Эстеты из Кукановки

— Пустяки! — сказал и бригадир отделочников Демидов. — Гаврилыч, ты сейчас свободен? Бери свой причиндал и сделай гражданину стекло в… В какой вы квартире? Сорок девятой? Вот туда.

Покладистый Гаврилыч взял свой ящик, новое стекло и в один момент привел окно в порядок. Но в последний момент зацепил какой-то острой железякой по стене и отодрал кусок обоев.

— Пустяки! — сказал он. — Возьмите лоскуток обоев двадцать на двадцать и заклейте. Есть у вас картофельная мука? Я пошел к бригадиру.

— Чертовня! — сказал он. — Таких обоев уже нету. А есть зеленые.

— Зачем мне зеленые! — возмутился я. — Вся комната кремовая, а тут будет зеленая латка.

— Подумаешь, — вяло сказал прораб. — Некоторые даже нарочно делают. Видели в сто пятой? Каждая стена имеет свой цвет. А прихожую черной бумагой оклеили. Парень там поселился. Модерняга. А как приехали отец с матерью, они ему показали модерн. Снова все ободрали. Мы, мол, не хотим в гробе жить… Так, может, вам черные дать?

Черные я тоже не хотел.

— Э, и делов-то! — воскликнул бригадир. — Купи обоев по вкусу на всю комнату, и мы тебе живо обкатаем.

Я купил другие обои.

— Во! Еще лучше раньших, — похвалили мой вкус обойщики. — Где брали?.. Ну, вы идите погуляйте, а мы тут за момент…

И верно. Не успели мы с женой вернуться с рынка, все было облеплено новыми обоями. Я восхищался, задрав голову.

— Анюша, не правда ли, здорово?

— Очень, — прошептала жена. — Но что они сделали с полом!

Я поглядел и опечалился. Весь свежий паркет был в буграх и выбоинах…

— А ты куда глядел? — обрушился на меня бригадир. На правах старого знакомого он перешел со мной на ты. — Надо было застлать полы-то. Тут ведь не балерины ходили, а другие люди. С грубыми ногами. И обувь на них соответственно. Грубая обувь…

— А что теперь? — прошептал я, бледнея.

— Известно, — сурово сказал бригадир. — Циклевать требуется. Никуда не денешься. Погнались, понимаешь, за свежими обоями, за модой. Вот теперь и вертитесь. — Видимо, Демидов запамятовал, что дело было не в моде.

Услыхав об этом, жена сказала, что переезжать обождет. Лучше она с детьми пока поживет у мамы, а я пусть тут побуду.

Я промолчал.

Пришел веселый циклевщик в синем элегантном комбинезоне, назвался Митей.

— Уж я вам сделаю в лучшем виде. У нас работа чистая, — сказал Митя. — А вашу раскладушку в кухню перебазирую. И чемоданчик тоже. Пусть пока там постоят. После я сам обратно перетащу. Идите, идите. Вам же на работу надо. Я понимаю.

Жена уехала к маме, а я пошел на работу.

Вечером все было готово.

— Ну как? — самодовольно спросил Митя.

Полы действительно были чудесные.

— Теперь натереть только. Хотите, я вам их лаком покрою? Будут, как атлас.

Я задрожал.

— Не надо, Митенька, лаком. Скользко будет. Мы его лучше скипидарной мастичкой. Или «гаммой».

— Счастливо вам тут жить! — сказал Митя, уходя.

Только после его ухода я заметил, что он, перетаскивая раскладушку, ободрал краску с кухонной двери.

— Слушьте-ка, сорок девятая, надоели вы мне до озверения! — сказал бригадир. — Ведь сколько я с вашей квартирой нянькаюсь? Прямо отупел весь. Ну чего вам еще надо? Проциклевал? В лучшем качестве? Так чего вам? Я сказал, чего мне.

— И что вы на циклевщика мотаете? Он же комнату работал, не кухню. Зачем вы его в кухню пускали? Зачем, я спрашиваю. Прямо, как маленькие дети, эти жильцы. Ну никак за ними не уследишь.

Я молчал.

— Ладно, — смягчаясь, сказал бригадир отделочников. — Маляры уже ушли на соседнюю стройку. Придется оттуда приглашать. С ума сойдешь тут с вами. Колер-то какой у вас в кухне? Салатный. Подберем.

Утром меня разбудили две молодые разбитные девушки-маляры. Они сначала спросили, не я ли буду актер Лановой. Потом сели завтракать.

— Ну что вы тут вертитесь? — сказала та, что постарше. — Шли бы себе. Не беспокойтесь, сделаем лучше, чем была.

— И кто только красил вашу дверь, руки бы оборвать! — поддержала другая. — Лупится, как картошка. Вот мы сделаем — ничем краску не отдерешь. Только разве рубанком откарябаешь.

Я поехал к теще: захотелось повидать жену и детей.

Вернулся в понедельник вечером. Дверь была окрашена замечательно. Ровно, гладко, без потеков. Но когда я опустил свой взор, в глазах у меня позеленело.

Позеленело не в переносном смысле. В прямом.

Пол в кухне, покрытый прекрасным светло-серым линолеумом, теперь был густо испещрен крупными кляксами. Той же краской, что была покрашена дверь.

Думаю, что в тог момент я был похож не на Ланового. Скорее, на Габена.

Я не стал ничего говорить бригадиру Демидову. Я взял его за руку и привел в квартиру.

— Это что же вы сделали? — закричал он. — Подумать только, не успел въехать, а всю кухню изуродовал. И что за люди! Ведь эту краску, хоть зубами грызи, не ототрешь. Тут, брат, циклевать нельзя.

Я заплакал.

— Гляди, еще и обижается, — сказал Демидов. — Ну ладно. Ты вот что. Я тебе пришлю…

— Нет! — в ужасе завопил я. — Никого больше не надо. Не пущу! Вот на пороге лягу, и только через мой труп.

— Да не шуми! — снисходительно сказал Демидов. — Чего ты разорался? На пороге он, видите, ляжет. Не хочешь — не надо. Сам попробуй почистить.

Я испробовал все. Скипидар и ацетон, всякие растворители и разбавители, пемзу и наждак, соду и спирт и добился только того, что у меня растворились ногти на руках и слезла кожа с колеи.

— Пижон ты, — дружески сказал Демидов. — Теперь другого выхода нету, как менять…

— Квартиру менять? — тупо спросил я, отколупывая с рук засохшие ошметки кожи.

— Не-ет, зачем квартиру. Линоль менять. Хочешь, я тебе пришлю… ну, ну, чего ты! Кидается, как овчарка. Не хочешь — сам перестели. Смеряй площадь и по смерку купи линоль. Этот отдери, навари вару или смолы. И клей себе. Пустяки.

…Через два дня я получил приглашение в отдел распределения жилой площади. Пошел.

— Дорогой товарищ! — с доброй улыбкой сказал мне заведующий отделом. — Вы как будто жаловались, что у вас тесноваты подсобные помещения. Кухня вроде маловата. Ванная узка, и негде поставить стиральную машину. Так вот, есть возможность обменять. В той же секции освобождается квартира номер шестьдесят пять. Там и кухня и коридор побольше. И ванная пошире на две метлахских плитки. Только в той комнате, что побольше, есть маленький дефект: трещина на потолке. Но это пустяки. Вам ее в один момент заделают. И если вас устраивает…

— Что вы! — невинно глядя на него, сказал я. — Никогда в жизни я не жаловался и никуда больше переходить не намерен. Я, знаете, к этой квартире как-то привык. Помните, у Маяковского: «И полуживую вынянчил»? Ну, пока. Я пошел домой.

И пошел, оставив его в некоторой растерянности.

…Я думаю, что в общем-то отделочники — ребята хорошие и уважают труд своих смежников. Это только мне не повезло. Знать, родился я в недобрый час.

ДВАДЦАТЫЙ МАЙ БЕЛИТЫ

Мальсаг никогда не возлагал особых надежд на эту девочку. Хотя и родилась она первого мая, в самый праздник. Имя ей дали тоже не особенно красивое: не Хава или, скажем, Бика, а попросту Белита. Но отец все-таки любил ее.

— Ладно уж, пусть живет, — говорил он добродушно. — У меня, кроме нее, еще три сына, Алаудин, Балаудин и Салаудин. Вот они — моя надежда, они, надеюсь, прославят нашу семью. А, возможно, и весь аул. А девчонка — что? Выйдет замуж — и все.

Подумав, он добавлял:

— Конечно, если бы я не был передовой, то мог бы взять за нее калым. И немалый. А поскольку я передовой, то брать калым мне не полагается. Тем более, что жена моя тоже передовая: она первая из женщин аула надела пальто.

Чтобы пояснить эти слова — скажу несколько слов.

В те времена, о которых вел речь старик в рассказе, и далее несколько раньше, для женщин этой небольшой кавказской республики надеть пальто было таким же смелым поступком, как для женщины Средней Азии — снять паранджу.

«Женщину должна греть ее горячая кровь» — сказал пророк. И на основании этого эгоистического установления бедняжка и зимой щеголяла в одном платье, прикрыв голову и плечи шалью. Поэтому стоит ли удивляться тому, что в те времена одним из самых серьезных политических мероприятий была кампания «Пальто горянке!»

Увидев в магазине хорошие теплые пальто с меховыми воротниками, причем очень дешевые, да еще в рассрочку, жена Мальсага Маржан живо сбегала домой за деньгами и тут же, в магазине, оформив надлежащим образом документ о рассрочке, она облачилась в пальто.

— Пусть пророк сам разгуливает в ситцевой рубашонке, если ему нравится, а то и нагишом, — заявила она пораженным ее поступком товаркам, — там, в раю, небось, нет ни снега, ни мороза. Ему легко болтать. А я больше не хочу мерзнуть. Да и вам не советую.

Односельчанок не пришлось долго агитировать, они быстро смекнули что к чему и помчались в магазин. Пророк, конечно, уважаемая личность, но нужно все-таки успеть выбрать пальто получше. Маржан, небось, забрала самое красивое.

И не только по этой причине слыла Маржан передовой. Они с мужем в свое время одними из первых вступили в колхоз и без препирательств отвели туда своих двух буйволов. И сыновей отдали не в медресе, а в советскую школу.

Надо сказать, что сыновья Мальсага и Маржан со временем оправдали чаяния отца. Алаудин стал знаменитым хирургом, Балаудин инженером-изобретателем, а Салаудин — прославленным бурильщиком. Все трое частенько попадали в газеты. Жили братья в Грозном, обзавелись семьями. С родителями же осталась одна Белита, которая еще бегала в сельскую школу. Отец против ее учебы не возражал: во-первых, он был передовой, а во-вторых, она могла читать ему заметки, в которых прославлялись подвиги ее прославленных братьев.

Но ежегодно, что бы там ни было, а все три брата с семьями на Первое мая обязательно приезжали в аул к родителям. Здесь они проводили праздники, заодно торжественно отмечали день рождения сестренки.

В один из таких приездов братья сказали отцу:

— В этом году Белита кончит школу, куда ее тогда девать?

— Как куда? — вытаращил глаза старик. — Замуж выйдет, или на работу устроим. Хватит с нее и семи классов, девчонка она без особых способностей, ни врачом, ни ученым она не будет. Ей бы только песни петь да на гармошке играть.

— Но ведь ты передовой человек! — сказал Алаудин.

— Первым в колхоз вступил, — поднажал Балаудин.

— Люди скажут, Мальсаг единственную дочь не захотел доучить до среднего образования, — поставил точку Салаудин.

— А что, я ей здесь академию построю, что ли? — обозлился отец.

— На это у тебя денег не хватит. (Алаудин.)

— А зачем, когда в городе техникумы есть? (Балаудин.)

— И даже институты. (Салаудин.)

— А жить она будет у меня! — сказали хором три брата.

Так Белита переехала в город и поступила в педагогический техникум. Но отец, как и прежде, не возлагал на нее особых надежд.

— Ну, хорошо, будет она учительницей, а если очень постарается, то, может быть, и кассиршей в универмаге. Выше этого ей не взобраться. Ладно. Но вот что мне не нравится, несерьезно она учится, бумагу портит. Я сам видел: пишет посередине тетради, а вокруг много места пустого оставляет. Нехорошо. Вы же знаете, я не скупой. Вон ей купил заграничную ручку, дорогую, в коробочке. Пусть пишет. Но баловаться-то зачем? Уже взрослая ведь. Говорю ей, а она только смеется.

Братья выслушали эту речь, поглядели в тетрадки сестры и дружно сказали отцу, что Белита пишет правильно и что, если хочешь стать кассиршей, то писать нужно именно так.

Но они не сказали отцу, что кроме этих законных тетрадок у нее были и другие, куда она переписывала из разных книжек особенно понравившиеся ей стихи и песни. Скажи старику, а он встревожится, и как бы не забрал девчонку обратно в аул.

На следующий год после этого разговора, весной, неожиданно прикатил на машине Алаудин.

— На этот раз будем праздновать у меня, я квартиру новую получил. Собирайтесь, отец и мать! Да поскорее…

Старик немножко, для порядка, поворчал, что, мол, вот придется еще несколько километров трястись в машине. Но все-таки согласился. Маржан, с помощью соседского мальчишки обезглавила несколько индюков и гусей, напихала в глиняный горшок буйволиного зеленоватого масла, которое, как известно, гораздо вкуснее коровьего, прихватила мешочек жареной кукурузной муки для халвы и галушек.

С этими гостинцами бабка еле уместилась на заднем сиденье, а Мальсаг уселся рядом с сыном и всю дорогу рассказывал ему о колхозных делах.

…Вот и большой дом на Первомайской улице, где теперь поселился Алаудин. Высадившись и поздоровавшись с невесткой, старик первым делом приказал приготовить ему ванну, а искупавшись, принялся трезвонить по телефону другим сыновьям.

— Ва-а-а, Балаудин, — орал он в трубку. — Я приехал! И старуха тоже. Вы придете завтра? Твоя жена любит домашнюю халву? Хорошо, старуха изготовит… Ва-а-а, Салаудин! — звонил он другому сыну. — Мы со старухой приехали! Нас привез Алаудин на своей машине. Сейчас она не может, она варит индюков. Твоя жена любит плов? А галушки с чесноком? Хорошо, сделаем.

Закончив телефонные переговоры, Мальсаг сконфуженно посмотрел на Алаудина:

— А где «коза»? — спросил он, — я совсем про нее забыл. А ведь старуха купила ей башмачки, самые модные. Они без пяток, а спереди тоже ничего нету. Придет? Ну, очень хорошо. Знаю, что не пропадет. Куда она денется…

Старшая сноха Нурбика и Маржан в этот день совсем с ног сбились. Надо же такую артель накормить и напоить. И каждого угостить его любимым блюдом. А они как на грех все любят разное. Вот тут и крутись!

Но, однако, управились они к вечеру полностью: старуха готовила национальные блюда, а сноха занималась европейской частью стола: делала салаты, заливное, винегрет и прочую чепуху, испекла торт «Наполеон», который очень любили детишки всех троих братьев.

Старик же в это время осматривал квартиру. Холодильник «ЗИС» не вызвал у него восторга.

— Нет, это все же маленькая вещь. Туда даже барашек не поместится. А как запихать туда кадку с сыром? Вот если бы он был такой большой, как в станционном буфете — еще туда-сюда.

Зато телевизор привел его в восторг. Как только начались вечерние передачи — он уже шлепнулся в кресло и с неослабевающим интересом смотрел все подряд. Даже ужинал он не отводя глаз от экрана и по этой причине облил жирным соусом свой новый бешмет, за что получил тычка от старухи, которая оставалась совершенно равнодушной к замечательному фильму «Развитие оленеводства в Якутии». Старик уснул лишь тогда, когда дикторша пожелала всем спокойной ночи, пообещав на завтра большой праздничный концерт.