно, я еще раз взгляну на ваш паспорт? — попросила она, делая ударение на слове «ваш».

Он молча достал из кармана бумажник, раскрыл и вытащил из бокового отделения ярко-красную книжицу.

И когда он протягивал ей паспорт, случилось то, чего он больше всего боялся.

Фотография лежала в одном отделении с паспортом. Видимо, он вынул их вместе, и, когда разжал пальцы, фотография скользнула на землю.

Черно-белая любительская фотография с изображением обелиска, даже не самого обелиска, а мемориальной плиты с коротким столбцом выбитых на ней фамилий. И первой в этом столбце значилось Аллабергенова Ева — медсестра.

Он сам сделал этот снимок год назад недалеко от Варшавы.

Ева долго смотрела на фотографию, потом вложила в паспорт и протянула владельцу.

— Пойдемте, я вас провожу.

Лицо ее было непроницаемо-бесстрастным, голос тоже.

Они шли, мягко ступая по белесой, нагретой солнцем пыльной дороге, и вслед им неслись резкие, отрывистые звуки горна, и он знал, кто это трубит, потому что до самого последнего дня лучшим горнистом детдома был он сам, Мишка Вербьяный.

По необъяснимому совпадению о том же самом подумала и Ева.

— Узнаете? — Она качнула головой в сторону сада. Он молча кивнул. Так же молча они дошли до поворота. Он отыскал глазами знакомую, поросшую бояном тропинку и остановился.

— Дальше я пойду один.

Горн умолк, и стало слышно, как сварливо перекликаются такаллики на озере. Он взглянул на нее сбоку и вдруг почувствовал непреодолимое желание взять в ладони ее смуглое, бесконечно знакомое и родное лицо, и сам удивился тому, как он успел изучить и запомнить его за то короткое время, что они были вместе.

— Ева, — он старался говорить как можно спокойнее, — теперь, когда ты все знаешь… Ну, в общем, ты должна уйти с курсов.

Она медленно покачала головой.

— Я знала, что вы это скажете. Нет, курсы я не брошу.

— Из-за Адама?

— Н-не знаю. Наверное, нет.

«Из-за меня?» — вопрос рвался с языка, но он отогнал его прочь.

— Прощай, Ева.

— Прощайте.

Он сошел с дороги и, сделав несколько шагов по тропинке, оглянулся. Она стояла на том же месте, глядя ему вслед, одинокая и печальная под огромным осенним небом.

И он вернулся. Взял ее за руки и, наклонившись к самому лицу, попросил:

— Кинь в меня яблоком, Ева. Через год. Когда я приду прощаться. Ладно?

Она улыбнулась и еле заметно кивнула.

Таксист оторопел: он мог поклясться, что еще несколько секунд назад на обочине никого не было. Пассажир возник словно из воздуха.

— Надо же, — пробормотал шофер. — Смотрел и не видел.

Он высунулся из кабины и замахал рукой.

— Эге-эй! Сюда идите! — Спохватился, включил мотор и, поравнявшись с пассажиром, распахнул дверцу. — Садитесь, поехали. Я вас уже минут пятнадцать разыскиваю. И в сад сбегал, и по кладбищу на всякий случай прошелся. Куда, думаю, человек мог подеваться? Полчаса не прошло, как расстались. Шляпу-то вы в машине забыли, вот я и… Вам что, плохо? Лица на вас нет.

Пассажир достал из кармана скомканный мокрый платок, провел по лицу.

— Ничего, уже прошло. Поехали.

— В город? — для порядка поинтересовался шофер.

— В аэропорт.

— Вот тебе и раз! — Шофер даже присвистнул. — Вы же в город собирались.

— Передумал.

— Бывает. — Шофер глянул в зеркальце заднего обзора, пропустил КРАЗ с прицепом и лихо развернул машину.

— Да вы не расстраивайтесь. С кем не бывает. Я вот на той неделе…

— Помолчи немного, — попросил пассажир. — Дай очухаться.

— Ясно. — Шофер сочувственно покосился на попутчика.

Тот полулежал, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза. «Припекло, видать, мужика», — подумал таксист. Хотел было предложить валидол, но раздумал: пассажир попался со странностями, обидится чего доброго.

А Михаил Иванович Вербьяный мучительно пытался вспомнить, кого напоминает ему лицо девушки с библейским именем Ева, с которой он расстался тридцать лет назад и которую только что поцеловал на прощание, а когда вспомнил, сердце у него заколотилось так, что валидол пришелся бы как нельзя более кстати: Ева Аллабергенова была, как родная сестра, похожа на его жену, Евдокию Богданову.

СЕРАЯ КОШКА В НОМЕРЕ НА ЧЕТЫРЕ ПЕРСОНЫ

АШХАБАД. МАЙ 1976 ГОДА

«Ил-18» громыхнул колесами о посадочную полосу, пролетел несколько секунд, надсадно завывая моторами, снова коснулся бетонных плит — на этот раз значительно мягче — и, гася скорость, стал выруливать к зданию аэровокзала. Искаженный динамиками голос стюардессы сообщил, что самолет приземлился в ашхабадском аэропорту, что температура в городе — двадцать четыре градуса выше нуля (он присвистнул: в Ташкенте перед вылетом было уже под сорок), что рейс выполнял экипаж Туркменского территориального управления ГВФ и что фамилия командира корабля — Мова.

«Отчаянный парень Мова, — подумал он, расстегивая привязной ремень. — Так ведь и машину расколотить недолго». Он надавил кнопку на подлокотнике кресла и, почувствовав мягкий толчок в спину, расслабился и зажмурил глаза.

Мятыми, будто со сна, голосами переговаривались пассажиры. Приглушенно стукнула входная дверца, и в кабину ворвалась струя свежего, пахнущего сыростью и озоном воздуха.

Он потянулся и открыл глаза. Стюардесса стояла у выхода, и ветер трепал на ее плечах яркую шелковую косынку. Подали трап. Через салон гуськом прошествовали пилоты и среди них — бедовый парень Мова. Он попытался было угадать, который из них командир, но махнул рукой и, поднявшись с кресла, вытянул из-под сиденья портфель.

Трап был мокрый, и бетон рябил лужицами, и над горами явно хлестал ливень. В оглушительной после рева моторов тишине было слышно, как влажно шумят деревья.

Здание аэровокзала было неподалеку, но пассажиров пригласили в автобус. Он пошел вместе с ними и встал возле окна, держа в одной руке портфель, а другой взявшись за никелированный поручень. Заурчал двигатель, и увенчанное башенкой на манер мечети здание аэровокзала, описав плавную дугу, двинулось им навстречу.

Налетел порыв резкого, почти холодного ветра, взъерошил тяжелые купы деревьев, тоненько засвистел в щели неплотно задвинутого окна, и нежданно-негаданно нахлынуло предчувствие чего-то необыкновенного, непременно радостного, волнующего ощущением новизны. Чего-то, что приходит к человеку один раз в жизни, а то я не приходит вовсе.

В Ашхабад он приехал впервые, хотя родился и вырос в общем-то в этих краях, на восточной окраине Каракумов. Ничего особенного от этой поездки не ожидал, по крайней мере думал, что не ожидает, до самой последней минуты.

С гостиницей ему повезло: одноместный номер с великолепным видом из лоджии на фиолетово-синюю громаду Копетдага над раскинувшимся внизу городом.

Он настежь распахнул окно и дверь в лоджию, побрился, принял душ, досуха растерся колючим мохнатым полотенцем, надел трикотажный спортивный костюм и, причесав седеющие на висках волосы, отыскал глазами телефон. Аппарат был старенький, диск слегка заедало, и, набирая номер, он еще подумал, что его могут соединить не с тем абонентом. Услышав монотонные гудки вызова, машинально выпрямился и через открытое окно вдруг увидел ее, идущую через площадь к гостинице.

На расстоянии было невозможно разглядеть черты лица, но он узнал бы ее среди тысяч других, а здесь она шла одна, небрежно размахивая зачехленным японским зонтиком. Он проводил ее взглядом до самого подъезда, опустил трубку на рычажки, задрожавшими пальцами достал из пачки сигарету, закурил и только потом рванулся из комнаты.

ТАШКЕНТ. МАРТ 1975 ГОДА

Тогда, в заляпанном мокрым мартовским снегом Ташкенте, она показалась ему худенькой и по-юному угловатой. Зябко ежась, семенила по талому снегу в промокших насквозь легких осенних туфельках, с трогательной, какой-то по-птичьи заносчивой отвагой делая вид, будто ходьба по мокрому снегу — занятие для нее самое что ни на есть привычное, задорно встряхивала коротко остриженными черными, как смоль, волосами и улыбалась неожиданно яркими на оливково-смуглом лице то ли голубыми, то ли синими глазами.

Глядя на нее, он испытывал смешанное чувство жалости и раздражения. Первое взяло верх, и он привел ее в обувной магазин и заставил переобуться в теплые югославские сапожки, начисто отметая все ее возражения.

А потом они ели обжигающе горячий плов в чайхане угольщиков на Алмазаре, запивая его ледяной водкой из запотевших пиал, в компании, которая состояла почти сплошь из мужчин, а представительниц прекрасного пола было всего две — она да его коллега из республиканского правления, на правах хозяйки потчевавшая гостью всем без разбора: пловом (такого в Ашхабаде нет!), салатом из свежих овощей (аччук чучук — национальное узбекское блюдо!) и особенно водкой. Последнее было гостье явно не по душе, хотя она и старалась не подавать виду, Поняв это, он шепнул соседке на ухо, чтобы та оставила ее в покое, и в ответ на удивленно-благодарный взгляд васильково-синих глаз гостьи негромко продекламировал:

А когда заноет сердце тупо, Все на свете станут немилы, — Помни, что отчаиваться глупо, Просто отхлебни из пиалы.

— Есенин? — поинтересовалась гостья.

— Почти, — кивнул он. — Среднее между подражанием и плагиатом.

— Не понимаю. — Она встряхнула волосами, не сводя с него глаз. Это у нее получалось здорово.

— Насчет плагиата?

— Насчет пиалы.

Он пожал плечами.

— Просто пить надо с оглядкой.

Теперь пожала пледами она.

Вечером того же дня «хозяйка», вернувшаяся из гостиницы, куда она ездила провожать гостью, доверительно сообщила, что ашхабадка от него без ума. Фраза была избитая, тон — пошловато доверительный, и он не придал всему этому никакого значения. И на следующий день не пошел провожать гостей в аэропорт, сославшись на неотложные дела, что, в общем, вполне соответствовало действительности.

В апреле работы прибавилось, в областях начались учредительные конференции, в них надо было либо участвовать самому, либо командировать кого-то из немногочисленных сотрудников республиканского правления. Не то чтобы он не доверял им — просто общество книголюбов только-только становилось на ноги, никто (в том числе и он сам) толком не знал, как и с чего начинать, и он, стараясь всюду поспеть, метался по областям, знакомясь заодно с кандидатурами на должности председателей и ответственных секретарей областных отделений и сообща решая множество организационных вопросов. Фергана, Карши, Термез, Гулистан, Нукус, Бухара. Потом, после короткой паузы, — Самарканд и Джизак. В Андижан и Наманган он уговорил поехать председателя республиканского правления. В Ургенче побывала заведующая отделом пропаганды книги, та самая, что потчевала гостью спиртным в чайхане. Потом провели учредительную конференцию в Ташкенте и, не переводя дыхания, занялись подготовкой к республиканскому учредительному съезду.

Съезд состоялся в августе. А в ноябре он вместе с секретарями областных отделений отправился на всесоюзный семинар книголюбов, который должен был состояться в подмосковном пансионате «Березки».

Из Ташкента они улетали одним рейсом с ответсекретарем Ферганского отделения. Погода стояла по-летнему жаркая, и круглолицый тучноватый Аъзамджон то и дело вытирал лицо клетчатым носовым платком, сетуя на нерасторопность аэрофлотовских служб, которые затянули посадку в самолет, а потом еще добрые полчаса заставили пассажиров париться в салоне авиалайнера, не давая разрешения на взлет. Сетования, впрочем, носили чисто риторический характер, и когда лайнер набрал, наконец, высоту и включили вентиляцию, Аъзамджон облегченно вздохнул и тотчас забыл обо всех своих мытарствах.

Внизу проплывали желто-зеленые квадраты полей, рощицы, реки, голубые чаши водохранилищ, но уже через несколько минут все это уступило место лимонно-желтому однообразию пустыни, кажущейся раскаленной даже отсюда, с высоты птичьего полета.

МОСКВА. НОЯБРЬ 1975 ГОДА

В «Березках» все было иначе. Неубранный снег белел между деревьев, словно позирующих для зимнего пейзажа, хотя шла лишь вторая половина ноября. В вестибюле столовой гремели утрированно правдоподобные выстрелы и игорный автомат рычал, ухал и завывал голосами смертельно раненных животных. В баре хлопали пробки шампанского и звенели фужеры: участники семинара развлекались в ожидании ужина каждый на свой манер.

Он намеренно отстал от своих ребят — хотелось побыть одному — и, оставив позади многоголосую сумятицу вестибюля, вышел на ступеньки подъезда. Сгущались фиолетовые сумерки, там и сям исполосованные желтыми дорожками падавшего из окон света. Покалывал щеки набирающий силу морозец. К подъезду почти неслышно подкатила «Волга» с шахматной полоской на передней дверце, развернулась и замерла, выдохнув белесое облачко выхлопных газов. Где-то играла негромкая музыка. Потом смолкла. Хлопнула дверца машины. И в тишине отчетливо заскрипел снег под чьими-то быстрыми шагами. Он оглянулся и замер с недонесенной до рта сигаретой: шла  о н а. Шла, плавно пересекая полосы света а тьмы, неторопливо и в то же время стремительно приближаясь к подъезду. Та и не та. Знакомая и чужая.

Она пополнела, стала гораздо женственнее. Округлилось и похорошело по-прежнему оливково-смуглое, с чуть выдающимися скулами лицо. И только глаза, пожалуй, остались прежними — невероятно синие на загорелом, обрамленном черными кудрями лице.

Все это он успел разглядеть за те короткие секунды, пока она подходила к зданию, внутренне подобрался и уже шагнул было ей навстречу, но она прошла мимо, скользнув по нему безразличным взглядом, то ли не узнавая, то ли не желая узнавать, и он остался стоять на ступенях, глядя ей вслед, ошеломленный и растерянный. Первым его побуждением было окликнуть ее, но стеклянная дверь уже захлопнулась за ее спиной и какой-то белобрысый тип со скошенным подбородком шагнул ей навстречу и помог снять пальто.

Он не хотел входить, пока они не смешаются с толпой, но они продолжали разговаривать, стоя возле гардероба, и тогда он вошел в вестибюль и, не протирая мгновенно запотевших очков, почти вслепую добрался до бара, где сразу же попал в компанию узбекистанцев. Под одобрительные возгласы Аъзамджон протянул ему рюмку, пододвинул поближе блюдечко с ломтиками лимона.