Трудно быть человеком

Я правда не знал, что еще от меня требуется. Если честно, мне хотелось прекратить разговор. Родители явно ничего не знали. По меньшей мере матери я не говорил, а мозг отца, как видно, находится в таком состоянии, что информация в нем надолго не задерживается. А еще, и это самое важное, – разговор с матерью меня угнетал. Он заставлял меня думать о человеческой жизни в таком разрезе, в котором думать о ней не хотелось. Получалось, что с возрастом жизнь человека становится все страшнее. Ты рождаешься с маленькими ручками и ножками и безграничным счастьем, а потом ножки и ручки растут, а счастье медленно испаряется. С подростковых лет счастье уже норовит выскользнуть из рук, а начав падать, все быстрее летит в пропасть. От самого сознания, что оно может выскользнуть, его становится все труднее удержать, какими бы большими ни выросли руки и ноги.

Почему меня это угнетает? Какое мне дело?

Я снова порадовался, что всего лишь выгляжу как человек и никогда по-настоящему им не буду.

Мать продолжала трещать. В какой-то момент я осознал, что если перестать ее слушать, это не повлечет за собой никаких катастрофических последствий, и с этой мыслью повесил трубку.

Я закрыл глаза в надежде ничего не видеть, но надежда оказалась тщетной. Я увидел Табиту, припавшую к мужу, и аспирин, пеной вытекавший у него изо рта. Может быть, моей матери столько же лет, сколько Табите, а может, больше.

Когда я открыл глаза, рядом стоял Ньютон. Он смотрел на меня, и в его взгляде было смущение.

Почему ты не попрощался? Обычно ты прощаешься.

И тут удивительнейшим образом я сделал то, чего сам не понял. То, в чем не было никакой логики. Я взял трубку и набрал тот же номер. После трех гудков мать ответила, и я сказал:

– Извини, мама. Я хотел попрощаться.

Алло. Алло. Вы меня слышите?

Да. Мы тебя слышим.

Послушайте, опасности нет. Информация уничтожена. Люди пока что останутся на третьем уровне. Не о чем волноваться.

Ты уничтожил все свидетельства и все возможные источники?

Я уничтожил информацию на компьютере Эндрю Мартина и на компьютере Дэниела Рассела. Дэниел Рассел тоже уничтожен. Сердечный приступ. Он страдал сердечной недостаточностью, и такая причина смерти была наиболее логичной.

Ты уничтожил Изабель Мартин и Гулливера Мартина?

Нет. Не уничтожил. Нет необходимости их уничтожать.

Они не знают?

Гулливер Мартин знает. Изабель Мартин нет. Но у Гулливера нет мотивации разглашать информацию.

Ты должен уничтожить его. Ты должен уничтожить их обоих.

Нет. В этом нет необходимости. Если хотите, если вы действительно считаете это необходимым, я могу воздействовать на его неврологические процессы. Я заставлю его забыть, что сказал ему отец. Хотя он толком ничего не знает. Он не понимает математики.

Какие бы воздействия ты ни проводил на этой планете, их последствия исчезнут, как только ты вернешься домой. Ты это знаешь.

Он ничего не скажет.

Возможно, уже сказал. Людям нельзя доверять. Они даже сами себе не доверяют.

Гулливер ничего не сказал. А Изабель ничего не знает.

Ты должен довести дело до конца. Если ты не выполнишь миссию, вместо тебя пришлют другого.

Нет. Нет. Я выполню. Не сомневайтесь. Я доведу дело до конца.

Часть вторая

Зажав в ладони аметист[6]

Нельзя сказать, что А сделано из Б, или наоборот. Вся масса есть взаимодействие.

Ричард Фейнман, американский физик-теоретик

Нам всем не хватает чего-то такого, о чем мы не знаем, что нам этого не хватает.

Дэвид Фостер Уоллес, американский писатель

Такие мелкие создания, как мы, способны пережить грандиозное только через любовь.

Карл Саган, американский астроном и астрофизик

Лунатизм

Я стоял у его кровати. Не знаю, сколько я простоял так, в темноте, просто слушая его ровное дыхание, пока он все глубже и глубже погружался в сон без сновидений. Полчаса, наверное.

Он не занавешивал окно, поэтому я мог смотреть в ночное небо. С места, где я стоял, луны не было видно, зато я заметил несколько звезд. Солнц, освещающих мертвые планетарные системы где-то далеко в галактике. На земном небе нигде или почти нигде нет жизни. Это наверняка влияет на людей. Внушает заносчивость. Сводит с ума.

Гулливер перевернулся, и я решил, что ждать больше нельзя. Сейчас или никогда.

Ты отбросишь одеяло, сказал я голосом, которого бодрствующий Гулливер не услышал бы и который проник прямо в мозг, вплетаясь в тета-волны и заменяя команды его собственного мозга. И медленно сядешь на постели. Твои ступни опустятся на ковер, ты будешь дышать ровно и спокойно, а потом встанешь.

Гулливер в самом деле встал. И смирно стоял, дыша глубоко и медленно, ожидая следующей команды.

Ты подойдешь к двери. Открывать ее не нужно, она уже открыта. Вот так. Просто иди, иди, иди к своей двери.

Он послушно выполнял мои команды. Вот он в дверях, глухой ко всему, кроме моего голоса. Голоса, которому осталось произнести всего два слова. Падай вперед. Я подошел ближе. Эти слова почему-то доходили медленно. Нужно время. Еще как минимум минута.

И вот я рядом, так близко, что слышу запах его сна. Запах человека. Во мне звучат слова: «Ты должен довести дело до конца. Если ты не выполнишь миссию, вместо тебя пришлют другого». Я судорожно сглотнул. Во рту пересохло до боли. Я ощущал за собой безграничную ширь Вселенной, огромную, хоть и безучастную силу. Безучастность времени, пространства, математики, логики, выживания. Я закрыл глаза.

Я ждал.

Не успел я открыть их, как меня схватили за горло. Я начал задыхаться.

Это Гулливер повернулся на сто восемьдесят градусов, и его левая рука сомкнулась вокруг моей шеи. Я отцепил ее, но тогда обе его ладони превратились в кулаки, замолотившие по мне с дикой злостью, попадая примерно через раз.

Один удар пришелся по голове сбоку. Я пятился от Гулливера, но подросток наступал с той же скоростью. Его глаза были открыты. Теперь он меня видел. Видел и в то же время не видел. Конечно, я мог сказать «стоп», но не делал этого. Мне хотелось вблизи понаблюдать за проявлением человеческой кровожадности – пусть даже неосознанной, – чтобы осознать важность своей миссии. И через осознание обрести способность ее выполнить. Да, наверное, дело в этом. И потому же, пожалуй, я не остановил кровотечения, когда Гулливер разбил мне нос. К этому моменту я уже достиг письменного стола, и отступать было некуда. Поэтому я просто стоял, позволяя молотить себя по голове, шее, груди, рукам. Гулливер рычал, до предела разинув рот и оскалив зубы.

– Ppp-aaa!

Этот рык разбудил его. У него подкосились ноги, и он чуть не упал на пол, но вовремя пришел в себя.

– Я, – сказал Гулливер. Он пока не понимал, где находится. Он видел меня в темноте, и на сей раз осмысленным взглядом. – Папа?

Я кивнул, и тонкая струйка крови медленно подтекла к моим губам. Изабель вбежала на чердак.

– Что происходит?

– Ничего, – сказал я. – Я услышал шум и поднялся сюда. Гулливер ходил во сне, вот и все.

Изабель включила свет и ахнула, увидев мое лицо.

– У тебя кровь идет.

– Ничего страшного. Он не понимал, что делает.

– Гулливер?

Гулливер уже сидел на краю постели и щурился от света. Он посмотрел мне в лицо, но ничего не сказал.

Я, которого нет

Гулливер сказал, что хочет спать. Поэтому десять минут спустя мы с Изабель остались вдвоем. Я сидел на краю ванны, а она нанесла антисептический раствор на ватный диск и осторожно промокнула мне лоб, а потом губу.

Конечно, такие раны лечатся одной мыслью. Порой одного только ощущения боли достаточно, чтобы от нее избавиться. Тем не менее, хотя ссадины щипало от контакта с антисептиком, они не затягивались. Я им не позволял. Чтобы не вызывать подозрений. Но только ли в этом дело?

– Что с носом? – спросила Изабель. Я посмотрел на него в зеркале. Кровавое пятно вокруг одной ноздри.

– Ничего, – сказал я, ощупав нос. – Не сломан.

Изабель внимательно осматривала мои раны.

– Лбу здорово досталось. А тут будет один сплошной синяк. Похоже, Гулль и впрямь бил наотмашь. Ты пытался его удержать?

– Да, – соврал я. – Пытался. Но его было не унять.

Я чувствовал, как она пахнет. Чистые человеческие запахи. Запахи косметических средств, которыми она пользуется, чтобы очищать и увлажнять лицо. Запах ее шампуня. Тончайший шлейф аммиака, едва слышный за резким духом антисептика. Изабель еще никогда не оказывалась настолько близко ко мне физически.

Я посмотрел на ее шею и увидел две маленькие темные родинки, совсем рядом, точно неведомая двойная звезда. Мне представилось, как Эндрю Мартин целует ее. Так делают люди. Они целуются. Подобно множеству других явлений в мире людей, это не поддавалось логике. А может, если попробовать самому, логика раскроется?

– Он что-нибудь говорил?

– Нет, – ответил я. – Нет. Он просто орал. Как дикарь.

– Не знаю, у вас это бесконечная история.

– Какая история?

– Ваша вражда.

Изабель бросила окровавленную вату в маленькую корзину рядом с раковиной.

– Прости, – сказал я. – Прости меня за все. За прошлое и будущее.

Извиняясь перед ней и одновременно испытывая боль, я почувствовал себя настолько человеком, насколько это вообще возможно. Пожалуй, я мог бы писать стихи.

Мы вернулись в постель. Изабель взяла меня за руку в темноте. Я мягко высвободил пальцы.

– Мы его потеряли, – сказала Изабель. Я не сразу понял, что она говорит о Гулливере.

– Может, – ответил я, – нам просто стоит принять его таким, как есть, пусть даже он не такой, как нам хотелось бы.

– Я его не понимаю. Все-таки он наш сын. Мы прожили с ним шестнадцать лет. А у меня такое чувство, что я вообще его не знаю.

– Может быть, нужно не столько понимать, сколько принимать.

– Это очень сложно. И очень странно слышать от тебя такое, Эндрю.

– Похоже, назрел следующий вопрос: а я? Меня-то ты понимаешь?

– Не уверена, что ты сам себя понимаешь, Эндрю.

Я не был Эндрю. Я знал, что я не Эндрю. Но в то же время я терял себя. Я был тем, кого не было. Вот в чем проблема. Я лежал в постели с женщиной, которую почти считал красивой, добровольно терпел жжение антисептика и думал о странной, но чудесной коже этой женщины и о том, как она обо мне заботится. Никто во Вселенной обо мне не заботился. (Вы тоже, верно?) О нас заботятся наши технологии, и эмоции нам не нужны. Мы одни. Мы работаем сообща ради сохранения расы, но эмоционально нам никто не нужен. Нам нужна только чистота математической истины. И все же я боялся уснуть, ведь как только я засну, мои раны затянутся, а в тот момент мне этого не хотелось. В тот момент я находил в боли странное, но действенное утешение.

У меня теперь было так много тревог. Так много вопросов.