Малуша. Пламя северных вод

– Не так чтобы, – Дедич поднял свободную руку и расправил несколько приувядших гвоздичек в венке у нее на груди, и она затаила дыхание, как будто ожидала прикосновения огня. – Не даром же выбрал тебя Волх-молодец. Видно, есть в тебе дар богов слышать.

– Благо тебе буди, что не дал пропасть, – тихо, но от души произнесла Мальфрид. – Я себя едва не забыла, будто заснула наяву… Ты меня разбудил.

– Да я, что ли, змей лютый, девице дать сгинуть? Волхов коли захочет, так свое возьмет, но вперед надобности лезть ему в пасть не следует.

Мальфрид слегка склонила голову, признавая свою слабость перед божественными силами. Однако внимание Дедича, его слова были ей приятны. Она, похоже, достигла чего-то большего, чем намеревалась.

Знал бы он, какой опыт она принесла на берега Волхова из прошлой своей жизни!

Дедич еще какое-то время разглядывал ее в упор, будто хотел увидеть именно те тайные причины, о которых она умолчала. Мальфрид почтительно опустила глаза. Во взгляде его было что-то очень знакомое – такие глаза она сто раз в своей прошлой жизни видела на княжеских пирах в Киеве. И жрецы бывают немного пьяны…

– Ну, ладно, – Дедич взял ее руку с золотым кольцом и приподнял, словно хотел убедиться, что она не потеряла это сокровище. – Целый год еще тебе сей перстень носить. Что вынулось, то и сбудется.

Дедич ушел обратно к мужчинам, но Мальфрид еще какое-то время стояла на том же месте у костра, унимая волнение. В эту ночь Занебесье и Закрадье наперебой говорили с ней множеством голосов, и она лишь впитывала их, надеясь, что понимание придет потом.

* * *

Едва рассвело настолько, что можно было без опаски пересечь Волхов, госпожа Сванхейд собралась домой. Гулянье еще продолжалось – пылали вдоль берега огни, зажженные от самого большого костра на вершине Волховой могилы, в обчине ели бычка и другое угощение, пили пиво, мужчины расхаживали между костров с рогами и чашами, полными пива. Молодежь играла и водила круги. Лишь кое-кто из женщин уже направлялся по домам, чтобы уложить спать тех детей, кого брали с собой, да старики и старухи, вспомнив молодость, повлекли усталые кости отдыхать.

– Останься, – уговаривала Мальфрид Бера, пока он провожал ее и Сванхейд до ладьи. – Куда ты собрался, ты что, столетний дед? Все девки здесь, а ты домой? Тебя засмеют.

Она вовсе не хотела с ним расставаться, но ей жаль было, если он из-за нее пропустит гулянье с теми девушками, что не состоят с ним в родстве.

– Плевать, – решительно отвечал Бер. – Я с тебя глаз не спущу, пока ты не окажешься дома. Дроттнинг, я прав?

– Пожалуй, да, – кивнул Сванхейд. – Правда, я думаю, у меня из рук ее не вырвут, но если ты хочешь нас проводить…

– Я – ваш единственный мужчина, и мне некому вас поручить.

Мальфрид не очень поняла, о чем они говорят, но не возражала больше. На самом деле ей было приятно, что Бер предпочел ее и Сванхейд всем девам на игрищах – а уж он был там без подруги не остался.

Но самой Мальфрид было уже не до игр. Она была взбудоражена, возбуждена и от этого устала; ей хотелось тепла и покоя. К рассвету повеяло прохладой. Усевшись на заднюю скамью, Мальфрид плотнее стянула на груди шерстяной платок. Заодно ощутила, как устала. Мышцы рук и ног немного ныли после плавания.

– Я уж думал, если Доброта вдруг одолеет, мне придется вызвать его потом самому, – сказал Бер, когда лодья отошла от берега и тронулась наискось через Волхов, держа вниз по течению. – Слава асам, Дедич оказался не такой уж старый хрен…

Мальфрид хмыкнула, а Сванхейд засмеялась:

– Дедич – старый хрен? Да сколько же, по-твоему, ему лет?

– Сорок? – предположила Мальфрид.

– Думаю, чуть больше тридцати. Его женили после той войны со смолянами. Я была на его свадьбе. Ему было лет семнадцать или чуть больше. Так что хрен его не такой уж и старый! Уж можешь мне поверить, он этой ночью не одну ниву вспахал, не в одном колодце коня напоил!

Мальфрид закрыла рот рукой, чтобы скрыть непочтительный смех. Несмотря на преклонные годы, избавившие Сванхейд от подобных порывов, она не разучилась разбираться в мужчинах.

И тут Мальфрид укусила себя за палец, пораженная внезапным пониманием. Взгляд Дедича, когда он подошел к ней возле костров, так и стоял перед ее мысленным взором, и с опозданием она узнала это выражение. Лет с тринадцати она на каждом пиру ловила на себе такие взгляды подвыпивших княгининых гостей. Но она, привыкшая смотреть на Дедича как на почтенного служителя богов, не сразу поняла, что он-то смотрел на нее как мужчина. Еще там, в лодке на воде, когда делал ей знаки и пел про заиньку, пытаясь вернуть ее мысли в мир живых.

– А с Сигватом я еще поговорю! – пригрозила Сванхейд. – Я и не знала, что ему такое взбрело в голову. Уже видит себя сидящим на божественном престоле, как я погляжу.

– Да йотун ему в рот, извини, дроттнинг! Я с Добротой уже поговорил.

Мальфрид фыркнула от смеха, легко вообразив, как Бер, с таким вот сердитым лицом, впечатывает Доброту спиной в березу, а тот продолжает дружелюбно улыбаться.

– Он сказал, они всего три дня как узнали, что Волх выбрал Мальфи, и отец в тот же день велел ему готовиться к поединку. Сказал, что если они выиграют, то никто не сможет им отказать.

– Так Доброта правда хотел на мне жениться?

– Сигват хотел, чтобы его сын на тебе женился. Само собой, правда, чему ты удивляешься?

– Я ничего не понимаю! – воскликнула Мальфрид. – Зачем Сигвату хотеть, чтобы его сын на мне женился?

Никто из двоих ей не ответил сразу, но по их молчанию Мальфрид угадала, что и бабка, и внук одинаково хорошо знают ответ.

– Это, знаешь ли, еще одна нога от того же пса, – сказал наконец Бер. – Если ты до сих пор не поняла, что Сигват задумал сам стать князем на Волхове, то вот – я тебе говорю.

Сванхейд не возразила, а значит, сама думала так же.

– И для этого ему нужна я? – помолчав, уточнила Мальфрид.

– Само собой. Ты ведь сейчас единственная невеста из Хольмгарда. Та, за которой дают в приданое столетнее право на власть в этих местах. Потому мы и обрадовались, когда Волхов выбрал тебя. Это давало нам покой еще на год. Но только Сигват решил не дожидаться. Он же упрям как тролль.

– А за год порой многое может измениться… – добавила Сванхейд.

«Что вынулось, то и сбудется», – сказал ей Дедич.

В быстро яснеющих утренних сумерках Мальфрид смотрела в сердитое лицо Бера, и ее тянуло улыбнуться. Сейчас все на свете княжьи столы не стоили в ее глазах ничего по сравнению с этим блаженством – иметь близкую родню, которая беспокоится о тебе. Вопреки благоразумным речам Бера она угадывала за его возмущением ревность, и это согревало ей душу. Если бы она сейчас могла думать о других людях, то поняла бы, почему ее мать всего на четвертом месяце вдовства вышла замуж снова, да еще за человека много ниже нее родом и положением. Так сложилось, что ранняя юность Малуши прошла на холоде, без настоящей заботы и сердечного тепла. Святослав сверкнул перед ней, как вспышка пламени, она ринулась в то пламя, безотчетно желая погреться, но по молодости обожглась. Опыт научил ее обращаться с этим пламенем, и в ней проснулись те же наклонности, которые руководили Предславой, женщиной нежной и пылкой. Та прежняя Малуша, которая клялась не верить больше ни одному на свете мужчине, нынешней Мальфрид казалась другим человеком и внушала жалость.

Пока добрались до дома, рассвело, хотя было еще очень рано. В Хольмгарде Мальфрид проводила Сванхейд в спальный чулан и помогла ей улечься. Потом вышла в гридницу. Здесь было почти пусто, лишь трое-четверо немолодых челядинов, кому было лень скакать у костров, храпели по углам, да Бер сидел на скамье напротив пустого и холодного очага.

Когда Мальфрид подошла, Бер поднял голову. Он тоже мог бы уже пойти спать – он жил в бывшей избе своего отца здесь же на дворе, – но почему-то медлил.

– Ты правда собирался вызвать Доброту, если бы он победил? – дразня, прошептала Мальфрид.

– Ну и еще бы, – без улыбки ответил Бер. – Думаешь, я бы стал спокойно смотреть, как этот йотунов глист увозит тебя в Варяжск?

Мальфрид чуть не расхохоталась, но сама себе зажала рот, чтобы никого не разбудить. Запустила пальцы в его спутанные волосы и ласково сжала, потом прислонила его голову к своей груди. Бер повернулся и обнял ее за пояс, сжав бедрами ее колени. Она погладила его по волосам, по лицу, легко коснулась губ. Душу полнил неудержимый восторг, чувство близости к самым основам земной жизни и к самой сути небесных тайн; тело откликалось томлением крови, в груди теснило от жажды любви, в животе дышал теплый комок. Она ни о чем не хотела думать, кроме того, что из всех ныне живущих любит Бера больше всех на свете, всей любовью, какая у нее только есть, без различения. Пройдя за эту ночь от жизни к смерти и обратно, от холода к теплу, из бурой мглы к свету, она чувствовала себя живой землей, распростертой под небом, и жаждала слиться с ним, чтобы дать толчок к обновлениею всемирья.

«Не всякую так пронимает», – сказал Дедич. Способность сливаться с божеством, полученная по наследству от древних княгинь-жриц и пробужденная голосом самого Волхова, казалось Мальфрид непосильной.

Бер прижался лицом к ее груди. Потерся об нее, отыскивая длинный разрез от ворота сорочки, раздвинул его и прильнул губами к ее коже. Мальфрид изо всех сил обхватила его за плечи. Горячая дрожь между ног становилась невыносимой. Его губы прошлись по ее груди снизу вверх, словно согревая после холода реки, потом теплый влажный язык пощекотал ложбинку. Мальфрид отодвинула край разреза сорочки, освобождая грудь для его поцелуев, и чуть не застонала от возбуждения. Вот еще одна восхитительная тайна – ей не дозволено знать Бера как мужчину, но до этого осталось всего полшага…

Рядом всхрапнул кто-то из челяди – будто конь.

Бер вздрогнул, потом выпустил ее из объятий, встал и провел ладонями по лицу.

– Теперь и меня блуд взявше, – выдохнул он. – Все кажется, что ты замерзла там, в воде…

Мальфрид обхватила его руку выше локтя и с наслаждением прижалась к ней грудью. Ей тоже казалось, что только он может по-настоящему согреть ее после холодного ложа Волха-молодца.

– Ты идешь к себе? Я сейчас в девичью, гляну, как там чадо. Потом приду к тебе, хочешь?

– Нет, – сказал Бер, хотя за этим совершенно точно стояло «да».

– Ты ведь этого хочешь. Я приду…

– Не надо. Я дверь запру. Одно внебрачное дитя Сванхейд тебе простила, но второе… особенно если это буду я… Сванхейд умрет от горя, если мы родим ей правнука, который будет сам себе дядя!

– Ты что, не можешь…

– Могу. Но стоит начать – однажды мы не убережемся. Да и пронюхает кто-нибудь. Ну, послушай! – Бер взял ее за плечи. – Мальфи! Мы же родня. Это в Купалии все можно, но я и завтра не перестану тебя хотеть. А если кто-то узнает, это навлечет позор и на нас, и на Сванхейд, и на Хольмгард, и на весь наш род.

Мальфрид глубоко вздохнула. Она знала, что он прав, но острое разочарование и мучительное томление наполняли болью душу и тело.

Но одна мысль была всего больнее. Когда-нибудь ей все же придется открыть тайну рождения Колоска. Это неизбежно. Сванхейд и Бер должны будут стать первыми здесь, кто узнает правду. И как же ей тогда будет стыдно перед Бером, если он услышит, что еще до встречи с ним она сблудила с другим своим родичей в том же колене, с его двоюродным братом Святославом! Что у нее уже есть сын, который сам себе дядя!

Лучше бы ей было сегодня утонуть, чем до такого дожить. Молоденькой, глупой ключнице Малуше такое было простительно, но не Мальфрид из Хольмгарда, которой она сумела с тех пор стать.

А если она будет благоразумной, то к тому времени как тайну придется выпустить на свет, может быть, Бер уже забудет, как плохо она умеет извлекать уроки из своих прежних ошибок.

Не оглядываясь, Мальфрид направилась из гридницы. Колосок давно спит, но лучше ей быть рядом с ним. Посмотреть на него, одного из тех, кто спас ее сегодня, и вспомнить о цене безрассудства.

– Мальфи…

Она обернулась. Бер пошел за ней и остановился в двух шагах. В глазах его было неприкрытое сожаление. И еще в них отражалось понимание, задевшее Мальфрид едва ли не сильнее, чем если бы там было презрение.

Бер не удивился, что она сама пытается склонить его «следовать велениям Фрейи», как это называют в сагах. Он думает, что эта вот горячая кровь и принесла ей Колоска. Что у нее уже все это было – точно так же, но с кем-то другим.

– Ничего подобного! – прошептала она в ответ на эту невысказанную мысль. – Все было совсем, совсем не так! Если хочешь знать, я… вышла замуж. Я думала, что буду водимой женой. Мне это обещали.

– Тебя обманули? – лицо Бера стало жестким, и он придвинулся к ней. – Я же спрашивал! Почему твоя киевская родня это стерпела? Почему подлеца не заставили жениться силой – или не убили?

– Нет, нет! – Мальфрид положила руки ему на плечи, пытаясь унять, и едва сдержала желание закрыть ему рот ладонью. – Моя киевская родня не хотела этого брака. Поэтому меня отослали.

Бер глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Мальфрид молчала, и боясь, и надеясь, что он захочет узнать больше и она наконец избавится от давящей тайны. К чему бы это ни привело.

– Мальфи… – мягко прошептал Бер и привлек ее к себе. – Не думай… я не думаю о тебе плохо. И никогда не подумаю. Я знаю, что ты не дурочка и не распутница. Судьба к тебе была недобра. Я не пережил всего того, что ты. Малым ребенком я не погибал в горящем городе, не был в плену и рабстве, не служил чужим князьям… не видел гибели отца… даже два раза. Не жил в лесу с медведицей… Меня даже Ящеру не бросали. Ты моложе меня, а всякого горя видела в десять раз больше.

– Вот жалеть меня не надо! – Мальфрид нахмурилась. – Я еще воссяду на престол богов выше всего мира!

– Когда найдешь его, я тебя подсажу, – просто пообещал Бер.

Мальфрид вздохнула, легонько коснулась губами его губ и наконец ушла.

Когда она исчезла за дверью, Бер вздохнул и с обреченным видом ткнулся лбом в бревенчатую стену. Потом беззвучно вдарил по ней кулаком.

Лучше и правда запереть сегодня свою дверь на засов. Если она все-таки ослушается и придет, дальше противиться у него сил не хватит. Ведь в этих делах, как доходит до дела, здравый рассудок вмиг куда-то девается.

Часть четвертая

Хорошей погоды хватило только до Купалий, а потом похолодало, то и дело с неба сеяло дождем. Мальфрид начала понимать, как отличаются эти края от привычной ей земли Полянской – жаркой, яркой и щедрой. Даже нивы здесь созревали на месяц позже. Если им удавалось созреть…

И у полян случались неурожайные годы, но там посевам грозила засуха или град. Здесь же, как ей рассказала Сванхейд, нивы нередко вымачивало. Реки поднимались от обильных дождей, подмывали близко стоящие избы. Иной раз Волхов вспухал так, что в Перыни собирали совет: решать, какой жертвой утишить гнев господина вод. После таких бедствий своего хлеба оратаям хватало лишь до первого снега. В годы более благоприятные – до Карачуна или до Медвежьего дня; это считали хорошие, сытые зимы.

Дому Сванхейд голод не угрожал – у нее имелись запасы зерна, хранимые в ямах. Хозяева Хольмгарда не имели собственных пашен. Как и у киевских князей, их челядь обрабатывала только огороды, где растили лук, морковь, капусту, репу, чеснок, бобы, горох. Зато они были богаты скотом. Навоз от своих стад Сванхейд продавала окрестным жителям: всякий год заключался уговор, оратаи вывозили навоз, чтобы весной или осенью, после жатвы, разбросать по полям, а расплачивались частью собранного зерна. При здешних бедных почвах скот, дающий навоз для удобрения полей, значил чуть ли не больше, чем сама земля. Неосвоенных участков леса и свободных земель в округе давно не осталось, все угодья были поделены между старинными родами и селениями. Собрав два-три урожая, пашню оставляли отдыхать лет на двадцать пять-тридцать, а потом сжигали заново выросший лес и сеяли в золу. Это был счастливый год: одного урожая со свежего пала хватало на несколько лет. Но в следующие два-три года он резко падал, а потом делянку забрасывали – до следующего поколения пахарей. Прибрежные жители порой распахивали «наволоки», то есть луга, по весне заливаемые водой, куда река натаскивала ил. Но нечасто – эти угодья требовались как пастбища. Иные поля оставляли отдыхать всего на несколько лет, и тут было не обойтись без навоза. Если его не было совсем, то и пашню и не обрабатывали – не стоило трудиться ради урожая сам-один или сам-два. Не привыкшая к такому Мальфрид с удивлением наблюдала, как старейшины родов приходят к Сванхейд и выпрашивают навоз – от коров, лошадей, свиней, даже от кур. Соломенную, сенную или торфяную подстилку.

Сразу после Купалий начался сенокос, но приходилось выбирать погожие дни, чтобы мокрое сено не сгнило. Мальфрид по привычке все ждала летней жары, но казалось, строгая мать заперла солнце дома и не выпускает.

– Лето будет? – иногда спрашивала она Бера. – Или здесь так близко от Ледяных гор, что солнце не может согреть эту землю?

– Ты же невеста Волхова, – отвечал Бер. – Попроси его, чтобы забрал назад всю эту воду и вернул нам солнце!

Близился Перунов день, и к этому времени ждали возвращения посадника Вестима. Когда с Волхова сошел лед, тот, как и всякую весну, отравился в Киев, чтобы отвезти собранную за зиму дань. За море в Царьград, куда ее продавали, ездили от князя особые торговые люди – этот порядок Мальфрид хорошо знала. Посадник, сдав привезенное, должен был вскоре отправиться назад. Мальфрид ждала Вестима с невольным волнением. Как ни пыталась она забыть свою прежнюю жизнь, все же мысли о Киеве, о тамошних княжеских дворах и всех их обитателях не могли сделаться ей безразличны. Когда она думала о них, ей казалось, что там, под жарким полуденным солнцем, и сейчас обитает прежняя Малуша, младшая ключница княгини Эльги. Как они – княгиня и ее ближики? И как… Святослав? Живет-поживает со своей Прияной, а о недолгой забаве и думать забыл? Старается не вспоминать, чтобы не вызвать недовольство жены и гнев матери? Мысли о Святославе уже почти не причиняли ей боли: слишком далеко позади она оставила прежнюю Малушу, да и жаловаться сейчас было не на что. Почти все то, что она хотела от Святослава, ей дала Сванхейд.

Хотела ли она на самом деле его любви? За шитьем вспоминая те дни, Мальфрид уже не знала ответа. Любила ли она его? Или видела в нем средство вернуть утраченное и отомстить злой судьбе? Ей казалось, что любила. Но знала ли она, что такое любовь?

И знает ли теперь?

Так или иначе, разрыв со Святославом причинил ей величайшую боль, какую она знала в жизни. Разделил эту жизнь, как разлом, на две части. Она стала другой, но совсем забыть Святослава невозможно, даже пожелай она того. От тех дней ей остался сын. Третий сын князя киевского, о котором тот и сам не знает…

И вот, накануне Перунова дня, под вечер со стороны озера показалась вереница лодий. Вестим с дружиной проехал мимо Хольмгарда к Новым Дворам на другом берегу, на полтора поприща ниже по реке. К Сванхейд он не успел заглянуть, лишь прислал кланяться и передать, что у него все ладно и киевские новости он объявит в святилище.

Перунов день, иначе называемый Бараний Рог, – мужской празник, женщин на него не допускают, поэтому Сванхейд и ее правнучка оставались дома. В Перынь отправились только Бер и кое-кто из мужчин Хольмгарда: старик Шигберн, его старший сын Торкель, кузнец Бергтор.

– Постарайтесь там получше угодить богам, – сказала Сванхейд, провожая их перед полуднем, когда мимо Хольмгарда уже тянулись к Перыни долбленки, лодки и лодьи. – Если они не пошлют нам ясного неба, нас опять ждет голодный год.

Для жертвы Перуну в святилище три года выкармливали красного бычка: там были свои луга и загоны для жертвенного скота. Отбором новорожденных бычков, ягнят и козлят тоже занимались жрецы и потом растили их нужное время. К концу лета зерна почти нигде, кроме самых богатых дворов, не осталось, но ячмень для пива на все годовые праздники Перынь собирала еще осенью, сразу после сбора урожая. Мужчинам предстояли жертвоприношения, пир, состязания у края полей, призванные отогнать зло от зреющих нив.

Ожидая вечера, Мальфрид слонялась по старому валу и все глядела с вежи на реку – туда, где за сосновым бором пряталось не видное отсюда святилище. Наверное, Перун остался доволен жертвой, думала она: с утра небо хмурилось, но к полудню прояснилось и почти весь день светило солнце.

В земле Полянской в этот день часто бывает гроза, вспоминала Мальфрид. Там Святослав приносит быка Перуну на Святой горе, а княгиня поливает молоком жертвенник, чтобы смягчить ярость грозового бога и уберечь нивы от града и грозы. Там ведь бывало, что в грозу уже зрелая нива загоралась от молний. Мальфрид вздыхала тайком: неужели ей никогда больше не жить в тех теплых и щедрых краях? Вот здесь, над прохладным Волховом, пройдет ее жизнь? Над серым, как это небо, ложем властелина северных вод? При ясном небе Волхов был синим, и тогда казалось, будто под ногами лежит еще одно небо; но когда небо хмурилось, он был серым, и тогда мерещилось, будто и наверху, над головами, течет холодная хмурая река.

Но вот наконец лодьи и долбушки потянулись со стороны Ильменя вниз по течению, а значит, священнодействия окончены. Завидев знакомые хольмгардские лодки, Мальфрид спустилась на внутренний причал и сразу увидела, что лица сидящих в них довольно хмуры.

– Ну что, ты видел Вестима? – она пошла навстречу Беру. – Что он говорит?

– Видел я и Вестима, и еще кое-кого, – ответил Бер; следы жертвенной крови на лбу и на веках, которой мажут всех участников жертвоприношения, придавали ему еще более сумрачный вид. – Пойдем. Я помоюсь и все расскажу.

Двадцать с лишним лет назад Тородд, второй сын Сванхейд, был обручен с Бериславой, дочерью Вальгарда. В ожидании, пока невеста приедет из Плескова, на княжеском дворе для них построили отдельную большую избу. К тому времени Сванхейд уже признала своего старшего сына Ингвара, живущего в Киеве, единственным наследником Олава, но вместе с младшими сыновьями еще правила своим краем, как всегда. Средства их от сбора дани уменьшились: две трети отсылалось в Киев. Но эту потерю Ингвар возместил семье возможностью торговли с Царьградом, и в доме Сванхейд не случилось никакого оскудения. У Тородда с молодой женой родилось четверо детей: сначала Бер, потом две его сестры, потом еще один мальчик, в тот же день умерший. Но после этих родов Берислава так и не оправилась и вскоре тоже умерла.

Через несколько лет после этого к Сванхейд был прислан юный Святослав, едва получивший меч. Понимая, что права своего рода нужно закрепить, Ингвар поручил сыну и его кормильцу, Асмунду, управлять этими краями. В то же время уехал от Сванхейд ее младший сын, Пламень-Хакон: ему Ингвар поручил сбор дани с земли Смолянской, только что им покоренной.

Через два года Ингвар погиб, убитый древлянами. Тородд собрал войско и вместе с племянником отправился на юг, мстить за брата. Обратно он вернулся один: Святослав остался в Киеве, где занял отцовский стол. Еще несколько лет все шло по-старому, только из семьи в старом гнезде при хозяйке остался всего один сын – Тородд, со своими тремя детьми. Все эти годы он исполнял привычные обязанности правителя, и ничто не напоминало о том, что он это делает от имени племянника.

Но лишь до поры. Три года назад Святослав приказал дяде перебираться в Смоленск, а ему на смену прибыл прежний смоленский посадник, Вестим. Пламень-Хакон к тому времени умер, а Вестим унаследовал его должность, взяв за себя и вдову – Соколину Свенельдовну. Сванхейд хорошо понимала, зачем внук так поступает. К тому времени под властью его оказалось множество земель, разбросанных на месяцы пути. Не было возможности часто объезжать их все, поневоле приходилось полагаться на посадников. Но в этом таилась и опасность, особенно если посадники по роду своему сами могли притязать на власть. Опасаясь их усиления, Святослав хотел сделать так, чтобы они целиком зависели от него и без опоры на его силу не могли удержаться в чужих краях. Как королева, Сванхейд одобряла решения внука. Как женщина, она страдала оттого, что даже близкие родичи стали для него лишь фишками на игровой доске. Но она сама решила отдать власть старшему сыну и его потомству. И не ошиблась в выборе: дела Ингвара, а за ним Святослава крепили огромную державу. Не об этом ли она мечтала для своих потомков с тех времен, когда приехала выходить замуж за Олава? Внук исполнял ее давние мечты, а ей приходилось крепить свое сердце, расставаясь с последним оставшимся в живых сыном.

Тородд собрался и уехал в Смолянск. Сванхейд лишь попросила его оставить ей первенца – иначе она оказалась бы на старости лет совсем одинокой. Трое маленьких внуков от Хакона, приехавшие вместе с Вестимом и Соколиной, пока ей опорой служить не могли.

Беру тогда было семнадцать лет. Посадник Вестим поселился в Новых Дворах, а Бер с тех пор жил один в отцовской избе. Подразумевалось, что он вот-вот женится и в доме снова появится семья, но с этим Бер не спешил, и у него отдельного хозяйства не водилось. Там он только спал, а ел за столом у Сванхейд. Там же, благодаря простору, зимой собирались парни и девки на супрядки – здесь, подальше от своих большаков, больше плясали, чем работали. Мальфрид, едва здесь появившись, взяла на себя присмотр за пожитками дяди, сама шила и чинила ему сорочки и знала, где что лежит, лучше него самого. Как и многим мужчинам, Беру куда лучше удавалось выследить зверя в лесу, чем чистую сорочку в собственном ларе.