Черные и белые

Но вот, нагруженная мешочками и корзинками, на базаре появилась Лавиза Спалите, которую знал весь Гулбене. Она торговала всем, что только можно было собрать на лугах и в лесах; даже весной у нее были в продаже и клюква, и соленые грибы, и липовый чай, и сушеная черника. В это утро она несла в одной из корзинок раннюю землянику, поверх которой лежали собранные накануне черные сморщенные грибы. В наших краях их называют сморчками.

Лицо Лавизы было озарено победной улыбкой, потому что она была на базаре первой, и единственное, самое лучшее место, как она считала, еще не было занято. Поэтому Лавиза, пыхтя, шла к центру базарной площади.

Но, как говорится, несчастье приходит нежданно-негаданно. Дорогу ей перебежала, правда, не черная кошка, а всего лишь пестрая собачонка, но на всякий случай Лавиза трижды сплюнула через левое плечо. А сердце ее дрогнуло в предчувствии неминуемой беды. И действительно, в центре площади она вдруг увидела человека, привязанного к столбу!

Руки и ноги у Лавизы внезапно онемели, корзинки и мешочки попадали на мостовую, во все стороны посыпались земляника и сморчки, а Лавиза, придя в себя, помчалась прочь от столба. Убегая, она размахивала руками и безмолвно шевелила губами — слова от испуга застряли где-то в горле. И лишь на прилегающей к базару улице торговка обрела голос и дико завопила:

— Человека убили, люди добрые, человека убили!..

Продолжая бежать, она со всего маху налетела на мать Папуаса, которая решила проверить, почему это вдруг задерживается ее чадо.

— Что такое, что случилось? — остановила торговку не на шутку встревоженная дворничиха.

— И не говори! — еле переводя дыхание, выпалила торговка. — Убийство!.. Повесили человека! Своими глазами видела — еще шевелился…

— Да где же это? Говори толком!

— Идем, покажу… — И торговка, схватив мать Папуаса за руку, потащила ее на базарную площадь.

Истово крестясь, они боязливо приблизились к столбу. Остановившись на почтительном расстоянии, Лавиза показала дрожащим пальцем на привязанного к столбу человека. Всмотревшись, дворничиха узнала в нем сына!

С криком ужаса она бросилась к нему:

— Сыночек! Ты жив, сыночек дорогой!..

— М-мм… — вытаращив глаза и мотая головой, мычал Папуас.

— Лавиза, Лавиза, помоги мне скорей! Да скорее же!

Женщины руками разгребли землю, отвязали толстяка и с трудом вытянули из ямы.

Когда мать вытащила у Папуаса изо рта носовой платок Репсиса, на все ее расспросы он только кивал головой. У предателя, наверное, еще звучали в ушах слова Генерала о более страшном наказании, если он только посмеет хоть словом обмолвиться о случившемся. Папуас хорошо знал, что с черными шутки плохи. Поэтому он, ничего не сказав потрясенной матери, молнией умчался с базарной площади домой.

— Бедняжка! Наверное, речь потерял!.. — вскричала Лавиза и вдруг заметила приклеенную к столбу бумагу…

А часом позже базар бурлил, потрясенный новостью, которую поведала госпожа Спалите. И, как это часто бывает, новость обрастала, точно снежный ком, все более и более страшными и невероятными подробностями. Рассказывали уже о каком-то волосатом и бородатом верзиле, который был по шею закопан в землю и цепями прикован к большому столбу, а безумно храбрая Лавиза, думая, что в беду попал честный человек, освободила его. Но потом выяснилось, что вызволенный Лавизой верзила — грозный разбойник. И теперь все честные люди должны беречь свои кошельки и жизни. Многие в этот день подходили к столбу на базарной площади, качая головами, разглядывали вырытую у столба яму, а потом вслух читали выведенную на листке бумаги надпись:

КАЗНЕН ЗА ПРЕДАТЕЛЬСТВО!!!

На этом я закончил свою вторую историю. И снова на берегу Педедзе воцарилась тишина, снова лагерь окутала теплая ночь…

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ

Знамя в надежных руках

Городок окутал темный дождливый вечер. Где-то лаяла собака, изредка слышались шаги запоздалых прохожих, а на станции прогудел последний поезд. Из белого кирпичного дома, окруженного чугунной изгородью и большим садом, раздавались песни, женский смех и звон посуды. Во всех окнах горел яркий свет. Одно из них было распахнуто, оттуда неслись звуки радио — гремели, нарушая покой горожан, воинственные марши. Начальник гулбенской полиции праздновал именины.

Полоса света, падая из окон особняка, где происходило веселье, высвечивала угол стоявшего напротив двухэтажного дома Буллитиса, жестяную водосточную трубу и высокий кирпичный забор, примыкающий к зданию. Если бы один из редких прохожих присмотрелся, то на фоне ночного неба он мог бы увидеть, как по забору, раскинув руки, медленно движется темная фигура. Человек очень ловко, лишь иногда покачиваясь, но твердо удерживая равновесие, добрался до освещенного угла дома Буллитиса, обхватил руками водосточную трубу и стал карабкаться вверх. Под жесткими пятками босых ног заскрипело железо. Быстро и ловко человек добрался до крыши. Тонкие цепкие пальцы ухватились за край металлической канавки для стока воды. Слегка покачиваясь, отважный незнакомец повис в воздухе, а потом, перебирая руками по канавке, продвинулся метра на три влево и забрался на черепичную крышу. Осмотревшись вокруг и кинув пристальный взгляд на улицу, человек выпрямился. Лицо его было прикрыто черной маской. Но по фигуре можно было догадаться, что это подросток.

Очень осторожно ступая по черепице, он направился к небольшому четырехугольному окошку чердака. Сквозь серые от пыли стекла пробивался желтоватый тусклый свет.

Одно стекло было выбито. Человек просунул в отверстие худую руку, бесшумно снял крючки, открыл окошко и ловко и быстро, словно тень, исчез в оконном проеме.

У раскрытого деревянного сундука, держа в руке толстую стеариновую свечу, стоял Репсис, а рядом с ним — верные Тип и Топ. Моргая глазами, телохранители восторженно рассматривали сокровища императора. В одном углу сундука возвышалась груда разных гвоздей, болтиков, несколько жестяных коробок от монпансье, мешочек с конфетами; в другом углу лежали деревянные пистолеты, два пугача, несколько перочинных ножей, рожок от велосипеда, полицейский свисток, широкий солдатский ремень, рядом — блестящая игрушечная сабля, какая-то форменная фуражка, круглые камешки, железные трубки. А посредине покоился голубой сверток — знамя черных стрелков.

Пока мать и отец веселились на именинах начальника полиции, Репсис решил в спокойной обстановке произвести генеральную ревизию своих сокровищ. Неторопливо перебирая их, он вдруг выдернул руку из ящика, словно ее обожгло. Репсис наткнулся на сверток со знаменем черных, которое он похитил с помощью Папуаса, а теперь не знал, что с ним делать! Отнести знамя в полицию он боялся: Репсис хорошо понимал, что всех черных за решетку не засадишь, а оставшиеся на свободе в удобный момент не моргнув глазом крепко дадут ему по шее и сделают это так, что все будет шито-крыто… У императора даже мурашки побежали по коже. Осенью, когда он покинет этот проклятый городишко и поедет в Ригу к дяде, чтобы поступить в столичную гимназию, тогда можно будет, конечно, выкинуть и свой козырь — отнести знамя в полицейский участок и сказать, чтобы побыстрей упрятали в тюрьму всех генералов и профессоров черных. После этого Юрис Буллитис, посвистывая, сядет в новый лимузин, который, наверное, к тому времени купит отец, гордо скажет: «Прощай, провинция!» — и смело пойдет навстречу своему славному будущему. Новоявленного патриота из латвийского захолустья с распростертыми объятиями встретят в лучших гимназиях Риги. А потом — университет, веселые парни из студенческой корпорации…

В Гулбене он приедет только тогда, когда станет министром. Репсис не сомневался, что так оно и будет, потому что уж его-то кошелек никогда не отощает, а за звонкие латы можно купить все, даже такую мелочь, как министерский портфель.

По гулбенским улицам с висящей на животе золотой цепочкой для часов будет прохаживаться министр Буллитис, никого не боясь, потому что рядом с ним в новенькой форме будут шагать телохранители с револьверами на поясах. А эти лапотники, черные, изнемогая от зависти, согнутся в три погибели, чтобы смахнуть пыль с блестящих ботинок высокого гостя.

Репсис долго еще мечтал бы, если б его путешествие в будущее не прервал еле слышный шорох, который вернул императора с небес на землю. Его беспокойный взгляд скользнул по чердаку. Тип и Топ, тараща глаза, тоже пытались разглядеть самые темные уголки чердака. Но никто из них и не заметил, что на балке, прямо над их головами, появились чьи-то ноги. Нет, на чердаке по-прежнему тихо…

Репсис облегченно вздохнул. Из груди близнецов тоже вырвался вздох облегчения.

— Ну-ка смотрите, бочонки! — обратился к телохранителям император, держа в руке голубой сверток. — Это знамя надо спрятать в надежном месте… — Он начал шарить по сундуку, передав свечу Топу. — Здесь держать его опасно. Черные станут лазать по чердаку и найдут его. — Тут Репсис снова сунул руку в свою сокровищницу и вытащил вдруг красивую финку. — Спрячьте знамя так, чтобы его сам черт не нашел! Сохраните мне знамя — вот эту финку подарю! — заявил император и поднял нож, словно хотел подразнить близнецов.

И вдруг сверху быстро протянулась чья-то рука, финка вмиг оказалась вырванной из рук Репсиса, а с балки спрыгнул незнакомец в черном плаще и черной маске.

— Ни звука! — грозно сказал он. — Иначе… — И в руках его выразительно сверкнула пресловутая финка императора белых.

Репсис и его телохранители были перепуганы до смерти: лица их побледнели, губы тряслись, а у императора к тому же зубы стали выбивать частую дробь.

— Знамя!.. — прорезал тишину резкий приказ незнакомца.

Будто сама собой поднялась дрожащая рука Репсиса, в которой было зажато завернутое в платок знамя. Человек в маске цепко схватил сверток.

— Стоять на месте, пока я не исчезну! Поняли? — чеканя каждое слово, приказал незнакомец. — А не то… — И он опять помахал финкой перед носом Репсиса.

— И-и-ик! — вместо ответа громко икнул император. Коротким ударом человек в маске выбил из рук Топа свечу. В темноте еще отчетливее стало видно раскрытое чердачное окно, которое на миг заслонил силуэт незнакомца…

А на чердаке, точно изваяния, долго еще стояли трое белых — икающий от страха и неожиданности император и его телохранители.

На следующее утро почтальон, встретив на улице Валдиса Цериньша, протянул ему письмо.

Опешивший Генерал повертел в руках конверт. На конверте корявыми буквами было выведено его имя.

Мы с нетерпением ждали, пока Валдис извлечет из конверта письмо. Но там оказалась лишь коротенькая записка:

«Товарищи! Ваше знамя в надежных руках!»

Мы недоуменно переглянулись. Вот загадка! А на сердце у каждого из нас немного отлегло. Значит, наше знамя выскользнуло из лап Репсиса! Но все-таки и у нас его не было. Поэтому полк черных по-прежнему продолжал оставаться полком без знамени. Хоть оно и в чьих-то «надежных руках», а все же исчезло, и, наверное, навсегда…

Кто будет смеяться последним?

Будущий министр из Гулбене проснулся в своей мягкой постели с головной болью, потому что всю ночь ему снился страшный незнакомец в черной маске. Он отобрал у Буллитиса-старшего лимузин, сам вместо Репсиса стал министром, в тюрьму упрятал не Генерала черных и их Профессора, а самого императора белых, а потом вместе с детьми железнодорожников, высоко держа красное знамя, шагал по улицам Гулбене. Рядом с ним шли рабочие из депо, строители, батраки с окрестных хуторов. Даже Тип и Топ были вместе с ними в одном строю. И пели они какие-то новые, наверное бунтарские, песни, а телохранители императора белых, по привычке тараща глаза, во весь голос орали:

Тот день пришел, и час наступит, Когда мы Репсиса отлупим!..

Репсис тряхнул головой, пытаясь прогнать воспоминания о неприятном сне. Он вскочил с кровати, натянул штаны, надел мягкие тапочки и подошел к окну. Сквозь тюлевые занавески командир белых увидел во дворе Типа и Топа, коловших дрова. Тип с размаху всаживал топор в полено, а Топ тяжелой дубиной колотил по обуху, пока полено не раскалывалось пополам.

Хотя было и воскресное утро, телохранители трудились изо всех сил. Только иногда, чтобы перевести дух, они разгибали спины, о чем-то переговариваясь. И тут вдруг Репсис заметил, что близнецы, пошептавшись, стали показывать пальцами на окно, за которым он стоял, и смеяться. И взбешенный император опять вспомнил страшный сон и ту мерзкую, насмешливую песенку, что пели его покорные слуги Тип и Топ.

Мать Репсиса, длинная, сухопарая особа, была суеверной. Если ей снился какой-нибудь сон, то утром она часа два-три просиживала за сонником. Сын, видно, пошел в мать. Поэтому, наблюдая из окна за близнецами, он решил, что его страшный сон словно бы продолжается наяву. Когда Тип и Топ рассмеялись, Репсис даже не сомневался, что они подтрунивают над ним. Наверняка смеются, вспомнив, как он вчера струсил на чердаке.

«А сами-то!.. Сами онемели от страха! — И Репсис до боли сжал кулаки. — Герои… И ведь не напали на Черную маску! Стояли, как телята, вытаращив глаза, и разрешили незнакомцу унести знамя! А сегодня ржут над своим командиром. Небось втихомолку путаются с черной бандой. Сегодня путаются с ними, а завтра будут шагать под красным знаменем!» Взвинтив себя до предела, Репсис теперь уже и не сомневался, что Тип и Топ — самые ловкие и опасные разведчики черных. Ну берегитесь, «телохранители»!

Накинув рубашку и надев туфли, император процедил сквозь зубы:

— Теперь держись, лапотники, я вас проучу!

Во дворе залаяла собака, и у Репсиса мгновенно возник план мести. В кухне он взял из шкафчика небольшой кусок мяса и, завернув его в носовой платок, сунул в карман. Спустившись по лестнице, император вышел во двор. Тип и Топ по-прежнему старательно кололи дрова. Увидев Репсиса, они почтительно приветствовали своего командира. Зло усмехнувшись, император молча прошел мимо. Приветствие близнецов он расценил как очередное издевательство над ним.

«Так-так, — подумал Репсис, — даже не хотят как следует честь отдать! Ну погодите! Сейчас вы у меня попляшете!..»

Медленно и осторожно император приблизился к Терису. Вынув из кармана мясо, Репсис сладеньким голоском позвал:

— Терис, Терис!.. Ко мне!..

Пес почуял запах мяса и недоверчиво подошел к Репсису. Обнюхав угощение, Терис принялся за мясо. А когда пес насытился, Репсис, совсем осмелев, снял с Териса цепь. Телохранители, занятые работой, так и не заметили надвинувшуюся на них опасность. А Репсис, отбежав к дому, прислонился к дверному косяку и стал спокойно наблюдать за тем, что происходило во дворе. В это время Топ вынес из сарая несколько поленьев, бросил их на землю и крякнул. Терис, посчитав, что его дразнят, сердито зарычал. И тут вдруг раздался визгливый голос Репсиса:

— Терис, возьми их! Возьми!..

Тип и Топ, бросив работу, удивленно уставились на командира, потом одновременно повернули головы туда, где рычал Терис, и застыли как вкопанные. Оскалив зубы, к ним приближался огромный рыжий пес Буллитиса. Телохранители вскрикнули испуганно, а Терис зарычал еще злее.

— Возьми их! Возьми! — подпрыгивая, орал Репсис.

Опомнившись, Тип и Топ с криками бросились к дому, туда, где стоял император белых. Но Репсис ударом ноги оттолкнул бежавшего впереди Топа. Топ упал, но тут же вскочил на ноги. А рассвирепевший Терис, подбежав, зубами сорвал с него рубашку. Некоторое время пес нещадно трепал ее, но потом, оставив рубашку, бросился за Типом, который мчался к сараю. Терис догнал Типа, вцепился в залатанную штанину и разорвал ее. Тип успел все же перепрыгнуть через чурбан для колки дров и схватил полено. Но злобный Терис, подоспев, вцепился в полено и вырвал его из рук Типа.

Пренебрегая опасностью, на помощь брату поспешил Топ. Размахнувшись, он швырнул в Териса камнем, который угодил псу в бок. Терис взвыл от боли и с удвоенной яростью бросился на Топа. Топ вскочил на бензиновую бочку. Пес запрыгал, пытаясь дотянуться до него. Топ хотел было залезть повыше, на пустые ящики, но они вдруг повалились, и Топ полетел наземь. Разъяренный Терис вцепился в штаны несчастного Топа.

— На помощь, на помощь! — завопил Топ голосом, полным отчаяния.

С длинным шестом в руках к брату бежал Тип. Терис, оставив Топа, бросился на Типа и вцепился в шест. Завязалась отчаянная борьба. Тип тоже закричал на весь двор:

— На по-о-мощь!

— Возьми его! Возьми! — торжествовал Репсис. — Возь… — Вдруг голос его оборвался. У императора из глаз посыпались искры — от мощного удара в затылок он зарылся носом в песок, подняв столб пыли. И только через несколько секунд дико заорал.

Репсиса сбил с ног выбежавший во двор Оборванец. Даже не оглянувшись на поверженного императора, он устремился на помощь Типу и Топу. Схватив дубину для колки дров, он в два прыжка достиг разъяренного Териса и с силой ткнул пса в бок. Терис отчаянно завизжал и, поджав хвост, бросился в угол двора.

Услышав крики и визг собаки, из магазина выскочил сам господин Буллитис. Он прежде всего увидел Оборванца с дубинкой в руках. Бросив взгляд на продолжавшего визжать Териса, спросил грозно:

— Что здесь происходит? — И тут же заорал: — Дикари! Вы что, хотите собаку мою убить?.. — С этими словами он затрусил к верному стражу дома и имущества.

— Терис, Терис… пытался успокоить пса Буллитис.

Терис же заскулил протяжно и жалобно.

А Буллитис заголосил:

— Убийцы! Собаку поранили! Полиция!..

Услышав вопли хозяина, во двор высыпали все обитатели дома.

Буллитис бросился было к Оборванцу. Но Оборванец совсем не испугался хозяина — так и стоял с дубинкой в руках. А когда к нему подскочил взбешенный Буллитис, сказал спокойно:

— Лучше не подходите, хозяин, не то покалечу!

— Что-о?!

Глупо вытаращив глаза, мясник попятился от грозного Оборванца, явно не ожидая такого отпора. Зло свое он выместил на подвернувшемся ему под руку Топе, отвесив телохранителю затрещину.

И тут вдруг вмешался тихий и безропотный рубщик мяса Алексис, отец Типа и Топа.

— Не смейте трогать детей! — крикнул он и решительно зашагал к хозяину.

И Буллитис струсил. С огромным, похожим на борца Алексисом лучше не связываться. Мясник, махнув рукой, направился к дому. В этот момент из дверей выскочила мать Репсиса. А за ней следовал сам начальник полиции.

— Собачку убили! Собачку убили! — кудахтала хозяйка, точно испуганная наседка.

«Вот дура! — ругнулся про себя Буллитис. — Притащила шута в форме! Теперь придется сунуть этому полицейскому целого поросенка!»