Княгиня Ольга. Пламенеющий миф

9. Укрепление власти киевского князя над «членами федерации» и подданными вообще.

10. Первым из всех русских князей Игорь начал (возможно) чеканить свою монету («крестовые монеты») для оплаты наемных войск.

И мы еще не считаем собственно занятие Игорем киевского стола и поход Хельги на Каспий; второе, видимо, уже выпало из Игоревой политики именно вследствие ее успешности. Едва хватает пальцев на руках, чтобы подсчитать масштабные предприятия Игоря в сфере внешней и внутренней политики, имевшие большое влияние на исторический процесс. Причем все это, скорее всего, было осуществлено в не слишком большой срок: максимум лет за пятнадцать, а то и за десять. А каким изобразили этого человека писатели, начиная от первых летописцев и заканчивая современными романистами? Седовласым робким недорослем, который с единственной войны вернулся битым, погиб позорной смертью из-за своей жадности, а в промежутках только и знал, что ругаться с женой! Да и отцом его наследника был кто-то другой… «Древнерусский миф» поистине нашел в Игоре Старом мальчика для битья. Поэтому писатели как будто стыдливо отворачиваются от Игоря и спешат перейти к эпохе Святослава, чья репутация куда лучше отцовской. Хотя лучше ли итоги его деятельности, если их подытожить?

А ведь изначально авторская литература пыталась заложить более благосклонную к Игорю традицию. Дмитрий Ростовский в Житии Ольги так писал о муже героини:

«В начале своего самостоятельного княжения Игорь вел упорные войны с окрестными народами. Он ходил даже на Царьград: захватив многие страны греческой земли, он возвратился из этого похода с добычею и славою. Остальные годы своей жизни он проводил в тишине, имея мир с пограничными землями…И правил Игорь на престоле великого княжения в Киеве с благополучием: богатство стекалось к нему в изобилии из многих мест, ибо и дальние страны присылали ему многие дары и дани».

Историю смерти Игоря Дмитрий Ростовский пересказывает тоже в доброжелательном ключе, не виня его ни в жадности, ни в неразумии, представляя дело так, будто повышенную дань он наложил на древлян в наказание за измену, а с малым числом дружины остался по случайности. И прощается с ним как с «добрым властителем областей земли русской, внушавшим страх окрестным народам».

В целом эта характеристика основана на тех же сведениях летописи, но Дмитрий Ростовский не ставил себе целью унизить мужа будущей святой, как будто достойным человеком в этой паре может быть только кто-то один.

Одним из тех, кто пытался Игорю воздать должное, был Николай Михайлович Карамзин, но нашел мало оснований для похвалы.

«Игорь… сохранил целость Российской Державы, устроенной Олегом; сохранил честь и выгоды ее в договорах с Империею; был язычником, но позволял новообращенным Россиянам славить торжественно Бога Христианского и вместе с Олегом оставил наследникам своим пример благоразумной терпимости, достойной самых просвещенных времен. Два случая остались укоризною для его памяти: он дал опасным Печенегам утвердиться в соседстве с Россиею и, не довольствуясь справедливой, то есть умеренною данию народа, ему подвластного, обирал его, как хищный завоеватель… Историк, за недостатком преданий, не может сказать ничего более в похвалу или в обвинение Игоря»…

Еще более уничижительную оценку дал Сергей Соловьев:

«Рассмотрев занесенные в летопись предания об Игоре, мы видим, что преемник Олега представлен в них князем недеятельным, вождем неотважным. Он не ходит за данью к прежде подчиненным уже племенам, не покоряет новых, дружина его бедна и робка подобно ему: с большими силами без боя возвращаются они назад из греческого похода, потому что не уверены в своем мужестве и боятся бури»…

Видно, как от начала XVIII века к концу XIX репутация Игоря падает и падает от автора к автору. В свое время, ориентируясь только на летописи, Карамзин и Соловьев действительно не могли сказать более ничего. Игоря хвалят лишь за то, что он не развалил полученную от Олега державу, хотя на самом деле он ее увеличил и усилил. Развалил ее фактически его сын Святослав, и спасли Русь от гибели в конце Х века другие люди, уже после его смерти. И так думаю не только я, так думал и Карамзин: «Святослав первый ввел обыкновение давать сыновьям особенные Уделы: пример несчастный, бывший виной всех бедствий России». Тем не менее, в памяти потомков Святослав остался героем-аки-пард, а его отец – жалким неудачником. Поневоле думаешь, что «пиар-менеджмент» имел роковое значение еще за тысячу лет до появления этого слова… Так постепенно сложилась позорная репутация «вождя неотважного», которую современные писатели уже принимают за несомненный факт.

Мы постарались показать, что нашей героине, княгине Ольге, в мужья достался вовсе не тот робкий жадина, каким его принято изображать. Это был состоятельный, зрелый государственный деятель, которому вполне хватало сил выполнить возложенные на него задачи. И если такой же государственный деятель получился из его жены, то это, можно предполагать, произошло вовсе не из-за слабости Игоря, а благодаря тому, что за десять-пятнадцать лет совместной жизни Ольга смогла кое-чему у него научиться.

Часть третья

Древлянская война

Убиша Игоря и дружину его…

Итак, мы приступаем к самой загадочной части нашей истории, к событиям, которые, собственно, создали уникальную славу княгини Ольги – ко всему комплексу проблем, связанных со смертью Игоря, ее местью за него и началу самостоятельного правления. История мести за Игоря является центральным эпизодом в жизни Ольги – героини мифа: до него миф о ней не знал практически ничего, но и в дальнейшем ничего равного она уже не совершила. Разве какие-то там «уставы и уроки», скучные административные дела, или даже путешествие в Царьград (по нынешним временам и вовсе банальность) могут идти в сравнение с массовыми убийствами, совершенными с особой жестокостью? А Ольга-святая – героиня жития – ничего такого просто не делала (у нее центральный жизненный эпизод другой – крещение). Именно благодаря включению этих кроваво-пламенных эпизодов в объединенную биографию Ольги-княгини и Ольги-святой, «большой миф» и создал образ-оксюморон: святая, способная на жестокие массовые убийства, или жестокая убийца, ставшая святой.

И тема эта, в которой малочисленные факты обросли огромным количеством домыслов, так сложна и объемна, что даже не знаю, с чего лучше начать.

Попробуем с самого начала. История гибели Игоря в ПВЛ изложена так:

«Ркоша дружина Игореви: «Отроци Свѣнделжи изодѣлѣся суть оружьемь и порты, а мы нази. И поиди, княже, с нами в дань, да и ты добудешь и мы». И послуша ихъ Игорь, иде в Дерева в дань, и примысляше къ пѣрвой дани, и насиляше имъ и мужи его. И возмя дань и поиде въ свой городъ. Идущю же ему въспять, размысли, рече дружинѣ своей: «Идете вы с данью домови, а язъ възвращюся и похожю еще». И пусти дружину свою домови, с маломъ же дружины възвратися, желая болшая имѣнья. Слышавше же древляне, яко опять идеть, съдумавше древляне съ княземъ своимъ Маломъ и ркоша: «Аще ся въвадить волкъ въ овцѣ, то относить по единой все стадо, аще не убьють его; тако и сий, аще не убьем его, то вси ны погубить», И послаша к нему, глаголюще: «Почто идеши опять? Поималъ еси вьсю дань»…

Приведенный эпизод и послужил основой, на которой сформировался образ Игоря как недальновидного жадины. У Татищева этому разделу предпослан подзаголовок: «Сребролюбие погибели причина», и Карамзин охарактеризовал Игоря в этом эпизоде как «ослепленного корыстолюбием» и что «судьба определила ему погибнуть от своего неблагоразумия». Соловьев писал:

«Но к этим чертам Игорева характера в предании прибавлена еще другая – корыстолюбие, недостойное по тогдашним понятиям хорошего вождя дружины, который делил все с нею, а Игорь, отпустив дружину домой, остался почти один у древлян, чтоб взятою еще данью не делиться с дружиною – здесь также объяснение, почему и первый поход на греков был предпринят с малым войском, да и во втором не все племена участвовали»…

Летописец XII века очень искусно создал текст, который подталкивает читающего к ясным однозначным выводам, и историки многих поколений эти выводы делали. На самом деле это всего лишь идея, заложенная в небольшое, но яркое художественное произведение. В нем, по-современному говоря, умелой рукой расставлены акценты, заставляющие сделать выводы о слабоволии, жадности и глупости Игоря.

В НПЛ этот же эпизод изложен похоже, но не совсем так. После жалоб Игоревой дружины на бедность сказано:

«И послуша их Игорь, иде в дане, и насиляше им и мужи его; и возмя дань, поиде в свои град».

В этом месте сюжета есть важная разница. В ПВЛ Игорь пошел в дань после Свенельда («примысляше къ пѣрвой дани»), второй раз за один год, а потом замахнулся еще и на третий круг («похожу еще»). В НПЛ – вместо Свенельда (никакая предыдущая дань там не упомянута).

Далее версии по содержанию совпадают. ПВЛ:

«Когда же шел он назад, – поразмыслив, сказал своей дружине: «Идите вы с данью домой, а я возвращусь и похожу еще». И отпустил дружину свою домой, а сам с малой частью дружины вернулся, желая большего богатства. Древляне же, услышав, что идет снова, держали совет с князем своим Малом и сказали: «Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит». И послали к нему, говоря: «Зачем идешь опять? Забрал уже всю дань». И не послушал их Игорь; и древляне, выйдя навстречу ему из города Искоростеня, убили Игоря и дружинников его, так как было их мало. И погребен был Игорь, и есть могила его у города Искоростеня в Деревской земле и до сего времени».

Для объяснения этой странной истории существует огромное количество домыслов, ни перебрать, ни пересказать которые невозможно. Но если мы посмотрим на сам текст, то возникает убеждение, что суть данного конфликта была очень тесно связана со вторым поименованным действующим лицом – то есть воеводой Свенельдом.

На этом лице мы остановимся подробно. Воевода Свенельд – чуть ли не первое известное нам историческое лицо, не принадлежащее к роду Рюриковичей и вообще к князьям, это первый «гражданин государства российского», кого летопись назвала по имени (кроме имен послов из договоров). При этом в исполинском здании «древнерусского мифа» у него есть свой отдельный терем. Свенельд сам стал мифом, вошел в миф о четырех князьях – Игоре, Ольге, Святославе, Ярополке. А современный кинематограф прибавляет к этому списку еще и Владимира, сделав Свенельда спутником и его жизненного пути. Я бы сказала, что кинообраз Свенельда, оставшегося зрелым, но не старый мужчиной почти до конца Х века, знаменует почти полный отрыв его от реального прототипа и выход в самостоятельную жизнь в качестве «антагониста вообще». «Варяжский ярл Свенельд» имеется среди персонажей повести В. Валуцкого «Агнеш и Анастасия», где действие происходит в середине XI века. Это уж никак не может быть наш Свенельд, и появление такого персонажа означает, что имя «бесконечно живущего» Свенельда почти стало нарицательным.

В современной художественной литературе Свенельд заслужил почетное звание «архизлодей всея Руси». Это тоже человек, способный на поступок, но в основном разрушительного характера. Он – персонаж чуть ли не каждого романа, посвященного Игорю, Ольге, Святославу. Это «суровый норманн», и практически везде – персонаж отрицательный. «Амбициозный военачальник», «свирепый варяг», «хитрый воевода» – его обычные эпитеты. Кто бы ни был избран в главные герои – его соперником и противником будет воевода Свенельд.

В одном романе к нему применяется загадочный этнический термин «черный варяг», видимо, отражающий общую черноту его души. Главные его качества – коварство, склонность к предательству, корысть, вероломство, властолюбие. Неоднократно его обвиняли в стремлении погубить очередного князя, чтобы самому завладеть киевским столом – к чему он в исторической действительности, как мы уже отмечали, стремиться не мог, поскольку этого не позволяло его не княжеское происхождение. Даже в романе Светланы Кайдаш-Лакшиной «Княгиня Ольга», где сама Ольга – женщина невредная, Свенельд описан в самых черных красках:

«Князь же Игорь отдал воеводе Свенельду право собирать дань с древлян с 922 года. Уже несколько лет Свенельд исправно это делает… Но отчего же он так угрюм и далек от всех?..

Бог Хорс, как известно про него, часто перевоплощается в волка, и когда он таскает овец из стада, этим он наказывает его хозяина… Но откуда же в глазах Свенельда этот волчий блеск?

Он жаден к наживе, иногда страшно с ним находиться рядом…

В гостях у князя Мала впервые ощутила княгиня Ольга эту особую породу Свенельда, его отъединенность от улыбающихся друг другу людей…»

Это ж не человек, а явный оборотень – «особой породы», угрюмый, жадный, отъединенный от улыбающихся друг другу людей, с волчьим блеском в глазах. В сюжете романа он совершает несколько ничем не мотивированных убийств – такому не нужны особые мотивы, чтобы творить зло.

«Суровый, рано поседевший сорокалетний витязь, с орлиным взором водянистых глаз, косым рваным шрамом на левой щеке и длинными усами… вспыльчив и в гневе страшен» – так описан этот наш герой в романе Станислава Пономарева «Гроза над Русью». У его «насупленные мохнатые брови», из-под которых холодно поблескивают «ледышки его северных варяжских очей».

После гибели Игоря Свенельд не теряется:

«На третий день к вечеру в город на Горе прискакала дружина Свенельда. Воевода со скорбным лицом, но ликуя в душе, хотел опередить события. Замысел был: окружить княжь-терем своими гридями и объявить себя великим князем Киевским, силой оружия и подкупом добиться признания своей власти у киевлян».

Так же властолюбив Свенельд в романе Андрея Сербы «Мечом раздвину рубежи». Он таит прямое намерение захватить власть сразу же, как только останется единственной вооруженной силой в Киеве, и Ольга об этом догадывается, как будто это самое естественное дело.

«Ольга не отрывала взгляда от Свенельда: может, хоть чем-то выдаст свои тайные мысли? Напрасные надежды: лицо главного воеводы невозмутимо, глаза, как всегда, холодны, тонкие губы словно застыли под густыми вислыми усами. «Черный ворон», – вспомнила вдруг Ольга прозвище, полученное Свенельдом от жителей Червонной Руси… Это прозвище воевода получил не только за свой внешний облик… Гораздо больше роднили воеводу с этим пернатым хищником сила и жадность, стремление любой ценой завладеть приглянувшейся добычей, а также неимоверная хитрость…»

Этот Свенельд – тонкий интриган. На время своего отсутствия он подсылает к Ольге молодого красивого варяга по имени Вальдс, который пытается за ней ухаживать (но ведет себя при этом так глупо, что вчистую проигрывает битву за ее сердце священнику Григорию).

Кстати, заметим, что волк и ворон – животные, с которыми писатели Свенельда сравнивают – являются важнейшими мифологическими образами, связанными с хтоническими силами, враждебными человеку, а также (особенно волки) символизируют статус изгойства, чуждости, нахождения вне общества. Отсюда естественно вытекает образ убийцы, грабителя и насильника, но одновременно волк – это воин, вождь, отправляющийся за добычей в чужую землю. Ворон, в свою очередь, сопричастен магическим (шаманским) искусствам. В скандинавской мифологии все эти темы тесно связаны с образом Одина – бога мертвых и колдовства, а также повелителя павших воинов. Его спутниками являются два волка и два ворона. Мне кажется, здесь уже вступило в действие «коллективное бессознательное», в результате чего усилиями разных авторов, имевших совершенно разные методы, принципы и цели, сформировался мифический образ Свенельда – воина-волка, ворона, носителя агрессивного, коварного и корыстного начала, этакий «проводник в мир мертвых». Ведь он, если взглянуть на летописные легенды, фактически был причиной гибели четырех князей, с которыми имел дело! Из-за соперничества с ним погиб Игорь; Свенельд бросил Святослава на растерзание печенегам; Свенельд подбил Ярополка к нападению на брата Олега, из-за чего тот погиб, а в итоге и сам Ярополк пал в борьбе с другим братом, Владимиром. «Волчий блеск в глазах», «длинный, с горбинкой нос, черные как смоль волосы, постоянно приподнятые плечи и чуть склоненная вперед голова» – даже внешности его приписывают волчьи и вороновы черты. Таким образом, писатели с XI по ХXI век дружно соединяют усилия, формируя образ «варяга-волка». И я сильно склоняюсь к мысли, что формирование этой, литературной по существу традиции началось не сейчас, а тысячу лет назад – еще до перенесения легенд из устной сферы в летопись.

Одно из немногих исключений – роман Василия Седугина «Князь Игорь», где Свенельд – «спокойный, но решительный человек, умелый военачальник». Симпатичный, настоящий друг Игорю. Но поскольку Игорь там занят больше личными неурядицами, то и Свенельд не особо себя проявил.

В книге В. Каргалова о Свенельде ничего плохого не говорится, и виновником трагедии он сделан почти поневоле. Еще после второго похода на греков (дунайского), когда конунг Хельги (здесь он просто варяг-наемник, появившийся на Руси между двумя походами на Царьград) жаждал добычи и был отправлен Игорем на Каспий, он потребовал себе в сопровождение Игоревых людей, и князь послал с ним Свенельда. Через год-другой Свенельд вернулся, без Хельги, но с богатой добычей, стал раздавать роскошные подарки и тем возбудил всеобщую зависть. С древлянской данью он, получается, вообще не был связан, хотя эта связь на самом деле в этой истории принципиальная. (Заметим, что действительно имелась версия, будто Свенельд был в Бердаа вместе с тем безымянным предводителем русов, который там погиб, но ее породило сильно искаженное арабским источником слово «князь», которое приняли за имя «Свенельд»).

Из летописных упоминаний сведения о Свенельде извлечь можно немного. Имя его скандинавского происхождения: С. Л. Николаев (указ. соч.) относит его к категории: «летописные имена, имеющие фонетику «русско-варяжского» диалекта» и отмечает, что «Фонетически не выводимые из *Swênald формы Свенгелдъ, Свиндельдъ (*Свѣнгелдъ), по-видимому, говорят о знакомстве летописца с двумя сходными «русско-варяжскими» именами, *Swênald и *Swêngeld. Последнее имя неизвестно из скандинавских источников, однако содержит распространенные компоненты, в частности ср. Ингелдъ (*In-geld)».

Причем само имя Свенельда, которое фиксировалось со слуха, имеет в летописях десятки вариантов написания: Свѣнелдъ, Свѣналъд, Свѣнделъ, Свѣналдъ, Свеналд, Свѣнделдъ, Свѣньделдь, Свиньлдъ, Свѣнделъ, Свинделдъ, Свенгелдъ, Свѣнгельд и так далее).

Упомянутые летописью два сына Свенельда – Мстиша и Лют – носят уже славянские имена. Из этого мы можем предположить, что семьей воевода, во всяком случае, обзавелся на Руси и никакого иного места жительства она для себя не предполагала; скорее всего, в том числе и судя по имени, Свенельд сам происходил из ославяненной руси и родился на землях восточных славян. (В скобках заметим, что процесс имянаречения шел параллельно в семьях воеводы и его владыки-князя: Игорь и Ольга сами носят ославяненные скандинавские имена, а сына назвали славянским именем – Святослав; то же случилось и с Мстишей и Лютом, принадлежавшим к тому же поколению, что и Святослав.) Дружина Игоря говорит о нем «одному дал много» (в НПЛ), то есть рассматривает его как одного из своей среды – вероятно, из этой дружины он и вышел, но со временем заметно оторвался от массы по богатству и влиянию.

Откуда же такие черные краски? Как и в случае с Ольгой, Свенельд пострадал из-за своей славы. Как Ольге предание приписало массовые убийства, желая этим ее прославить, так Свенельда, видимо, очень знаменитого при жизни Игоря человека, предание никак не хотело «отпустить на покой».

ПВЛ:

В год 6453 (945). Сказала дружина Игорю: «Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой…»

Здесь же: Ольга же была в Киеве с сыном своим, ребенком Святославом, и кормилец его был Асмуд, и воевода был Свенельд.

В год 6454 (946). Ольга с сыном Святославом собрала много храбрых воинов и пошла на Деревскую землю… И сказали Свенельд и Асмуд: «Князь уже начал…»

В год 6479 (971). «Согласно другому уряжению, заключенному при Святославе, великом князе русском, и при Свенельде»…

В год 6480 (972). Пришел Святослав к порогам, и напал на него Куря, князь печенежский, и убили Святослава, и взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него. Свенельд же пришел в Киев к Ярополку.

В год 6483 (975). Однажды Свенельдич, именем Лют, вышел из Киева на охоту и гнал зверя в лесу. И увидел его Олег и спросил своих: «Кто это?» И ответили ему: «Свенельдич». И, напав, убил его Олег, так как и сам охотился там же. И с того началась вражда между Ярополком и Олегом, и постоянно подговаривал Свенельд Ярополка, стремясь отомстить за сына своего: «Пойди на своего брата и захвати волость его».

В год 6485 (977). Ярополк плакал над ним и сказал Свенельду: «Смотри, этого ты и хотел!»

В НПЛ Свенельд неоднократно упоминается в «догреческий» период деятельности Игоря: именно там еще под 922 годом указано «И бе у него воевода, именем Свенделд»; он получает дань с примученных угличей и с древлян, собирая по черной куне с дыма; пожалование ему дани с этих двух племен указано дважды, под разными годами.

По убеждению А. А. Шахматова, крупнейшего исследователя русских летописей, все дальнейшие, после истории с данью, упоминания Свенельда – позднейшие вставки. Очень возможно, что так оно и есть; после Древлянской войны Свенельд исчезает из летописных сюжетов на много лет, хотя, казалось бы, пребывание на престоле женщины и ребенка открывало для него, мужчины и воеводы, широчайшее поле государственной деятельности. Однако в следующий раз он «всплывает» только в походе Святослава в Болгарию, в 971 году. Когда Святослав уже собирается вернуться на Русь за новым войском, вдруг откуда-то появляется «воевода отень Свенделд», то есть «воевода его отца», с советом возвращаться верхом, а не в ладьях по Днепру. Откуда старый Игорев воевода взялся в походе Святослава, в Болгарии? А если он все эти годы (26 лет) служил Святославу, почему до сих пор «отцовский»? Такое чувство, что летописец вспомнил о нем в первый раз после 945 года и в его представлении Свенельд все еще воевода Игоря; летописец считает его как бы опять новым лицом и находит нужным его «представить» читателю. Все время деятельности Святослава Свенельд таится где-то в тени, чтобы волшебным образом возникнуть под самый конец и снова начать играть роль проводника на тот свет – для самого Святослава и двоих его сыновей.

Если же мы примем версию Шахматова, что дальнейшая «деятельность» Свенельда после 945 года – результат позднейшей вставки, то отпадут и все те сюжеты, которые давали основания винить его в коварстве. Останется простая схема: воевода Свенельд принимал деятельное участие в покорении древлян и уличей и получал дань с этих племен, но остальная Игорева дружина возмутилась этим положением дел и…

А что было дальше, сразу так не скажешь: здесь начинается первая загадка этого сюжета.

Кому выгодно?

Просто принять полную версию летописной легенды затруднительно: очень странным выглядит поведение обоих действующих лиц, и Игоря, и Свенельда (древлян и подавно, но о них поговорим потом, отдельно). Игорь, человек опытный, победитель Греческого царства, здесь выглядит не просто жадиной, но и дурачком. Один раз собрал уже собранную дань, потом отослал дружину домой, а сам решил пойти в третий раз…

«На исходе зимы 945 года из Древлянской земли потянулись к Киеву обозы с медом, воском, мехами, зерном. Большие были обозы. Если вытянуть их по одной дороге, то они, пожалуй, покрыли бы все расстояние от Киева до Искоростеня, стольного города древлянского князя Мала.

Но Игорю и этой тяжелой дани показалось недостаточно. Великолепие Свенельдовой добычи неотступно стояло перед глазами. «Если хитрые древляне нашли меха, мед и прочее добро для второй дани, – прикидывал князь Игорь, – то почему бы не собрать с них третью дань? Древляне обросли густой шерстью, яко овцы, пока Свенельд обретался за морями. Самое время состричь!

Игорь собрал своих мужей и объявил властно, как о давно решенном:

– Идите с данью домой, а я вернусь к древлянам и возьму еще.

Недоуменно и встревоженно переглянулись мужи…»

(В. Каргалов, «Полководцы Древней Руси»)

Вот тут персонаж, вполне здравомыслящий по предыдущему тексту, начинает вести себя как марионетка, которую дергает за ниточки всемогущая литературная традиция. С треском писатель пытается впихнуть традиционную, непреложную схему в историю жизни людей, которые вроде бы не были раньше глупыми, но встает она не очень хорошо. Игорь же прекрасно знал, что такое древляне, их противостояние с полянами длилось не первый век. Чтобы, ослепнув от жадности, рассчитывать на успех подобного дела, надо было быть глупцом. Эта глупость хорошо сочетается с легендарной биографией Игоря-неудачника, но очень плохо – с данными о реальном Игоре, который добился своего в противостоянии с Романом Лакапином, византийским императором. А тот ведь сам был не изнеженным царьком из сказки, а выходцем из низов, солдатом, который императорского венца достиг сам и был очень достойным противником. И вот Игорь, прошедший не одну войну, побывавший под «греческим огнем», вдруг воображает, что третий подряд сбор дани с древлян будет легкой прогулкой, на которую можно пойти с малой дружиной? И не слушает самих древлян, которые уговаривают его не зарываться? («И послаша к нему, глаголюще: «Почто идеши опять? Поималъ еси вьсю дань»…)

Не менее удивительно обстоит дело и со Свенельдом.

«Полная» биография Свенельда, в которой он на протяжении полувека с лишним служит четырем князьям, вызывает вопросы. Изначально древлянскую дань получал Свенельд и очень хорошо при этом жил со всей своей дружиной (силами которой, собственно, дань и собиралась). Потом Игорь со своими отроками отправился на ту же делянку. Получается, что в первую очередь он нарушил права Свенельда, которому было дано право одному собирать эту дань. Дважды обобранные древляне, даже обойдись дело без убийства, на следующий год стали бы менее платежеспособны и к тому же злы. То есть поступок Игоря подрывал и благосостояние, и безопасность Свенельда. Фактически это было лишение его важного пожалования, заслуженного ратным трудом.

Естественно, сам Свенельд тоже понимал, что он и его дружина оскорблены и обижены князем. Однако после убийства Игоря древлянами, когда Ольга и Святослав собрались мстить, мы застаем Свенельда в киевском войске, рядом с малолетним князем. То есть в конфликте он принял сторону своего же обидчика?

Чтобы избежать этого противоречия, В. Каргалов, например, вывел богатство Свенельда из похода на Каспий и тем фактически лишил его основы для конфликта с Игорем. Но источники-то ясно указывают: разбогател Свенельд именно на древлянской дани. А значит, принимать сторону князя в этой войне ему было бы странно.

По наблюдениям Шахматова, во фразе «И рече Свенельд и Асмуд: князь уже почал…» вставка имени Свенельда обличается формой единственного числа «рече». То есть первоначально там стояло «и рече Асмуд», имя Свенельда добавил составитель Начального свода в 1093 году. В результате чего получилось безграмотное «и сказал Свенельд и Асмуд» вместо «сказали».

Ну а где же Свенельд был в это время? По мнению Шахматова, там, куда его подталкивала сама логика происходящего. Шахматов на этот счет разработал целую теорию, изложенную в книге «История русского летописания», в главе «Мистиша Свенельдич и сказочные предки Владимира Святославича». Сразу скажу, большинством современных ученых эта концепция не поддерживается, однако она весьма любопытна сама по себе и ценна еще в некоторых отношениях. Поэтому мы все же ее кратко изложим и будем опираться на нее в наших рассуждениях.

Шахматов тоже отмечает очевидное: если своим походом в землю Деревскую Игорь нарушил права Свенельда и его дружины, то вполне естественно, что и противоборствующей ему стороной в конфликте был Свенельд. В самом деле, не мог он просто отойти в сторону и смотреть, как князь грабит его угодья, собирая дань второй и третий раз подряд, а потом идти мстить своим же, фактически, подданным за убийство грабителя?

Путем довольно сложных умозаключений Шахматов приходит к выводу, что вождем древлян, убивших Игоря, был Мстиша Свенельдич, сын воеводы, которого более поздние версии предания вывели под именем «древлянского князя Мала». Этот Мстиша – загадочный персонаж. Его полное имя, вероятно, Мстислав. Где-то во второй половине Х века Адам Бременский упоминает некоего Мстислава – князя «склавов», то есть западных славян, христианизированных и подчиненных Оттону Великому. Мы в нем, конечно, не будем искать нашего Мстишу, но это подтверждение того, что в ту эпоху имя Мстислав уже существовало и было княжеским. Впоследствии оно прочно вошло в династический именослов Рюриковичей и было дано его отпрыскам 23 раза – весьма значимый, хотя и труднообъяснимый факт.