Чудесам нет конца

– Основная часть нашей истории выдумана, и это даже к лучшему. История есть не что иное, как ложь, которую мы рассказываем о наших предках. Если немецкий монах способен выдумать три столетия, то непонятно, почему наше британское духовенство не может опуститься до подделки полувека или около того. Что же касается меня, я уже давно оставил романы об Артуре и его рыцарях, ибо считаю их слишком далекими от жизни. В настоящее время я читаю «Тирренику» императора Клавдия, весьма продолжительную историю этрусков, но по большей части не верю его рассказам об этрусских царях и их войнах. Наверняка многое придумано. И все-таки мне нравится читать выдумки о прошлом, пока они кажутся правдоподобными, чего нет в историях об Артуре.

– Но если Артур и братство Круглого стола никогда не существовали, то нам не с чем сравнивать себя, и попытка воскресить Камелот – просто-напросто глупость.

– Именно так. Но Эдуард не должен заподозрить правду, ибо глупость тоже полезна. Я восхищаюсь историями о короле Артуре и немного боюсь их, поскольку считаю воскрешение людей, которых никогда не существовало, своего рода колдовством. Впрочем, полагаю, вам известно о колдовстве больше моего… Хотя утверждать не возьмусь…

Затем, меняя тему разговора, Триптофт расспрашивает Энтони о семье, и тот к слову упоминает, что поместьями Элизабет в Лестершире завладели люди леди Феррерс.

– Не знал, что у вашей жены есть поместья в Лестершире.

– Я говорю о сестре, ее тоже зовут Элизабет. Внезапно Триптофт приходит в бешенство:

– Клянусь пятью ранами Христа! Это проклятие английской аристократии. Мы, лорды и леди, настолько безмозглые, что не можем придумать своим детям других имен, кроме Элизабет, Анны, Кэтрин, Генри, Ричарда, Эдварда и Джона. А потом снова Генри, Элизабет, Джон, Кэтрин, Ричард, Эдвард и Анна. Поэтому мы постоянно путаемся, кто есть кто. У простолюдинов больше разума и воображения, поскольку у них встречаются и другие имена: Ходж, Пойнс, Гарт, Алфред, Мэриголд и Беверли. Клянусь Богом, я так устал от собственного имени Джон, что уже готов назваться Актеоном, Зороастром или каким-нибудь Фабрисом.

С этими словами Джон Триптофт топает прочь из палатки. Энтони догадывается, что на самом деле граф злится на себя за реплику о колдовстве. В последний момент, уже верхом на лошади, Триптофт, вполне успокоившийся, приглашает Энтони к себе в Дастенборо. Возможно, они смогут сойтись в дружеском поединке на мечах.

Изначально Замок скорби получил свое название потому, что здесь хозяйничали злые чары. Под стенами этого замка Ланселот сражался с двумя отрядами рыцарей и победил их. Захватив цитадель, Ланселот пришел в часовню и увидел там большую металлическую надгробную плиту. Подняв ее, он обнаружил, что могила предназначена ему, а на плите вырезано его имя. Так рыцарь впервые узнал, кто он, и понял, что после смерти его тело упокоится в этом замке. А еще он нашел спрятанный в колонне сундук, из которого доносились ужасные голоса. Он открыл сундук, оттуда вихрем вылетели бесы, и колдовские чары рассеялись, а замок стал владением сэра Ланселота.

Когда сэр Ланселот радушно принимал гостей – короля Артура и королеву Гвиневру, – он переименовал свою крепость в Замок радости. Позже сэр Ланселот пригласил к себе сэра Тристана и прекрасную Изольду, и они жили там, будто король и королева, хотя у их истории печальный конец. Многие годы спустя, когда сэр Тристан и прекрасная Изольда уже почили, а королеву Гвиневру осудили за прелюбодеяние и, облачив в белую рубаху смертницы, собирались сжечь на костре, сэр Ланселот явился к месту казни и сразился со множеством рыцарей. Убив нескольких, среди которых были братья сэра Гавейна сэр Гарет и сэр Гахерис, сэр Ланселот спас королеву. Достославная королева была счастлива избежать смерти. Она возблагодарила Бога и сэра Ланселота, а он отвез свою королеву, как повествует французский роман, в Замок радости и там оберегал ее, как подобает благородному рыцарю. Тогда король Артур по просьбе сэра Гавейна объявил войну сэру Ланселоту и осадил его замок, ибо Гавейн хотел отомстить за своих братьев. Но сэр Ланселот отошел под защиту крепких стен цитадели, прихватив с собой достаточно провизии и столько благородных людей, сколько требовалось для защиты города и замка.

В конце концов через пятнадцать недель осады посланный папой епископ помирил воюющие стороны, и королева Гвиневра по условиям мирного договора в Карлайле сдалась супругу, а сэр Ланселот согласился покинуть земли короля Артура и жить в чужих краях. Когда же благородный сэр Ланселот вскочил в седло, чтобы покинуть Карлайл, все люди оплакивали его уход, а он отправился в Замок радости. Вот так сэр Ланселот навсегда оставил королевский двор. И когда, покинув Замок радости и плывя по водам, рыцарь воскрешал в памяти печальные воспоминания, то снова называл цитадель Замком скорби. После финальной битвы между королем Артуром и сэром Мордредом, в которой они убили друг друга, сэр Ланселот вернулся в Англию и долго скорбел о смерти Артура, пока не заболел и не скончался. Его тело перенесли в Замок скорби, который сегодня известен как Бамборо, и там находится могила Ланселота.

Историю Бамборо Энтони слышит из уст сэра Томаса Мэлори из Ньюболд-Ревела. Уорик послал Энтони в Бамборо, чтобы доложить об осаде под командованием Бастарда Огла, и Мэлори, один из заместителей Огла, приставлен к Энтони для решения вопросов. Мэлори, коренастый мужчина со шрамами на лице и коротко остриженными волосами, говорит рычащим басом и как-то странно поглядывает на Энтони, будто подозревает в чем-то.

На вопросы Энтони он отвечает коротко, даже небрежно. Бамборо ему не нравится: Мэлори считает, что крепость по-прежнему заслуживает названия Замок скорби. По ходу дела выясняется, что сэр Томас, как и Типтофт, любитель книг. С его слов, во время тюремного заключения книги стали для него великим утешением, и единственное, о чем он хочет говорить, это «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь», «Свадьба сэра Гавейна и леди Рагнелл», «Передур», «Белая книга Ридерха», «Красная книга из Хергеста», «Мерлин», «Житие Иосифа Аримафейского», «Книга льва» Чосера и подобные им рыцарские романы.

После осмотра окопов, бомбард и палаток Мэлори незамедлительно обращается к легендарной британской истории. Некоторое время они идут вдоль самой кромки моря, а затем садятся отдохнуть под скалой, и Мэлори говорит об Артуре, Мерлине, Нимуэ, Ланселоте, Персивале, Скорбном ударе, Уродливой даме, Гибельном месте, Стоунхендже, острове Саррас, об испытании с отрубанием головы и тому подобных материях. Похоже, Мэлори с наслаждением окунается в океан историй.

Энтони не может не похвастаться своим драконьим происхождением и рассказывает Мэлори историю Мелюзины. Тот отвечает сюжетом о местном драконе, Страшном Змее. Там говорится о девушке, которая проклятьем мачехи была обращена в дракона и сброшена со скалы в море. Она научилась дышать под водой, а волосы у нее отросли и обвились вокруг тела. Временами ужасная тварь выбиралась из моря и пожирала скот. В конце концов появился рыцарь, исполненный решимости убить чудовище, но во время схватки девушка-дракон предложила ему волшебный пояс, если он трижды поцелует ее. Преодолевая страх и отвращение, рыцарь выполнил ее просьбу, и чары рассеялись. И как только Змей вновь стал девушкой, мачеха превратилась в ядовитую жабу, которая и поныне все еще прыгает по морскому берегу у замка Бамборо.

– В чем смысл этой странной сказки? – хочет знать Энтони.

Мэлори отвечает не сразу, и слова его не менее странны:

– По-моему, как и многие другие истории, это притча о страхе и риске в отношениях между мужчиной и женщиной. Каждый поцелуй – маленькая победа над отвращением.

Энтони трясет головой, пытаясь прояснить мысль:

– Но ведь в этой местности когда-то водились настоящие драконы?

– Во времена Артура драконы здесь наверняка еще попадались. Но, похоже, их всех убили. Леса и болота Англии всегда служили местами сражений, где одни звери охотятся на других в борьбе за выживание. Возможно, драконы оказались недостаточно сильными или недостаточно быстрыми, чтобы выжить, ибо люди опаснее драконов. Думаю, люди уже убили последнего дракона – а через несколько лет, возможно, человек убьет и последнего в Англии волка. Тем не менее я слышал, что в Африке все еще водятся драконы: они живут в реках и пожирают людей.

По дороге обратно в Бамборо Энтони пересказывает точку зрения Типтофта о том, что короля Артура никогда не было.

Мэлори смеется, на мгновение забывая все свои печали:

– Граф Вустер отрицал бы и существование Иисуса, если бы не боялся адского пламени. Но как этот умник докажет, что короля Артура никогда не было? Какие тут вообще могут быть доказательства? Граф Вустер сумеет указать место, где Артур никогда не бывал, назвать людей, которых он никогда не встречал, и продемонстрировать обувь, которую он никогда не носил? Его сомнение сродни безумию. Путешествия за границей породили в нем ненависть к Англии и всему английскому. Я слышал, он также не верит в существование святого Георгия, но при этом почитает сотни итальянских святых и бесконечно радуется их чудесам. Он не истинный англичанин. О нем лучше всего говорит пословица: Inglese italianato é diavolo incarnate[20].

О значении последнего выражения Энтони догадывается. К этому времени они уже вошли в лагерь под стенами замка.

– Вам пора возвращаться в Алник, – говорит Мэлори, которому будто не терпится избавиться от Энтони.

И когда тот уже в седле и готов отправиться в путь, Мэлори выбегает из палатки с книгой. Это «Обет Артура».

– Возьмите, – говорит он. – Эта книга изменит вашу жизнь.

Энтони сомневается. В историях об Артуре и его дворе слишком много печали, слишком много измен, слишком много смертей и слишком много цитаделей, заслуживающих имя Замок скорби. К тому же Энтони не любит читать, да и получается у него медленно.

Не успевает он отъехать, как его останавливает отряд всадников. После вежливого приветствия они объясняют, что граф Уорик велел сопроводить его к Типтофту в Данстенборо.

Типтофт принимает его в палатке, по роскоши превосходящей любой шатер в Алнике. У входа сидит прикованный к жердочке попугай. На полу расстелен турецкий ковер, а над кроватью свисает балдахин. Походная библиотека хранится в сундуках в глубине шатра, где ее стережет скульптура распятого Христа из каррарского мрамора. Как только Энтони ступает внутрь, у входа встает дозором Черномор, карлик графа. Типтофт что-то быстро и отрывисто говорит ему на языке, который Энтони определяет как латынь. Похоже, его догадка верна.

– Черномор говорит только по-русски и немного на латыни, – поясняет Типтофт. – Если попытаетесь уйти без моего разрешения, он оторвет вам руки.

Пока Энтони мучительно силится понять, что происходит, оруженосец Типтофта приносит книгу «Обет Артура», которая раньше лежала в седельной сумке Энтони. Оруженосец передает книгу графу, который небрежно перелистывает ее, пока не находит искомое. Это письмо, вложенное между страниц. Типтофт вскрывает его и быстро пробегает глазами. Хоть Энтони и напуган, его восхищает, как быстро граф читает, при этом даже не шевеля губами!

Граф показывает письмо Энтони и говорит:

– Так я и думал. Письмо, похоже, от герцога Сомерсета и адресовано вам. Он хвалит вас за пересмотр понятий о верности и обещает хорошее вознаграждение от короля – я имею в виду Генриха Ланкастера. Затем он подробно описывает, как можно безопасно проникнуть в замок и присоединиться к гарнизону Алника. Завтра вечером, когда вы подадите сигнал, небольшой отряд устроит вылазку и проведет вас потайным ходом в замок. Граф Уорик именно так и предполагал. По его совету вас привели ко мне, поскольку в качестве председателя рыцарского суда я обладаю властью и полномочиями решать подобные вопросы на месте.

– Но я ничего об этом не знал! – протестует Энтони. Кажется, Типтофт не слышит его. Он приказывает оруженосцу зажечь свечу, а затем подносит ее так близко Энтони, что ему обдает лицо жаром пламени. Глаза Типтофта находится прямо за свечой, и пламя отражается в зрачках, которые в неверном свете напоминают зрачки ящерицы. Граф долго и пристально смотрит прямо в глаза Энтони и наконец говорит:

– Жаль портить такое прекрасное лицо, и будет грустно наблюдать, как эта красивая голова отделится от плеч, где сейчас покоится.

Внезапно он резко отводит свечу от Энтони и держит над пламенем письмо, пока бумага не сгорает полностью.

– Не верится, что за столь прекрасным лицом скрываются предательские мысли. Придется сказать Уорику, что я не нашел против вас никаких улик. – Он пожимает плечами. – Пусть порадуется, что в наших рядах нет изменников. А «Обет Артура» почитать стоит. – Передав свечу оруженосцу, он продолжает: – Слышал, вы каждое утро устраиваете под стенами Алника поединки на мечах. Пофехтуете со мной?

С этими словами Триптофт достает два тренировочных меча и вместе с Энтони выходит из шатра. Недели упражнений под стенами Алника сделали движения Энтони более уверенными. Кроме того, будучи выше ростом, он получает больше шансов достать противника. Несколько взмахов, и он вот-вот разоружит Типтофта, но тот уже понял, на что способен противник, и быстро уравнивает шансы, после чего Энтони не удается нанести ему ни одного удара: каждый раз Триптофт медленно отступает влево и описывает мечом нечто вроде купола неуязвимости. Энтони, который раньше не видел ничего подобного, сбит с толку.

Запыхавшись и взмокнув от пота, они прерываются и возвращаются в шатер.

– Признаю свое поражение, – говорит Энтони, – хотя такой бой больше похож на колдовство.

– Вы не так уж и далеки от истины, – отвечает Типтофт. – Я научу вас этому приему. Но прежде вам необходимо уяснить, насколько мне тут не нравится. Избыток дикости в природе уродлив. Жаль, что нельзя оставить этот северный край благочестивым последователям Генриха Ланкастера вместе с шотландцами и прочим диким зверьем. В Италии порядка куда больше.

И Типтофт пускается в подробный рассказ о том, как учился в Падуе и Ферраре, где старательно совершенствовал латынь. Как посещал лекции Джона Аргиропулоса во Флоренции, а затем в Риме сочинил на латыни ораторию, красноречие которой, в чем ему не стыдно признаться, вызвало у папы римского слезы радости. Еще Типтофт переработал перевод «Laus Calvitii» («Похвала плеши») Синезия из Кирены. Дикие животные волосаты, в то время как лысые животные куда умнее. Все великие философы Древнего мира были лысыми. Сфера есть совершенная форма, повторяющая форму небес на уровне микрокосма. У гулящих женщин длинные волосы. Quod erat demostrandum[21].

Болтовня Типтофта раздражает Энтони: ни слова о приемах боя на мечах, да и волосы у самого Энтони довольно длинные. Но теперь, обрисовав божественные свойства сфер и кругов, Типтофт переходит от своей учебы в Риме к более близким темам боя на мечах и восстающим демонам. Снова подобрав свой меч, он ведет Энтони из палатки к самой кромке воды, где песчаный берег поможет ему продемонстрировать свою мысль.

– Меч – это инструмент для изучения мироустройства, – заявляет Типтофт.

Осторожно ступая назад и вперед, он рисует на песке кромкой меча схему, которую называет магическим кругом. Окружность составляет рабочий охват его руки с мечом вкупе с тем же показателем гипотетического противника. Фехтование напоминает геометрию и тоже может быть изложено посредством математических принципов. Фехтовальщик, следующий учению итальянской школы гуманистической геометрии, двигается подобно мячу, а нанести по мячу прямой удар невозможно, поскольку он защищает себя своим движением. В большом круге Типтофт с помощью меча рисует круг поменьше, отмечая расстояние между опорной ногой обоих противников. Все части кругов пропорциональны человеческому телу. Типтофт продолжает рисовать хорды – прямые линии, соединяющие две точки окружности, – призванные отмечать не только выпады и прыжки, доступные фехтовальщику, но и оборонительные шаги в сторону и обходы. Прыжков лучше избегать, за исключением крайних случаев, хотя стремительный выпад довольно опасен, и мечник должен держаться прямо, словно подвешенный на невидимой нити к центру небес. Оборонительные хорды образуют восьмиконечную звезду. Шаги и обходы всегда совершают влево, если соперник правша. При помощи этой сложной геометрической фигуры фехтовальщик отрабатывает движения ног во время боя и учится держаться на определенном расстоянии от клинка противника. После долгих тренировок уже можно не чертить на песке круги и хорды, а держать их в голове. Благодаря урону, который эта система боя наносит жертве, ее называют «Дистреза» – «Страдание». Но всего один неверный шаг сулит смерть тому, кто решил, что уже освоил магический круг.

– Когда я учился в Ферраре, я читал в руководстве по колдовству, известном как «Пикатрикс», что человек есть мера всех вещей, – говорит Типтофт, – ибо его голова напоминает небеса в их округлости, два его глаза похожи на солнце и луну, ноздри веют, как два ветра в миниатюре, а уши обозначают восток и запад. После прочтения «Пикатрикса» я легко перешел к более древнему искусству построения оккультных пентаклей, поскольку именно на нем основываются магические круги мечника. Человек, обладающий нужными именами и символами, может составить пентакль, который защитит его от любых потусторонних атак. Оставаясь внутри пентаграммы, заклинатель может смело призывать демонов явиться перед ним. Сам я освоил Пентакль Ключицы с четырьмя защищающими ангелами – Вехиэлем, Гашиэлем, Ваолом и Шоэлем. Потом мне пришла в голову мысль, что с помощью пентакля можно призывать демонов и тренироваться с ними, ибо в Ферраре я тратил столько времени на книги, что совсем забросил тренировочные бои.

Я глубоко убежден, что сами демоны бестелесны, поэтому используют для своего появления подобия умерших людей. В результате демонов часто ошибочно считают призраками, хотя на самом деле призраков не бывает, а бывают только демонические самозванцы, которые прикидываются, будто несут послания из другого мира, однако посланиям из ада не стоит доверять.

Типтофт вздыхает, вспоминая свой первый поединок в Риме с одним из таких «призраков»:

– Стояла летняя ночь, в теплом воздухе разливались ароматы айвы и олеандра. По дороге на тренировочный бой я проходил мимо разрушенного храма, где босоногие монахи торжественно служили вечерню, и я все еще слышал их пение, когда начал колдовать. Я решил нарисовать пентакль на гравии, недалеко от терм Диоклетиана, в месте уединенном, окруженном кипарисами и олеандрами. В Пентакле Ключицы я обозначил ходы мечника и поставил свечи в местах, где хорды касались наружной окружности. Через несколько мгновений из-за деревьев показалась фигура. Мой соперник назвался англичанином по имени Роберт Элфик, он был убит в драке в римской таверне несколько лет назад.

Устрашение является важной частью поединка, и псевдо-Элфик, рассчитывая меня напугать, явился мне с рассеченной окровавленной головой и завывал, точно банши. Но я рассмеялся и завыл в ответ, ибо знал, что в пентакле я в безопасности. Мы сражались более часа, и за это время призрак пропустил множество режущих и колющих ударов, а я оставался неуязвимым, продолжая двигаться вдоль поперечин меньшей окружности. Наконец я прогнал своего смертоносного напарника словами из заклинания экзорцистов. Я был доволен, поскольку отлично поупражнялся и развлекся, и скука, от которой я нередко страдаю, хотя бы в ту ночь меня не терзала. В последующие недели я часто пользовался Пентаклем Ключицы, и, к моему восторгу, для меня всякий раз находился партнер в тренировочном поединке, являющийся по первому зову. Временами это был Элфик, но иногда попадалась и другая шушера с кладбищ Рима. Как же я был счастлив тогда! Боже, вот бы снова вернуться в Рим, – компания демонов мне куда любезнее северян…

Рассказывая, Типтофт двигается по линиям на песке и делает выпады. До сих пор они с Энтони были на мрачном берегу вдвоем. Но вот Энтони указывает на темную фигуру, которая появилась из серого тумана вдали. Человек с мечом, похоже, спешит к ним, преодолевая яростные порывы внезапно поднявшегося ветра. Типтофт поспешно стирает ногой линии на песке, уничтожая пентакль, и уводит Энтони обратно в шатер.

Уже внутри Типтофт ворчит, что Энтони надо бы научиться читать в седле, поскольку необходимо использовать любую возможность для получения знаний. Еще Энтони следует освоить итальянский язык, чтобы прочесть Данте. Кроме того, Типтофт с восторгом отзывается о новой науке пунктуации. Косая черта, заключение в скобки групп слов, использование точки и двоеточия с целью обозначить дыхательные паузы – все это ускорит чтение и улучшит понимание прочитанного. Абзац в рукописи – еще одно великое новшество. Мир меняется прямо на глазах.

– Сердцем и душой я ратую за все новое и свежее! – объявляет Типтофт.

Энтони слушает его вполуха, ибо размышляет о встрече графа с мертвецами в Риме. Разумеется, это вымысел. Но зачем? В чем смысл такой фантастической сказки? Его хотят напугать?

Типтофт, указывая на сундуки, набитые книгами, хвастается, что это лишь небольшая часть его библиотеки. Он с нетерпением ждет возвращения в Лондон к остальным книгам и своим инструментам. Из последних он особенно ценит так называемую «дочь герцога Эксетера» – орудие пытки, разработанное Джоном Холландом, герцогом Эксетером. Этот человек несомненно был гением, и Типтофт пускается в подробное описание железной рамы, деревянных штифтов и запоров. Также он упоминает приспособления, которые применяет для раздавливания кистей рук.

– Я манипулирую этими орудиями, как другой играет на музыкальном инструменте. Тут быстро, а тут медленно. По-моему, требуется определенная чувствительность, чтобы извлечь из объекта пытки правильные звуки, и я всегда тщательно отслеживаю фальшивые ноты. Заключенным я советую не впадать в отчаяние, ибо, если подумать, весь мир – тюрьма, а я всего лишь показываю им выход. Какая надежда есть для нас в мире, кроме смерти?

– Христос нас спасет, – отвечает Энтони, но его слова, исполненные должного благочестия, повергают Типтофта в задумчивое молчание.

– Правда? – говорит наконец граф. – Он может нас спасти? Я полон страха и сомнений. Когда я совершал паломничество ко Гробу Господню в Иерусалиме, я видел человека, распятого турками. Рабская смерть. Гвозди через руки и ноги… не такое уж большое дело. Маловато боли. Неужели человечество было спасено Воплощением и Жертвенностью? Не верю я в искупительную силу Распятия, когда я способен причинить заключенным большее страдания, чем перенес Христос. А я способен. Бывают очень болезненные пытки… Я поклялся служить Богу, который потерпел неудачу.

Теперь Типтофт выглядит совсем несчастным. Он хлопает в ладоши, словно отгоняя злую мысль, затем поднимает тяжелый взгляд на Энтони:

– Я слышал, что после битвы в Вербное воскресенье вы на целых три дня освободились от смертного тела и земной боли. А на третий день воскресли, как Христос. Каково быть мертвым?

Энтони собирается ответить, что в безымянном замке было очень спокойно, но внезапно меняет решение и медленно, словно нехотя, описывая увиденное, говорит:

– Я видел духи умерших, которых кружило страшным ураганом, а других поливало сильнейшим нескончаемым дождем, а третьих заставляли толкать перед собой огромные валуны. Видел мужчин и женщин в когтистых лапах крылатых демонов. Там были люди, упрятанные в раскаленные гробницы, а кое-кого превратили в деревья, и они корчились в муках.

– Хватит! Я достаточно слышал. Именно о таком аде я и читал в книгах… Лорд Скейлз, помолитесь со мной?

В молчаливой молитве они стоят на коленях перед распятием, по лицу Типтофта текут слезы.

Затем, не говоря ни слова, он вручает Энтони несколько книг, которые тот должен прочитать. Разговаривать Типтофт больше не хочет. Он только спрашивает о здоровье матери Энтони и, услышав, что все хорошо, выражает надежду, что так будет и дальше. Людям следует бережно относиться к своему здоровью и здоровью своих матерей. Когда, сидя уже в седле, Энтони оглядывается, он видит у шатра Типтофта того человека с мечом.

По прибытии в Алник Энтони находит письмо от летописца Кроуленда. Тот отвечает на вопрос, почему так одержим записью битв. Летописец считает, что его работа заключается в прояснении воли Бога, раскрывающейся в ходе сражений. Битвы подобны испытаниям огнем или водой, в которых обнаруживаются виновные и доказывается добродетель невинных. Бог говорит с нами и формирует нашу историю через сражения. Энтони, читая письмо, сомневается, что Божья цель раскрывается через сражения, ведь в первой битве при Сент-Олбансе победил Йорк, и так же было в битве при Блор-Хите. Но Йорк проиграл в битве при Лудфорде, а потом выиграл в Нортгемптоне, только чтобы быть разгромленным в Уэйкфилде. И наконец дело йоркистов побеждает при Мортимер-Кроссе и при Таутоне. Почему бы Богу не принять окончательное решение, кого же он все-таки поддерживает? Получается, божественно указанная судьба королевства движется зигзагом.

Также летописец сообщает, что теперь аббат сражается с новой проблемой: он заинтересовался Нимродом, первым в мире тираном, и его намерением построить башню до небес. Снова применив свои математические способности, аббат доказал, что даже без божественного вмешательства проект Вавилонской башни потерпел бы неудачу, так как для достижения сферы Луны в 178 672 милях от нас строительство башни потребовало бы 374 731 250 000 000 000 кирпичей, а это перевесило бы Землю, поскольку башня получилась бы тяжелее, чем чистилище в Южном полушарии.

На следующий день Энтони написал Рипли: «Приветствую вас и прошу вашего благословения. Вчера у меня было странное приключение…

Я шел вдоль берега к северу от Алника, когда увидел ее. Издалека и в надвигающихся сумерках я принял бесформенную черную груду за тюленя, но скалистый выступ над морем был слишком высок, чтобы зверь мог туда забраться. Приблизившись, я увидел одетую в черное женщину. Она оглянулась, заметила меня и жестом пригласила подойти и посидеть с ней, глядя на море со скалы. Я так и сделал. Оказавшись рядом, я увидел, что у нее ярко-зеленые глаза и рыжие волосы, которые все время свешивались на лицо. Без всякого вступления она заговорила: „Когда я была молода, я жила с морским народом под изгибом волны. Мы любили резвиться меж скал и дрейфовали к берегу и от берега, повинуясь биению пульса моря. Шелест волн, скользящих назад по гальке, напоминал мое дыхание. Иногда нам нравилось лежать на мелководье и наблюдать за людьми на суше, дивясь на их жизнь. Хотя я считаю, что родом мы из глубоководья, росли мы близко к берегу, где катались верхом на прибое. Я была счастлива с морским народом, но наступил день, когда мне сказали, что я выросла слишком большой и должна вернуться к людям, после чего вытолкали меня на берег. Так я оказалась на суше и стала учиться жить здесь. Несколько раз я возвращалась в море, и сначала морской народ говорил и играл со мной, но в конце концов меня стали избегать. И мне пришлось плавать в одиночестве в темнозеленом море, темном почти до черноты – вот как сейчас. Взрослея, мы забываем о таких вещах. А теперь вставай, и я кое-что покажу тебе“.

Мы оба поднялись, и она указала на какие-то темные формы вдали в море. „Тюлени“, – сказал я, ибо так и думал. „Нет, это морской народ. Разве не замечательно будет присоединиться к ним?“

Она подошла ближе и обняла меня. Я принял это за порыв нежности, но объятия были крепкими, и в следующий миг она бросилась вместе со мной в море. Под водой она цеплялась за меня, и мы сражались друг с другом, а подводное течение уносило нас от скалы. И только когда мне удалось освободить одну руку и ударить ее в лицо, попав пальцем ей в глаз, хватка демоницы ослабла, и я освободился из ее объятий. Я вынырнул на поверхность, но прилив был настолько сильным, что меня несло примерно полмили вдоль берега, прежде чем я выбрался на полоску земли».

Получив письмо Энтони, Рипли ответил, что напомнить о морском народе – мысль хорошая, но сейчас ему необходима история белого кречета с описанием невероятных и чудесных подвигов, которые Энтони совершил, освобождая птицу из царства мертвых. Сама птица, приобретенная в Лапландии, уже прибыла и содержится в безопасном тайном месте за пределами Лондона, пока Энтони не вернется на юг и не будет готов преподнести ее в дар королю. Хотя Энтони пишет не быстрее, чем читает, он уверен, что ему не составит большого труда придумать необычное приключение, ибо все детство он провел под нескончаемые рассказы его матери Жакетты о несчастных рыцарях, заколдованных принцессах, зловещих еретиках, таинственных пустынных замках, эльфах, оборотнях и говорящих статуях. Подростком он знал волшебный мир лучше реального.

Выдуманные истории о королевских битвах и странствующих рыцарях обычно заканчиваются впечатляюще: после страшной опасности наступает либо великое торжество, либо ужасное отчаяние. Однако никакого впечатляющего конца осадам на севере не предвидится. Бамборо и Данстенборо покорно голодают, герцог Сомерсет сдается на милость короля, а Алник покинут его защитниками. Так что этот этап войны завершен, и Энтони наконец получает разрешение вернуться на юг. Теперь ему срочно нужно сочинить какое-нибудь приключение, в конце которого белый кречет снова окажется у него в руках.

Глава 6

Корбеник

«После взятия замка Алник меня отправили на юг с первым отрядом демобилизованных солдат. В начале второго утра где-то к северу от Ньюкасла мне наскучило медленное продвижение пеших воинов, и я пустил лошадь легким галопом, предполагая подождать их на дороге, но тут на землю спустился густой туман, и я подумал, что лучше не продвигаться дальше. Поэтому я спешился и стал ждать, пока остальные нагонят меня. Я долго ждал, но мой отряд так и не появился. Силуэты древних, поросших мхом деревьев смутно виднелись сквозь плотный туман, и только время от времени я слышал, как с ветвей падает подтаявший снег. У меня не было при себе никаких припасов, и ничего не оставалось, кроме как отправиться дальше по лесной дороге в том направлении, которое я счел южным. Хотелось поскорее покинуть безрадостные северные земли, где когда-то рыскали чудовищные черви – а могут, насколько мне известно, рыскать и сейчас. В конечном итоге путь должен был вывести меня к человеческому жилью, где мне подсказали бы, как отсюда выбраться. Однако после долгих часов езды лесная дорога превратилась в тропу, а та все больше сужалась по мере моего продвижения вперед. Я уже задремал в седле, когда конь остановился, и я увидел, что путь нам преграждают разросшиеся кусты шиповника. Я спешился и принялся прорубать в зарослях дорогу, несмотря на объявший меня жуткий страх, ибо было совершенно ясно, что эта тропа никогда не выведет меня к людям.

Прорубая мечом проход в кустах, я услышал скорбные рыдания. Несмотря на ужас, мне было любопытно выяснить причину такого горя. Одолев самую дремучую часть зарослей, я провел коня за уздечку через шиповник и вскоре вышел к замку. Место показалось знакомым, хоть я и не мог сказать, как оно называется. Куртина замка частично обрушилась, а наружные ворота качались туда-сюда под порывами поднявшегося ветра. Приблизившись к внутренним воротам, я подул в рог, но никто не ответил. Тогда я спешился и, распахнув дверь, вошел внутрь. Повсюду царил беспорядок. К своему удивлению я увидел четырех мужчин, сидящих у костра в середине большого зала, и понял, что на подходе к замку слышал именно их плач и стенания. Они угрюмо посмотрели на меня и умолкли. Потом в дальнем конце зала я увидел на возвышении трон, в котором сидел увенчанный короной король. Казалось, он гневно глядит на меня, сверкая глазами в тусклом свете. Однако король не двигался, но тут один из мужчин, сидевших у костра, поднялся и подошел ко мне.

Поведав ему, что я возвращаюсь после северной осады и заблудился, я попросил пустить меня на ночлег и разрешить поставить коня в стойло, а затем поинтересовался, как называется это место.

– Теперь ты задаешь вопрос! – откликнулся мужчина. Он носил бороду и белый плащ с изображением красного креста. Он продолжил: – Но каждый твой вопрос требует ответа.

Другие мужчины, собравшиеся у костра, также были в белых плащах с красными крестами. Один из сидевших поднялся и вышел, чтобы поставить моего коня в стойло.

– Мы видим, что ты очень замерз, иди погрейся у нашего костра, – предложили остальные.

Приняв их приглашение, я заметил, что они поддерживают огонь в костре, сжигая разорванные гобелены и сломанную мебель. Я начал было объявлять свои имя и звание, но меня тут же остановили:

– Мы знаем, кто ты, Энтони Вудвилл. Ты был в этом замке в Вербное воскресенье, во время последнего шествия Священного Грааля. Тогда мы надеялись, что ты задашь нужные вопросы. Что такое Грааль? Какой цели служит Грааль? Что вызвало те три скорбные раны, от которых страдает Увечный Король? Хватило бы любого из этих вопросов, но без них ничего не выйдет.

Тут я взглянул на короля на троне и увидел, что он смотрит на меня с прежним гневом. Его глаза, в которых отражался огонь, казалось, горели ненавистью.

Один из мужчин у костра продолжал:

– Ты не задал вопрос, а раз ты этого не сделал, не было истории, а поскольку не было и нет истории, то и шествия Грааля больше нет. Ты, наша последняя надежда, вернулся слишком поздно. Какой цели служил Грааль? Он служил себе. Знай, что Грааль – потаенная вещь, которую необходимо найти и познать, но людям это было невдомек, и после смерти Артура они оставили поиски. Поэтому Грааль навсегда покинул этот мир, и слава его отошла. Мы, хранители его, ждали слишком долго, и теперь суть Британии утеряна.

– Кто вы?

– Мы были членами ордена тамплиеров, созданного в глубокой древности. Наш магистр получил от Иосифа Аримафейского чашу, в которую была собрана кровь распятого Христа. Наши рыцари доставили чашу из заморских земель и с тех пор хранили ее здесь. Позже, примерно сто пятьдесят лет назад, в правление короля Эдуарда II, орден был обличен в ереси и столь яростно опорочен, что мы не сумели оправдаться. В результате орден запретили, а все его владения конфисковали. И все же горстке членов ордена удалось укрыться, и теперь, хотя все мы давно умерли, мы по-прежнему служим Увечному Королю. Мы все пили из Грааля, и именно это поддерживало нас. Но теперь никто не знает, каким будет наш конец, когда Грааля больше нет, а наш король умер.

– Но ваш король не умер! Я вижу, как он пристально смотрит на меня.

Рассерженный их речами, кои я счел то ли обманом, то ли бредом, я направился к трону короля, не обращая внимания на тамплиера, пытавшегося задержать меня. Тот, еле переставляя ноги, двинулся за мной, чуть слышно умоляя не беспокоить их покойного повелителя. И только подойдя к подножию возвышения, я понял, что король и впрямь мертв. Обложенный со всех сторон подушками на троне, он был мумифицирован, и хотя его глаза по-прежнему сверкали, теперь я видел, что глазницы заполнены ртутью. Более того: раны, полученные еще при жизни, были забальзамированы небезупречно, и тело продолжало гнить, и я отшатнулся назад от зловония.

Повернувшись, я увидел, что в зал входит Эллекен. На руке у него сидел белый кречет, в другой руке он нес двух мертвых куропаток. Эллекен узнал меня.

– Итак, лорд Скейлз, вы пришли… но слишком поздно.

Один из тамплиеров у костра воскликнул:

– Эллекен, каких отличных пухленьких птичек ты нам принес! Сегодня у нас королевский пир!

– Но вы все мертвы! – запротестовал я.

– И птицы тоже, – возразил тамплиер. – Подобное к подобному. Когда-то и ты был мертв и потому нашел наш замок.

Затем Эллекен сообщил тамплиерам, что пир станет последним, ибо вскоре он отдаст мне кречета в подарок королю Эдуарду. Увечный Король умер, Грааль покинул сей мир, а вместе с Граалем его покинули и девы, и окровавленное копье, так что сейчас самое время отдать птицу, поскольку шествия с ее участием больше никогда уже не будет.

Тамплиеров огорчила его речь.

– Что же мы будем есть без нашего кречета? – возопили все четверо и начали горько рыдать, протягивая слабые руки к Эллекену. Тот ничего не ответил, лишь передал мне кречета и жестом велел уходить.