Тюрьма имени свободы

Феликс Кривин

ТЮРЬМА ИМЕНИ СВОБОДЫ

Граждане большой дороги или В борьбе за худшую жизнь…

Не нами сказано

Нации, так же, как индивиды, могут жить двояко: либо воруя, либо производя.

Сен-Симон

Кто имеет меньше, чем желает, должен знать, что он имеет больше, чем заслуживает.

Лихтенберг

Требуется больше мужества, нежели принято думать, чтобы назвать себя своим настоящим именем.

Дидро

Если бы Бог внимал молитвам людей, то скоро все люди погибли бы, постоянно желая зла друг другу.

Эпикур

Люди не могли бы жить в обществе, если бы не водили друг друга за нос.

Ларошфуко

Смазку получает то колесо, которое скрипит громче всех.

Генри Шоу

Когда дорога вся в цветах, то уже не спрашивают, куда она ведет.

Франс

Диктатура преисподней

Иван Грозный шел из преисподней на небеса. Ему казалось, что где-то здесь должна быть дорога, минуя жизнь, потому что через жизнь попасть на небеса у него не получилось. Главная его ошибка состояла в том, что он был живой человек, а пока человек живой, он подвержен человеческим слабостям. А чем больше слабостей, тем больше хочется из них сделать силу.

Например, такая слабость, как страх. У него было много страха, и, чтоб сделать из него смелость, приходилось прибегать к самым решительным действиям. Но из этих действий снова рождался страх, и снова приходилось делать что-то решительное. Он старался так запугать свой народ, чтоб на фоне его страха собственный страх выглядел смелостью, но это только увеличивало его страх. Вот она, человеческая слабость!

Или такая слабость, как любовь. Сколько у него было жен, и к каждой он питал какую-то слабость. Из-за слабости к Василисе он убил ее мужа — не мог же он при живом муже жениться на женщине! Потом из слабости к Василисе он убил ее любовника. А саму Василису не убил, такая получилась неувязка. Если б он хоть ее не похоронил! А то похоронить похоронил, а убить упустил из виду.

— Товарищ Грозный!

Иван Васильевич не поверил своим ушам: за четыреста лет преисподней его никто не окликал, а все, наоборот, сторонились.

— Товарищ Сталин, — представился незнакомец. — Я вас знаю, вы мой любимый исторический деятель. Я видел вас на картине товарища Репина, вы там убиваете своего сына.

Понемногу разговорились. Выяснилось, что товарищ Сталин тоже направляется из преисподней на небеса, хотя идет почему-то навстречу Ивану Васильевичу. Оба удивились этому обстоятельству и пришли к выводу, что преисподняя находится с двух сторон, поэтому нужно свернуть в третью сторону.

Пошли в третью. Товарищ Сталин жаловался на товарища Троцкого, который к тому же был еврей, и это, конечно, многое объясняло. Иван Васильевич подумал: может, и Курбский был еврей? Ведь и он, как Троцкий, сбежал за границу, все евреи бегут за границу, потому что им нравится все заграничное.

Иван Васильевич понял свою ошибку. Если б он перед тем, как человека казнить, объявлял его евреем, народ бы лучше принял его политику. Так и оглашать всенародно: князь Долгорукий — еврей, князь Воротынский — еврей. Знал бы народ, что они евреи, он бы сам с ними расправился.

Товарищ Сталин между тем рассказывал, как он ввел крепостное право под видом борьбы за светлое будущее. Будущее бывает очень светлым, только надо, чтоб оно всегда оставалось будущим и никогда не становилось настоящим.

И вдруг товарищ Сталин прервал свой рассказ и закричал:

— Товарищ Ленин! Владимир Ильич! Это же я, Коба, ваш верный друг и единомышленник!

— А, это вы, товарищ Сталин, — сказал товарищ. Ленин, подходя. — А вы уверены, что верным путем идете, товарищи?

Сталин был не уверен. Поэтому он перевел разговор:

— А помните, Владимир Ильич, как мы с вами грабили награбленное? Товарищ Грозный, вы когда-нибудь грабили награбленное? Извините, товарищ Ленин, я не представил: это товарищ Грозный. Да, тот самый, из Рюриковичей.

— А, Иван Четвертый! — протянул Владимир Ильич с характерным классовым прищуром, словно этот царь не заслужил, чтоб на него смотрели во все глаза. — Значит, направляетесь в преисподнюю? А я как раз из преисподней.

— Но это мы из преисподней! — воскликнул государь всея Руси.

— Нет уж, дудки, батенька! Это я иду из преисподней. Небольшая эмиграция в ожидании революционного момента.

— Ничего не понимаю, — развел руками царь. — Выходит, мы со всех сторон окружены преисподней?

— Не окружены, а защищены, — внес поправку Владимир Ильич. — Чем больше вокруг преисподней, тем надежней защищены небеса.

— Так что же нам делать, товарищ Ленин? — спросил товарищ Сталин, похолодев. Он похолодел еще в конце прижизненного пути, но только сейчас это по-настоящему почувствовал.

— А что делать? Мы же в центре, на небесах, — ответил вождь мирового пролетариата. — Только не следует забывать, что небеса — понятие классовое, и самый прочный и надежный порядок для небес — это диктатура преисподней.

Притча о борьбе за свободу

Перед смертью в Брюсселе в 1928 году барон Врангель вспомнил, как они с батькой Махно били большевиков, и рассказал такую притчу.

Добро и зло боролись за свободу. Локоть к локтю, плечо к плечу. Отвоевали свободу и не знают, как дальше быть. Как поделить между собой свободу?

На этом барон Врангель умер, и притча осталась недосказанной.

Перед смертью в Париже в 1934 году батька Махно вспомнил, как они с большевиками били Врангеля, и рассказал такую притчу.

Добро и зло боролись за свободу. Локоть к локтю, плечо к плечу. Борьба за свободу объединяет добрых и злых, но, что делать со свободой, ни те, ни другие не знают.

Тут батька испустил дух, и притча осталась недосказанной.

В тридцатые годы, перед смертью в застенках НКВД, красные командиры вспоминали, как они били Врангеля и Махно, но эти показания следствие не интересовали, поэтому притча опять осталась недосказанной.

До конца ее узнали много лет спустя, когда рассекретили секретные архивы. И вот что тогда выяснилось.

Добро и зло боролись за свободу. Локоть к локтю, плечо к плечу. Отвоевали свободу, но это оказалась не свобода, а что-то другое, совершенно на нее не похожее.

Добро, конечно, тут же репрессировали. А за ним потащили и его родственников — доброту, добропорядочность и даже самую маленькую, еще несовершеннолетнюю, добродетель.

Вышли люди из секретных архивов и говорят: так вот почему мы такие недобросердечные, недоброжелательные. И в работе недобросовестные, и живем не по-добрососедски. И что мы ни произведем, все у нас какое-то недобротное, недоброкачественное..

И вздохнули не по-доброму. Разучились по-доброму вздыхать.

Чингиз-демократия

Когда татаро-монголы уходили с русской земли, им хотелось оставить по себе какую-то память. Чтоб потом о них говорили:

— А помните, как у нас было при иге? Эх, золотая была орда!

Смотря с чем сравнивать. По сравнению с нынешними, орда была действительно золотая.

Хан Ахмат, большой души человек, высказался в том смысле, что оставить надо не какую-то мелочь, а что-то большое, может быть, даже великое. И тут он вспомнил, что великое по-монгольски — чингиз, и очень обрадовался:

— Оставим-ка мы им на память наше великое чингиз. Пусть у них отныне все будет с нашим великим акцентом.

Так оно и случилось. Уже первый русский царь был не просто царь Иван, а Чингиз Иван и вдобавок Грозный. И первый русский император был не просто император Петр, а Чингиз Петр, то есть Петр Великий.

А когда наступила Чингиз-революция (Великая революция) и в стране стали строить Чингиз-социализм (Великий социализм), тут уже что ни чин, то чингиз, хоть и малый чин, а чингизом себя воображает. И все, что в стране делалось, было чингиз, то есть с акцентом не то ига, не то нашествия.

А потом грянула Чингиз-демократия. Тут уже и чином быть не надо. Кто ни пожелает, тот и чингиз. И была бы эта орда золотая, но все золото исчезло неизвестно куда.

И тогда началось нашествие на другие страны. Чингиз-нашествие. Но теперь уже ничего не завоевывая, а просто завывая:

— Мы стары, как татары, мы голы, как монголы… Подайте сколько не жалко на наше светлое будущее, на нашу великую орду!

Потомок победившего пролетариата

На окраине Копенгагена живет потомок победившего пролетариата. Типичный датчанин. Государственный служащий. О победившем пролетариате у него весьма смутное представление, к тому же излагает он все это по-датски, так что действительность в его рассказе, возможно, изрядно искажена.

Впрочем, люди, знающие действительность, утверждают, что искаженность — естественное ее состояние. Она рождается искаженной, и все романтики мира не могут привести ее в надлежащий вид. И тогда они устраивают революции, которые сметают со своего пути и самих романтиков, и саму действительность, оставляя нечто, не похожее ни на что и совершенно не пригодное для жизни.

Дедушка датчанина был рабочий-металлист — профессия, весьма престижная в стране победившего пролетариата. Рабочие-металлисты были стране нужны, — правда, не для металлоработ, а для политического руководства другими работами. Были среди рабочих-металлистов народные комиссары, красные командиры, а дедушку бросили на руководство пошивочной мастерской, обшивать победивший пролетариат, чтоб ему было в чем шагать по пути задуманного коммунизма.

Прежде дедушке приходилось держать иголку исключительно в виде конечной продукции, но никак не в виде орудия дальнейшего производства. Что нужно делать иголкой дальше, дедушка знал только приблизительно, поэтому он подобрал для этой работы надежных ребят, настоящих пролетариев, главным образом металлистов. За плечами у каждого был опыт революции и гражданской войны, однако опыта шитья ни у кого не было. Но ведь опыт, если разобраться, результат прошлых лет, а пролетариат силен не прошлым, а будущим.

Шили флаги, знамена, красные скатерти для торжественных заседаний, поскольку у этой продукции несложная технология: отрезал кусок материи — и продукция готова. План, спущенный на костюмы, выполняли на знаменах и скатертях. Победившему пролетариату было под чем заседать, было за чем заседать, но в чем заседать катастрофически не хватало.

Многочисленные комиссии ни к чему не привели, поскольку не в их компетенции было посягать на знамена. Все замечания портных-профессионалов дедушка называл борьбой за власть, говорил, что нам пытаются подбросить чуждые настроения. При этом дедушка так сжимал кулаки, что комиссия спешила покинуть мастерскую, а клиенты боялись приблизиться на километр: кулаки были видны именно на таком расстоянии.

Как профессиональный революционер дедушка не признавал никаких других профессионалов — только профессионалов революции. Но эти профессионалы умели делать только революцию, а революция стране теперь уже была не нужна. То, что прежде называлось революцией, теперь называлось контрреволюцией, и профессиональные революционеры легко становились контрреволюционерами.

Так случилось и с дедушкой. Какой-то высокий руководитель, которому вместо костюма прислали знамя, увидел в этом насмешку, надругательство над нашими знаменами. Приговор висел в воздухе: расстрел заведующему, а подчиненным каторжные работы.

Дедушка не стал дожидаться приговора и, спешно покинув страну, какими-то путями добрался до города Копенгагена. Вообще-то он направлялся не в Копенгаген, он прочитал в газете о Гаагской конференции и то ли по созвучию, то ли еще почему-то спутал город Гаагу с городом Копенгагеном.

Город дедушке понравился, он даже хотел в нем открыть пошивочную мастерскую. Но в стране капитала для любого дела нужен капитал, а его-то как раз у дедушки не было. И не было рабочих-металлистов, которых можно было бы сплотить в пошивочный коллектив, чтобы придать этому делу политическое направление. А что касается первой его профессии, то не возвращаться же в металлисты человеку, который привык работать с людьми. И пошел дедушка в ресторан вышибалой (по-датски было другое название) — руководить нарушителями порядка.

Вот где пригодились его кулаки, которые он научился сжимать в стране победившего пролетариата. Посетители от них так шарахались, что в ближайших ресторанах хозяева уволили своих вышибал и безмятежно существовали в сфере дедушкиного влияния.

Так, не разжимая кулаков, дедушка дослужился до пенсии. За это время женился, стал отцом, потом дедушкой, и все это не разжимая кулаков.

Люди, сравнительно близко знавшие дедушку (особенно приближаться к нему никто не решался), отзывались о нем хорошо, прочили ему блестящее прошлое. Говорили, что он мог стать мастером какого угодно дела, если б только не поленился разжать кулаки. Для всякой работы нужно прежде всего разжать кулаки, а этого не умеют в стране победившего пролетариата.

Власть и оппозиция

Пришли бандиты к власти, а разбойники ушли в оппозицию. То есть стали следить со стороны, что бандиты делают неправильно, и критиковать их за эти неправильные действия.

Например, в бюджете на текущий год пятнадцать процентов было выделено на грабежи и всего лишь восемь процентов на квартирные кражи. Как же при этом развивать экономику? А на вооруженные нападения с целью причинения телесного и другого ущерба и вовсе выделено пять процентов. А ведь сюда входит и любовь. Не с первого взгляда, а с первого действия.

Бандиты много чего делали неправильно, поэтому народ все чаще вспоминал благородных разбойников, которые у богатых отнимали, а бедным обещали раздать. Правда, прошли только первый этап: отнять отняли, а раздать не успели.

Ничего, когда снова придут к власти, раздадут. Теперь, когда половина дела фактически сделана, остальное будет не так трудно.

Что касается бандитов, то они были в принципе против того, чтобы у богатых отнимать, потому что сами очень быстро становились богатыми. Как же им было у себя отнимать, а тем более допустить, чтоб у них отнимали другие?

За это разбойники тоже критиковали бандитов, упирая на то, что, когда они, разбойники, придут к власти, они будут только раздавать, ничего ни у кого не отнимая.

Конечно, народу это нравилось. Кому не понравится, когда ему дают? Это намного приятнее, чем когда отнимают.

Так и случилось, что разбойники пришли к власти, а бандиты ушли в оппозицию. Народ затаил дыхание: ну, сейчас будут раздавать. Но никто ничего не раздает. Потому что эти бандиты все разграбили и теперь нечего раздавать народу.

— Нужно еще немного поотнимать, — говорят разбойники. — Поотнимаем, поотнимаем, а потом уже будем раздавать.

Возмущается народ. И оппозиция возмущается вместе с народом.

А благородные разбойники начинают отнимать у богатых, чтобы потом, конечно, бедным раздать, но у богатых богатство в таких местах, что его не отнимешь, — надежно спрятано. Приходится отнимать у бедных. У этих все их добро на виду.

С одной зарплаты отнимешь, с другой отнимешь, так оно постепенно и собирается.

Отнимают разбойники, а как время приходит раздавать, уходят в оппозицию, чтоб возмущаться вместе с народом.

Бандиты придут, награбят — и уходят в оппозицию, чтоб возмущаться вместе с народом.

Не поймешь, кто грабит, кто возмущается. Ясно только, что все с народом, все за народ. Грабители и ограбленные — едины.

Всё — путем!

Путем великих

Если в глубины веков заглянуть или же просто поверить исследователям, для всех великих — единственный путь: путь от преследователей — к последователям.

Путем малых

Не умирает вечное искусство, но как найти достойные пути в том мире, где господствуют два чувства: страх потерять и страсть приобрести?

Путем простой перестановки

ХО-ТИ ти-хо…

Путем обвальной демократии

И все не так, и все некстати, повсюду хаос и разброд, поскольку зад не хочет сзади, а тоже норовит вперед.

Путем свободы слова от всего

Трясем запретные плоды и сами подставляем головы. Такие с правдою лады! Она гола, и все мы — голые.

Путем единственной свободы