Темная сторона Кая

Я снова выглядываю в окно и вижу кого-то – черные джинсы-скинни и длинная челка – у дверей ресторана. Похоже, Рейвен. За окнами как будто повторение предыдущего эпизода. Девчонка-эмо подходит к кабинке, Харрисон взбешен и снова жестикулирует, так что Рейвен ничего не остается, как исчезнуть, напоследок удостоив Харрисона неприличным жестом.

Третья появляется сразу же следом за ней. Третий прогон эпизода, только на этот раз Харрисон демонстрирует большую агрессивность и намерение вытолкать незваную «подругу», но той повторять дважды не приходится. Кай наблюдает за происходящим так, будто смотрит в прямом эфире боксерский поединок, и едва успевает поглощать чипсы.

– Выходят! Вот гадство, – бормочет он, сползая на сиденье, словно опасаясь, что нас увидят.

Оба Бойда в спешке покидают ресторан и быстро пересекают парковочную площадку, направляясь к отцовскому «БМВ». Язык тела Харрисона ясно указывает – он растерян и пристыжен. Не могу представить, что кто-то может получить удовольствие от обеда, если его трижды прерывают незнакомки, которых ты якобы пригласил на свидание, и как раз в этом весь смысл задумки. Получать удовольствие от чего бы то ни было Харрисону Бойду отныне воспрещено. «БМВ» срывается с места, уносится со стоянки и исчезает за углом.

– Держу пари, влетело ему крепко. – Я подтягиваюсь, сажусь прямее. – А уж что его отец подумал, то и представить невозможно.

– Хорошо. – Кай достает блокнотик и ручку и зачеркивает очередной пункт в списке. Покрышки на пикапе мы порезали, телефон хакнули, обед с отцом в ресторане испортили, подослав трех искательниц веселого времяпрепровождения. – Завтра вечером проникнем в дом.

Смотрю на Кая вопросительно – не шутит ли. Проникнуть в дом – не слишком ли рискованно?

– Ты это серьезно?

– Ну да. – Он откладывает блокнот. – Ты снова наденешь все черное. У тебя же вроде бы есть черная кожаная куртка. Она, кстати, хорошо на тебе сидит.

– Кай…

– Да?

Губы шевелятся, но свой голос я не слышу. Хочу сказать: Кай, тебе это может показаться немного странным, но ты мне нравишься. Но говорю другое:

– Нам пора.

Поправляю сиденье и осторожно выезжаю с парковки. Мы простояли здесь больше часа, и даже ноги немного занемели. Еду через центр в направлении квартала, где живет Кай. Свет от уличных фонарей пробегает по ветровому стеклу, на несколько мгновений вырывая из темноты наши лица.

– И кстати, перестань беспокоиться. Я по-прежнему считаю тебя хорошим человеком, – негромко говорит Кай, и его реплика застает меня врасплох. Неужели мои настроения так явно отражаются на лице?

– Ты знаешь меня всего лишь три дня, – смеюсь я, хотя мне и кажется, что мы знакомы целую вечность. – Как можно определить, что я – хороший человек?

– Думаю, мы все хорошие. Даже Харрисон, хотя он и ведет себя как полный придурок. Просто иногда люди делают что-то плохое.

– А ты часто поступаешь плохо? – Я не свожу глаз с дороги, но чувствую, как рядом застенчиво улыбается Кай.

– Не так уж и часто. Это ты плохо на меня влияешь.

– Эй! – Я бросаю машину в поворот. – В школе ты сам подошел ко мне, помнишь? Если кто-то и влияет на кого-то плохо, то это ты на меня.

Кай усмехается, голубые глаза вспыхивают в свете фонаря. Как трудно сосредоточиться на дороге.

– Ты разве не рада, что подошел?

– Ну, ты не такой уж плохой. – И действительно, эти последние дни, хотя и принесли кучу неприятностей, были удивительно интересными. В первую очередь из-за Кая.

– Хотя ты и видишь не лучшую мою сторону? Ту сторону, которая предпочитает плохое хорошему?

Я останавливаюсь напротив его дома. Мотор работает вхолостую, и мы сидим и смотрим друг на друга.

– Мне нравится эта твоя сторона. – Жар растекается по лицу, и я отвожу глаза. Но дело не в жаре. В животе все кувыркается.

– Нравится, да? – дразнит Кай и, подтянувшись повыше, поворачивается ко мне. Я чувствую это, но посмотреть на него не могу. Воздух в машине словно сгустился, и давление нарастает.

– Да, и что? – бросаю я сердито, потому что это невыносимо. Сжимаю обеими руками руль и поворачиваюсь к нему. – Да, мне нравится эта твоя сторона. Ты мне нравишься.

Шутливая ухмылка соскальзывает с его лица. Кай смотрит на меня растерянно, словно я произнесла что-то на иностранном языке и он еще переваривает мои слова. Моргает.

– Знаешь, так ведь обычно и случается в боевиках, да? Женщина всегда влюбляется в своего скользкого сообщника.

– Про влюбилась ничего сказано не было, – возражаю я. – По крайней мере, пока. С другой стороны, если и дальше пойдет таким же ходом, к понедельнику могу и влюбиться. Хотя ведь Ванесса Мерфи не влюбляется.

– Пока, – говорит Кай, вслух выражая то, о чем я только что подумала. Он подмигивает, тянется к моим рукам, убирает их с руля. Пальцы у него теплые. – Подожди, ты еще увидишь мою хорошую сторону. Увидишь, какой я джентльмен. – Не сводя с меня глаз, он поднимает мою руку, подносит к своим губам и целует костяшки пальцев. Пытается как-то снизить напряжение после моего несвоевременного признания, но импульс дан, и реакцию уже не остановить.

Сжав его лицо обеими руками, я впиваюсь в его губы. Сердце колотится в темноте. Кто кого целует? Я его или он меня? А поцелуй такой нежный, такой невинный. Моя ладонь скользит по его шее, пальцы ерошат волосы на затылке.

Но Кай вдруг сжимает мои руки и обрывает поцелуй. Я замираю, как лань, попавшая в свет автомобильных фар, и мы оба, моргая и раскрыв рты, смотрим друг на друга. Такой, казалось бы, хрупкий поцелуй, а мне уже нечем дышать.

– Извини, Несси. Мне надо идти, – бормочет Кай и, отведя мои руки, принимается собирать свои вещи. Хватает с приборной доски телефон, наклоняется за упавшим на пол худи.

– Что? – не веря своим глазам, выдавливаю я, глядя, как он выскальзывает из машины. Что-то не так?

В последний момент, придержав одной рукой дверцу, Кай оборачивается, и я вижу на его лице растерянность, почти панику.

– Извини, – шепчет он, и белый клубочек пара уносит это слово в темноту. Он захлопывает дверцу и, даже не оглянувшись, бежит к дому.

Униженная, раздавленная, я сижу одна в машине. Он не захотел меня поцеловать. Боже, зачем я это сделала? Кай ни разу не сказал, что я ему нравлюсь. Он просто шутил, потому что такой вот он есть, а я набросилась на него, как какая-нибудь маньячка.

От моего стона даже машина трясется. Бьюсь лбом о руль. Надо же так опозориться. Если бы земля вдруг разверзлась и поглотила меня прямо сейчас, я бы отправила ей благодарственную открытку.

Кай был влюблен. Он из тех парней, которые влюбляются и целуют девушек, потому что так нужно. Я не из тех девушек, которые нравятся таким, как Кай, а какая я, он, конечно, знает, потому что слышал, что обо мне говорят. Я целую парней, потому что мне это в кайф, потому что я так хочу, но, увы, я так и не сказала ему, что с ним сейчас у меня не так, как с другими. Это не тот случай, когда можно сказать, мол, ты мне нравишься, потому что ты такой сексуальный и с тобой клево. Здесь больше подошло бы другое объяснение, типа, ты мне нравишься, потому что ты красивый и забавный, а еще ты – глоток свежего воздуха, которого мне так не хватает.

Я все еще горю от смущения и стыда, а когда поднимаю голову, рот от изумления открывается сам собой. Прямо передо мной на ветровое стекло падают и падают снежинки. Смотрю в окна, и меня наполняет восторг. Снег! Наконец-то!

Я не уезжаю, остаюсь на месте, напротив дома Кая, и, как зачарованная, наблюдаю за этим чудом. Мне уютно и тепло, тихо играет музыка. Больше всего на свете я люблю снег. Он начинается с легких, кружащих в воздухе пушинок, но постепенно набирает силу, и вот я уже в центре самой настоящей метели. «Дворники» не успевают расчищать ветровое стекло. Улицы белеют, укрываются чудесным хрустящим покрывалом.

Смотрю на белеющие в темноте окна и крышу. Представляю, как было бы здорово, если бы рядом сидел сейчас Кай. Мы бы вместе смотрели на снег и целовались. Я перевожу взгляд на соседнее сиденье, и сердце катится вниз. Кай не хочет со мной целоваться.

Делаю музыку погромче, разгоняю печальные мысли и, накинув ремень безопасности, еду прочь от дома Кая, оставляя на снегу свежие следы.

Глава 14

– Это было ужасно, – вздыхаю я и, закинув голову, поднимаю глаза к унылому серому небу. К горлу рвется горестный стон. – Не поцелуй, нет. Поцелуй-то был как раз изумительный. Но обстоятельства… Господи, никогда в жизни мне не было так стыдно!

Чайна вопросительно вскидывает бровь.

– Извини, не запись ли с твоей сексуальной оргией утекла в понедельник в Сеть?

– Тебе запрещено шутить на эту тему до Рождества, – предупреждаю я, грозно потрясая пальцем.

Сегодня четверг, и мы тащимся по снегу с ученической парковки к школе. На нас теплые куртки, на ногах ботинки, и ощущения с непривычки какие-то странные, как будто мы в одно мгновенье переступили из осени в зиму. Снег шел всю ночь, накрыв весь район Колумбуса роскошным белым одеялом. По крайней мере, погода в Огайо не разочаровывает. Ради этого я и живу. На мне новенькая темно-синяя шапочка и в пару ей шарф и рукавички, которые я купила еще несколько месяцев назад и все это время мечтала надеть.

– Извини. – Чайна прячет в карманы голые руки. – Так он просто выскочил из машины и сбежал?

– Ты бы видела его лицо. – Я закрываю глаза, вспоминая тот жуткий момент прошлым вечером, когда Кай в спешке выскочил из машины. Ясно, что целоваться со мной он не хотел и о том, что это случилось, сожалел. – Торопился как на пожар. Сгреб вещи и просто-напросто сбежал.

Чайна молчит и, лишь когда мы проходим через дверь в теплый коридор, задумчиво изрекает:

– Может быть, дело не в тебе. Может быть, он до сих пор влюблен в ту свою бывшую.

А вот такое объяснение мне в голову не приходило по той простой причине, что я совершенно забыла про Сьерру Дженнингс. Молча иду рядом с Чайной по коридору. Кай сказал, что больше не влюблен в Сьерру и не хочет быть с такой девушкой, но возможно, он скрывает свои истинные чувства. Судя по тому, что я знаю, рвать с ней Кай не хотел, и все бы осталось по-прежнему, если бы она не флиртовала у него за спиной с другим. И наконец, разве пошел бы Кай на такие жесткие меры в отношении Харрисона, если бы Сьерра была ему безразлична?

– Вот же хрень, – шепчу я едва слышно, а голова идет кругом. Надо же быть такой идиоткой.

Мы останавливаемся возле шкафчика Чайны – на ее дверце никаких граффити никогда не было, потому что она таких, как я, ошибок не делает – и, прежде чем расстаться, посылаем друг дружке поцелуй. Теперь мы встретимся уже за ланчем. Досадно, что в этом семестре у нас нет ни одного общего предмета.

Направляюсь к своему шкафчику – какая прелесть, кто-то уже пометил дверцу обнаженным женским силуэтом, – но не успеваю набрать комбинацию, как чьи-то руки ложатся мне на плечи. И не просто ложатся, а сжимают едва ли не до боли.

– Ванесса, – шипит знакомый голос, и горячее дыхание касается щеки. Харрисон.

Оглядываюсь. Харрисон прижался ко мне и не отпускает. Рядом с ним Ноа и Энтони. Ноа злобно ухмыляется.

– Убери руки, – говорю я строго и пытаюсь оттолкнуть Харрисона, но он даже с места не сдвигается и в свою очередь оттаскивает меня от шкафчика. Мы посредине коридора и окружены со всех сторон учащимися, но, как часто бывает, когда это нужно, никто на тебя внимания не обращает. Ноа хватает меня за руку и крепко сжимает запястье. В голове вовсю звенят тревожные звоночки, предчувствие чего-то нехорошего сдавливает грудь.

– Мы всего лишь хотим поговорить, – говорит Ноа, но его гнусный, со злобными, садистскими нотками смех намекает на другое.

– Ну-ка отпусти! – повторяю я, но уже громче и требовательнее. Пытаюсь высвободиться, выкрутить руку из сжимающих ее тисков и бью Харрисона локтем в грудь, но все бесполезно. Меня держат так, что не вырваться, и тащат по коридору. Чувствую себя беспомощной, и мысли мечутся в голове, одна ужаснее другой. Куда меня ведут?

Энтони открывает дверь в каморку уборщика, и меня втаскивают туда. Дверь закрывают. Включается тусклый свет. Меня наконец отпускают. Оглядываюсь – вокруг полки, ведра, швабры. В крайнем случае вооружиться есть чем.

– Думала, это так весело? – спрашивает Харрисон и, сложив на груди руки, подступает ближе. – Подослать к Бобу Ивенсу тех чудачек? Это же была ты, да? Знаю, что ты. Наблюдала, да?

– Не понимаю, что ты такое несешь, – говорю я спокойно и на его сердитый взгляд отвечаю своим таким же. Притвориться, будто я ничего не знаю, в этой ситуации самый логичный план, но Харрисон презрительно фыркает, показывая, что нисколько мне не верит и прекрасно знает, кто стоит за вчерашним розыгрышем. Да и кто еще? Он ведь до сих пор не догадывается, что у него есть второй враг, Кай Вашингтон.

– Хватит в игрушки играть, – рычит Харрисон и делает еще один шаг ко мне. Руки по-прежнему сложены на груди, но пальцы уже сжаты в кулаки. – Я тебя предупреждал. Свяжешься со мной – пожалеешь. Так что остановись.

– А ты не подумал, что, может быть, пожалеть придется тебе? Что это ты зря связался со мной? – с вызовом спрашиваю я и сама удивляюсь тому, как естественно, с какой силой и уверенностью звучат мои слова. Вскидываю бровь и, сжав губы, смотрю на Харрисона. Руки дрожат, но ему и его дружкам меня не запугать.

– Ты так из-за видео завелась? – спрашивает Харрисон и опускает голову, так что наши глаза оказываются на одном уровне. – Его бы никто и не увидел, если бы ты была хоть чуточку мне не безразлична.

Ноа протягивает руку к моей шапочке и, как я ни стараюсь помешать, срывает ее с головы.

– Да, видео классное, – ухмыляется он и подмигивает мне. Энтони выдавливает улыбочку.

– Свинья. – Я вырываю шапочку, заталкиваю ее в карман куртки и поворачиваюсь к Харрисону. – Да, из-за видео. Оно со мной на всю жизнь останется. Неужели ты настолько туп и не понимаешь, что поступил непорядочно? Я думала, что могу доверять тебе.

– Да плевал я на тебя! – взрывается Харрисон. Ноа доволен – его это все забавляет. – Предупреждаю – не прекратишь свои штучки, я тебе такое устрою…

– Пожалуй, стоит рассказать Сьерре, каков ты на самом деле, – бросаю я в ответ, глядя прямо ему в глаза. Даже не верится, что всего лишь неделю назад Харрисон казался мне приличным парнем и я искренне переживала из-за того, что не могу поехать с ним на лыжную базу. Теперь-то ясно, что я еще легко отделалась.

– Кто такая Сьерра? – спрашивает Энтони и одновременно с Ноа поворачивается к Харрисону, который смотрит сначала на них, а потом на меня. Я не думала, что его игры со Сьеррой такой уж секрет, но теперь по растерянному выражению лица понимаю, что попала в цель, и улыбаюсь. А до него наконец доходит, что я знаю имя девушки, к которой он подбивал клинья, пока крутил со мной.

– Ты откуда о ней знаешь? – едва сдерживаясь, спрашивает он.

Ситуация резко меняется.

– Оттуда же, откуда знаю и о том, как ты смошенничал на весеннем отборочном тесте. Это ведь тоже информация не для всех, да? Как и то видео с нами, да? – Я насмешливо улыбаюсь. – Извини. Теперь ничего частного уже нет.

Харрисон резко наклоняется, хватает меня за руку и притягивает к себе. Его губы в считаных дюймах от моих, и его слова летят в меня вместе с капельками слюны.

– Я тебя предупредил, – рычит он. Голубые глаза полыхают ненавистью, лицо злобное, но на секунду его накрывает тень паники.

– Не прикасайся ко мне, – сквозь зубы цежу я. Харрисон прижал меня к полкам и не дает выйти. Знаю, хочет запугать, и у него это получается. Он заламывает мне руку, и я понимаю, что ничего не могу поделать. Во мне чуть больше пяти футов, а он – футболист. Шансов никаких, но я все же трясу рукой, а он только крепче сжимает мое запястье. Бью его в грудь свободной рукой, и тогда ему на помощь приходит Ноа. Вместе они прижимают меня к полкам.

– Эй, хватит, – бормочет Энтони, но его не слушают.

Харрисон и Ноа смотрят на меня сверху вниз и ухмыляются, а я как будто коченею. Сердце колотится в груди, и тошнота поднимается из желудка вверх.

Смотрю на Энтони и молча умоляю его сделать хоть что-нибудь. Эти трое – лучшие друзья, одна компания, но они далеко не равны. Ноа – альфа, квотербек в футбольной команде, лидер в каждой группе. Харрисон – второй, но при этом достаточно тверд и решителен, чтобы принимать собственные решения и заставлять других слушаться его. И последний – Энтони. Самый приятный из них, немногословный и послушный, даже если ему не нравится то, что делают друзья, возражать не станет. И все же, если кто-то и может это остановить, то только лишь Энтони. Сейчас он стоит молча в углу и прячет глаза.

– А я-то думал, тебе нравится мужское внимание, – посмеивается Ноа, надвигаясь на меня. – Разве нет? – Он так близко, что я ощущаю его дыхание. Харрисон все еще держит меня, но даже если бы и не держал, я бы не сдвинулась с места, потому что меня словно парализовало. Зажмуриваюсь…

Металлический щелчок… кто-то поворачивает ручку, пытается открыть дверь. Харрисон и Ноа тут же отпускают меня и отступают. Дверь распахивается.

Мистер Крац, уборщик, чешет лысину над прорезанным глубокими морщинами лбом и в замешательстве смотрит на нас.

– Что тут происходит?

Объяснять я не собираюсь и, протиснувшись мимо мистера Краца, вырываюсь на свободу и бегу. Урок уже начался, и в коридорах пусто. Вылетаю через главный вход и едва не ныряю в снег. Легкий морозец пощипывает нос и уши, но я не останавливаюсь, даже чтобы надеть шапочку. Бегу к парковочной площадке, подальше от школы. К чертям школу. Забыть. Сегодня я туда не вернусь. Чтоб тебя, Ноа Диас… Чтоб тебя, Энтони Винсент, который только стоял и смотрел.

Отдуваюсь, но шаг не сбавляю.

Да, можно было бы пойти к миссис Дилейни и все ей рассказать, но дело зашло слишком далеко, и я хочу сейчас только одного: убраться отсюда куда подальше. Меня начинает трясти, но я убеждаю себя, что это только холод.

Прохожу мимо корпуса начальной школы, мимо пожарной части и церкви. Иду быстро, не понимая, куда именно, пока не оказываюсь у кладбищенских ворот. Дальше – по дорожке. Пытаюсь вспомнить, где повернуть. Последний раз я была здесь несколько месяцев назад. Надгробия засыпаны снегом, надписи на некоторых не разобрать, и я злюсь сама на себя за то, что ищу так долго. Останавливаюсь, перевожу дух, снова оглядываюсь. Занесенное снегом кладбище выглядит иначе. Теперь я иду медленно, проверяю каждый камень и наконец нахожу то, что нужно.

Сметаю с надгробия свежий белый снег. Под ним открываются вырезанные в камне слова:

Дебора Мерфи

5 сентября 1979—18 августа 2016

Любимая жена, мать, дочь и сестра

Любим и скорбим

Опускаюсь на колени, и слезы уже бегут по замерзшим холодным щекам. Обветренные губы дрожат, волнуется грудь, из горла рвутся всхлипы.

– Мне так жаль, – шепчу я и плачу. – Мне так жаль, мамочка.

Сколько же ошибок я наделала за те два года, что живу без нее, без ее совета и указки. Сколько раз молила о внимании отца, пыталась отвлечься, притворялась другой, не такой, какая на самом деле. Я больше не узнаю́ себя. Накачиваюсь пивом, пропускаю без всяких причин занятия. Я столько наговорила и столько наделала такого, о чем теперь жалею. Сквозь пелену слез смотрю на низкое, затянутое серыми облаками небо и представляю, что мама смотрит на меня оттуда. Как бы она огорчилась. Я не та дочь, которую она воспитала.

Мама растила меня хорошим человеком. Учила быть внимательной к людям, улыбаться, стараться делать как лучше. И я старалась. Правда, старалась, но оказалось, что это так трудно. Папа едва помнит, что я существую. Ему тоже тяжело, горе придавило его, и он позабыл, что у него две дочери, которым нужен родитель. Я сглупила с Харрисоном, и теперь по миру гуляет дурацкое видео, которое будет следовать за мной всю жизнь. Я даже поцеловала прошлым вечером Кая, который вовсе не хотел меня целовать. Поцеловала, сама не соображая, что делаю.

За спиной у меня хрустит снег; я слышу чьи-то шаги, а потом кто-то садится рядом. Поворачиваю голову и вижу Кая. Холодно так, что слезы как будто примерзли к щекам. Кай подтягивает к груди колени и смотрит прямо передо мной, на надгробие.