Мужской разговор

— Что же молчите, товарищ Грач? Рассказывайте, как было.

— О чем рассказывать, товарищ генерал, — решаюсь наконец на откровенный разговор. — Устал с непривычки, долго не мог уснуть… Ну и вышел к дневальному покурить. Ратников тут не виноват, он приказывал мне бросить папиросу…

Генерал строго взглянул на Копытова. Лицо его сразу преобразилось, глянцевитая полоска на щеке задергалась, но теплота в глазах не пропала, а только чуть-чуть ослабла.

— В казарме курили? — снова повернулся ко мне генерал. — Разве вы не знали, что этого делать нельзя? — Поднявшись, он начинает ходить по канцелярии молча, будто находится здесь один.

— Конечно, знал, — отвечаю, — но…

— Грач, значит, ваша фамилия! — остановился генерал, окидывая меня пытливым взглядом с ног до головы. Шрам на щеке уже не дергается. — А все же расскажите, как вы переправлялись через реку. — Он вновь шагает по комнате.

— Не помню, товарищ генерал…

— Как же это так? — Взглянув на Копытова, он смеется, потирая руки.

— Так, не помню, и все. Буянов приказал — я и пополз по канату. Видел только облака, а потом свалился…

— В воду?

— Нет, на камни, был уже на берегу.

— И все?

— Все…

— Что ж, Михаил Васильевич, позовите тогда Буянова. Вы, товарищ Грач, на занятиях действовали отлично, но вот курить в казарме… За это в армии наказывают. Нарушение порядка. Впрочем, можете быть свободны. Погодите минутку. Скажите, где вы родились?

— На Украине.

— Где именно?

— Не знаю.

— Вот как! Вы что же, совсем не помните своих родителей?

Моя голова клонится на грудь. Снова перед глазами живая людская цепь, взрывы. «Зачем он меня об этом спрашивает? Ведь все знают, что я сирота». Чувствую, как тело охватывает мелкая дрожь. А генерал все ждет моего ответа. Я поднимаю голову: генерал стоит суровый, тяжело задумавшийся. Но он тотчас же поворачивается к Копытову и снова велит отпустить меня и позвать Буянова.

Глава третья

За курение в неположенном месте я получаю наряд вне очереди. Целый день чищу картошку, мою посуду в солдатской столовой. К вечеру едва не валюсь с ног от усталости. Наконец приходит смена, и я выхожу из столовой.

До казармы в роту можно пройти через скверик, сделав крюк. Хочется отдохнуть, подышать свежим воздухом, и я неторопливо бреду по аллее. Впереди замечаю девушку. Она, видимо, тоже не торопится. Вот уже отчетливо вижу ее загорелую шею: уши маленькие, аккуратненькие, а мочки вроде просвечиваются на закатном солнце. Дышит на ветру легкая прядь волос. Девушка оглядывается. Теперь я узнаю ее — несколько раз уже встречал. Она, должно быть, живет в военном городке. Киваю ей, как старой знакомой. Девушка приветливо улыбается, молча идет рядом, потом садится на скамейку.

— Люблю это место. — Глубоко вздыхает. — А что вы стоите? Садитесь.

— Не могу, надо в роту идти…

Но она как будто не слышит меня, продолжает:

— Я здесь на каникулах, к отцу приехала.

Заинтересованный, я присаживаюсь рядом. Она рассказывает про пищевой институт, экзамены, про какого-то Павла Ивановича, который каждую лекцию начинает словами: «Владыка сего мира! Это кто? Его величество труд!» Оказалось, что девушка увлекается живописью, но отец не признает ее увлечения.

…У входа в казарму встречает майор Копытов:

— Где были?

Что я могу ответить? Еще чувствую запах духов и весь я там, в сквере…

— Гулял, — коротко отвечаю Копытову.

— Кто отпустил?

— Никто, сам пошел…

— Будете строго наказаны, товарищ Грач.

К гауптвахте надо идти мимо учебных площадок. Сопровождает меня Буянов.

— Тебя когда-нибудь били, Грач? — спрашивает он.

— Нет.

— Меня тоже не били. А вот отца моего однажды очень крепко побили, без ног возвратился домой. Я еще маленький был. Спрашиваю его: «Где ноги-то потерял?» Он сгреб меня в охапку, прижал к груди и говорит: «Фашист отшиб». «Чего же ты ему поддался?» — спрашиваю. А у отца слезы на глазах: «Не знаю. Из винтовки стрелял хорошо, да раздробило ее в бою. Пулеметчики, которые рядом вели огонь, погибли. Подполз я к пулемету и так поверну его, и эдак — не стреляет, хоть умри. А фашист прет и прет. Вдруг граната рядом разорвалась, по ногам ударила. Вскоре наши отбросили фашистов, подобрали меня. А потом в госпитале врачи малость подкоротили мне ноги. Вот и стали они теперь коротышками…»

— И знаешь, — продолжал Буянов, — отец себя винил за то, что так получилось. Оказывается, до этого командир не раз говорил ему: солдат должен знать все виды оружия, из пулемета тоже надо уметь стрелять. Но батько мой не послушал доброго совета, думал: «Владею винтовкой — и ладно…» Вот и поплатился за свою нерадивость. Понял, Грач?

— Если бы ты знал, какая она красивая, — тихо проговорил я, не глядя на Буянова.

— Красивая! А служба, дисциплина? Разве об этом можно забывать?

«Тьфу! Опять прилип», — ожесточаюсь я на Буянова.

— Да ты кто есть?

— Солдат, — шепчу я. — Она ласковая, она хорошая. Я с детства ласки не знал. Ты видел, как гибнут люди под бомбежкой?.. Налетели самолеты, посыпались бомбы… Мама!

Буянов насупился:

— Ты чего разыгрываешь спектакль? Иди, иди.

Но тут же, едва я сделал несколько шагов, засопел и спросил:

— Ты сам это видел?

— Отстань!

…В помещении гауптвахты тишина невероятная. Где-то за печкой надрывается сверчок. До чего же противно свистит! Я только что возвратился с работы — мыл полы в караульном помещении. Часть готовится праздновать свою очередную годовщину, и поэтому всюду наводится особый порядок.

Через маленькое окошко мне виден почти весь городок. Вот идет генерал в сопровождении дежурного. Наверное, обходит гарнизон… Неужели командующий округом и сюда заглянет?

Сверчок по-прежнему сверлит тишину. Слышу движение за спиной. Дверь открывается, и я вытягиваюсь по стойке «смирно». Генерал останавливает взгляд на мне, — кажется, узнал. Нахмурился, спрашивает:

— А вы как сюда попали?

Молчу.

Генерал кивает сопровождающему его дежурному:

— Можете быть свободны.

Дежурный уходит.

Мы стоим друг против друга.

— Ну-с, рассказывайте…

Я рассказываю, ничего не скрывая. Генерал слушает внимательно. Когда я умолкаю, спрашивает:

— А сами как оцениваете свой поступок?

Честно признаюсь:

— Не знаю, товарищ генерал!

Он некоторое время молча вышагивает от стены к стене. Я недоумеваю: как может генерал интересоваться делами рядового солдата, вникать во все мелочи?

— Командир роты майор Копытов докладывал мне, что вы будто чем-то недовольны, ожесточены. Скажите откровенно — чем?

Сквозь решетку пробивается луч заходящего солнца — золотистый снопик падает прямо на стол. В камере светлеет. Я рассказываю все как есть, ничего не скрываю:

— Воспитывался в детском доме. Потом начал работать. Почему-то получалось так, что люди, с которыми приходилось встречаться, чаще всего смотрели на меня как на неисправимого. Стоило ошибиться, как они тут же говорили: «Что вы от него хотите — безотцовщина». Я привык к этому, хотя всегда, как только слышал такие слова, мне становилось не по себе… А здесь я даже не сказал никому, что у меня нет родителей. Не хочу, чтобы мне сочувствовали и поучали. Вам первому говорю: мать погибла под бомбежкой, отца не помню, знаю, что был военным. Но я не беспризорник. Нет! Нет! Я такой же солдат, как и все.

Генерал опять стал ходить от стены к стене.

— Грач… гм… — тихо говорит он, словно разговаривает сам с собой. — На Западной Украине такие фамилии часто встречаются… Это ваша фамилия, или в детдоме ее дали?

— По паспорту Грач.

Когда генерал ушел, я снова стал смотреть в окно, но его больше не увидел. Наверное, он пошел дальше осматривать гарнизон. А мне почему-то вдруг захотелось еще раз увидеть генерала…

Примерно через полчаса вызывает начальник гауптвахты:

— Вам повезло. В честь праздника амнистию получили. Идите и больше не появляйтесь здесь. Место это позорное.

Глава четвертая

Сегодня воскресенье. Многие по увольнительным ушли в город. Моя очередь наступит теперь не скоро. Когда же я снова встречусь с Аллой?!

В ленинскую комнату входит командир роты.

— Скучаете? Пойдемте погуляем, — предлагает майор.

«Это проделки ефрейтора Буянова! — думаю я по поводу приглашения майора Копытова. — Подслушал, наверное, разговор генерала со мной. Чтоб тебе уши заложило! Нянек накликал, теперь за ручку будут водить — сюда нельзя, туда нельзя! Вот сюда, парнишечка, и топай. Всей дивизией будут водить. Разве это по-мужски!»

На улице хорошо: только что прошел небольшой дождь, воздух свежий, дышать легко. Копытов идет, заложив руки за спину. Пока молчит. Интересно, о чем он думает? Наверное, собирается опять беседовать о моем проступке. Уже целую неделю в роте толкуют обо мне: Грач такой, Грач сякой.

— Вы в шахматы играете? — вдруг спрашивает майор.

— Слабо.

— Может, зайдем ко мне, сыграем?

Недоуменно смотрю на него, но Копытов уже берет меня под руку и говорит решительно:

— Пошли.

Входим в дом. Майор заглядывает на кухню:

— Марина, гостя принимай!

«И жен подключили. Тьфу! Не армия, а детсад. А вот как напишу самому маршалу рапорт: что это в наших войсках делается, товарищ маршал, — одни няньки, одни агитаторы. Замучился я, товарищ маршал, освободите!»

— Это кто же? — спрашивает жена майора Копытова, бросив на меня беглый взгляд.

— Гроссмейстер, — отвечает майор. — Знакомься: Дмитрий Грач. — И тут же распорядился: — Ты нам чаю приготовь, пожалуйста. Садитесь, — предлагает он мне. — Вот вам альбом, полистайте, пока я за шахматами схожу.

Я раскрываю альбом. Майор возвращается с шахматами, садится рядом, и мы вместе начинаем просматривать фотокарточки.

— Память о фронте, — с нескрываемой гордостью поясняет Копытов. — Сорок четвертый год. Тогда я был ординарцем у заместителя командира дивизии.

На снимке рядом с полковником стоит солдат и с мальчишеской напускной серьезностью смотрит в объектив, положив руку на огромную кобуру.

— Знай наших! — улыбается майор, показывая на солдата. — Это я. Вояка что надо! Полковник Огнев так меня и называл: «Знай наших». Разве не узнаете? Это же наш командующий округом генерал Огнев. Ну, давайте расставлять фигуры.

Мы начали партию. Игрок я неважный, но майор играет еще слабее. Выигрываю слона, затем ладью, однако доиграть партию нам так и не удалось. В городке объявили тревогу.

«Ну и слава богу! До чая не дошло, а то бы наслушался под самую завязку… Троекратное «Ура!» плану боевой подготовки!»

Строй ритмично колышется: влево — вправо, влево — вправо… Иду замыкающим. В первом ряду на правом фланге Жора Ратников, над его плечом торчит ствол автомата. Где-то там и Буянов. Я успел рассказать ему, что был на квартире у командира роты. Буянов тут же заметил:

— Ты должен стараться. Понял? Старательным всегда легче…

Строй останавливается. Копытов вызывает к себе командиров взводов, солдатам разрешает перекур. Как-то сами собой образуются группы солдат, и в каждой из них возникают свои разговоры. А Буянов уже возле меня. Он уже рассказывает: