Зеркало для героев

Я не дослушал. Плюнул старику под ноги и отправился в оружейную.

Скелет стоял на прежнем месте — у створчатого окна. Я внимательно осмотрел его, нашёл выбоину в грудине, которую оставила пуля Бруно. Отступил на шаг. Покойный Антуан назвал скелета Жальером. Что ж — он как в воду глядел.

— Приветствую вас, граф Анри, — сказал я скелету. — Жаль, вы не можете сейчас меня слышать. Другое дело гроза, не так ли? Увы, грозы вы здесь не дождётесь. Я распоряжусь — вас сегодня же отнесут обратно на кладбище.

Мне хотелось сорвать со стены ближайшую алебарду и разрубить, раскрошить эти кости. Вместо этого я подбил ботинком ступни скелета, плюнул в щерящийся проводами механизмус и пошёл прочь.

Маргарита д’Орво подменила человеческий костяк. Безымянного бродягу по кличке Жальер сменил Жальер настоящий. Одержимый клятвой, которая посмертно сбывается. Маргарита выписала из Вены чудаковатого старика, и тот довёл задуманное ею до конца. Свет молнии становился смертельной тьмой, стоило только заполнить механизмус энергетической силой.

Не мудрено, что отец и Робер умерли на месте от ужаса, увидев оживший кошмар. Антуан и Бруно нашли в себе силы сопротивляться, и возродившийся на считаные минуты к жизни покойник убил их тем, что попалось под руку, после чего спокойно занял обычное место у окна.

Обессиленный, я добрёл до спальни и повалился в постель. Ночь прошла без сновидений, а наутро я велел подседлать коня.

— Барон Этьен д’Орво с визитом, — заколотил я кулаками в ворота, врезанные в ограду замка Жальер. — Я хочу видеть графиню.

Шарлотта встречала меня в дверях, так же, как я её каких-то пять дней назад.

— Человек, который приходил к вам, сударыня, был моим братом? — спросил я вместо приветствия.

Шарлотта кивнула. Последняя деталь кровавой мозаики встала на место. Робер, не добившись от Шарлотты согласия на заклятие, решил рискнуть. По-видимому, он спрятался в каком-либо укромном уголке замка. Ночью выбрался из укрытия и задушил ненавистную мачеху. Затем имитировал возвращение из загородной поездки. Дело сладилось — Робер получил наследство и титул, но он не знал, что в оружейной зале ждёт своего часа припасённая для него покойной мачехой смерть.

— Барон Этьен…

Я вскинул на Шарлотту взгляд.

— Я не стал глумиться над останками вашего отца, — сказал я. — Во мне нет к нему ненависти.

— Благодарю вас.

Я стоял и смотрел на неё. Зеленоглазую, золотоволосую, гордую. Я чувствовал себя так, словно вместе с останками графа похоронил нечто другое — возможно, самое дорогое и ценное для меня.

— Прощайте, — сказал я и двинулся к воротам.

— Постойте же!

Я обернулся через плечо.

— Этьен, клятвы Жальеров всегда сбываются. Вы получили всего лишь отсрочку. Пока последний мужчина рода д’Орво жив, клятва остаётся в силе.

Я криво усмехнулся.

— Что ж, меня это устраивает.

— Вы уверены, барон? Вы могли бы… — Шарлотта вдруг покраснела. — Могли бы сменить фамилию.

Я медленно отрицательно покачал головой. За восемь лет скитаний я в грош не ставил семью и родовой титул. Но теперь…

— Никогда, — сказал я. — Меня зовут его милость барон Этьен д’Орво. Закончим на этом.

Я спустился с холма на дорогу и вскочил в седло. От леса, нещадно пыхтя, катился видавший виды паромобиль. В паре десятков шагов от меня он остановился. Малыш Лекруа и Носатый Тибо выскочили на дорогу.

— Ты живой, Баронет? — подбежал ко мне Малыш. — Слава богу! Мы уж думали…

— Живой, — признал я, спешившись. — Вернее, пока живой. Только уже не баронет, а барон, как вам это нравится, парни? Мне тут посоветовали сменить фамилию, чтобы уцелеть, — я обернулся к замку и вдруг увидел замершую в воротах Шарлотту. — Сменить фамилию, — повторил я растерянно. — Посоветовали. Мне. Только что.

— Что с тобой, Баронет? — обеспокоенно заглянул мне в глаза Носатый Тибо. — Мы думали, тебя уже нет на свете. Спешили так, что черти бы не угнались. И, выходит, всё равно опоздали?

— Нет, — пробормотал я, не отрывая от Шарлотты взгляда. — Мне сейчас кажется, вы приехали как раз вовремя. Возможно, мне и в самом деле надо сменить фамилию. Видите ту девушку? Это она посоветовала. Я, правда, не знаю, верно ли её понял. Но вдруг… Вдруг верно? Нам тогда понадобятся два свидетеля на церковной церемонии.

♀ Письмо из Сингапура

Ольга Рэйн

Викарии

Одной рукой держась за широкополую шляпу, другой — за ноющую поясницу, преподобный Оуэн перелез через низкую каменную стену, отделявшую его маленький домик от церковного двора, и принялся за розы. Желтый «Деспрез», красная «Графиня Портлендская», белоснежный с нежнейшим розовым отливом «Девичий румянец».

Преподобный очень скучал по жене. Тридцать семь лет душа в душу, в этом году было бы сорок. Где ты, Агнес? Хорошо ли тебе там, светло ли? Видишь, я подрезаю твои розы, как ты любила — нижние ветки коротко, верхние оставляю подлиннее.

— Доброе утро, мистер Оуэн!

Викарий опустил ножницы, с трудом разогнулся, охнул, поздоровался.

Каждую пятницу в любую погоду Присцилла Брукс приходила на церковное кладбище. Убирала тройную могилу под высоким темным тисом. Большая — отца с матерью. А в ногах у них — совсем маленькая белая плита размером с книгу и мраморная вазочка с цветами.

Гробик тогда тоже был маленький, легкий, будто шляпная коробка. Присцилла малышку свою едва на руках успела подержать, и как хоронили не видела — неделю лежала в родильной горячке, думали, не встанет. А поднялась и первым делом на кладбище. Каждый день подолгу сидела у могилы, бледная, в черном платье, тоненькая, несчастная. Преподобный Оуэн жалел, что рядом нет его Агнес — уж она бы успокоила девочку, утешила, приголубила, нашла бы слова.

— Доброе утро, Прис! Погода оставляет желать лучшего, не правда ли?

Молодая женщина кивнула, улыбнулась, натягивая черные кружевные перчатки.

— Да, — сказала она. — Удивительно холодный и ветреный май. Вижу, вас продолжает беспокоить поясница? Я собираюсь в Лондон на следующей неделе, непременно привезу вам патентованный пояс от ревматизма.

Преподобный Оуэн улыбнулся — ну до чего же славная девочка!

Они с Агнес о такой долго мечтали, но аист ошибся, промахнулся, принес Присциллу в семью мистера Вудза, учителя музыки, в каменный коттедж на холме за речкой.

Когда мистер Оуэн её крестил, малышка крепко схватила его за палец и прямо в глаза посмотрела, будто в душу насквозь.

— Бедняжечка, — вздыхала Агнес, показывая могильщикам, где копать могилу для мистера Вудза, который всю зиму кашлял кровью, а по весне и вставать перестал. Присцилла на похоронах не плакала, стояла опухшая среди распускающихся по всему погосту нарциссов и крокусов, кусала губы. Лет десять ей тогда было.

А в семнадцать преподобный Оуэн сам обвенчал её с мистером Бруксом, обосновавшимся в их маленьком курортном городе удачливым торговцем средних лет. Была суббота, но народу в церкви собралось совсем немного — ни у жениха, ни у невесты родни почти не было.

— Ничего хорошего, — сказала Агнес, и это было одним из последних их разговоров, — Глаза у этого Брукса — как дохлые медузы. Плохой человек, ох, зачем же Мэри за него девочку отдает, да так рано. Будет несчастье!

На следующий день Агнес слегла с простудой, да больше и не поднялась.

Преподобный долго горевал по жене, даже уезжал на несколько месяцев в Шотландию к её родне — поговорить, повспоминать, пожить в местах, гда она выросла. А когда оправился от потери и вернулся, то увидел, что Присцилла приходит на службу в церковь одна, без мужа, что она очень бледна, и то на лице, то на руках у нее все время синяки и царапины.

— Я ударилась о дверь, — говорила она, не глядя ему в глаза.

— Я поскользнулась, помогая Дженет вешать белье.

— Я слетела с лестницы, ничего страшного, невысоко.

— Я случайно обожглась чайником. Не обращайте внимания.

Что мог поделать старый священник?

Два месяца назад Брукс уехал в Сингапур, где торговля процветала и капиталы росли, как на дрожжах. Он собирался купить дом, обосноваться и вернуться за женой, либо вызвать ее к себе.

Мистер Оуэн боялся, что Присцилла в тропическом климате долго не протянет — девочка была хрупкой, после неудачных родов казалась болезненной и бледной. А в тех частях Азии, как писал «Лондонский иллюстрированный еженедельник», ходило много тропических заболеваний, а жара была такой, что «хотелось снять с себя всю плоть и сидеть в одних костях».

Несмотря на недобрые перспективы, с тех пор, как муж уехал, Присцилла казалась куда счастливее. Она будто ожила и вспомнила, что ей лишь двадцать лет — посвежела, снова начала улыбаться, перестала обжигать руки и набивать синяки.

В церковь вот только больше не приходила, но кладбище по пятницам никогда не пропускала.

— Прис, — начал мистер Оуэн. — Не напомнишь ли мне, когда я тебя в последний раз видел на проповеди?

Послезавтра я буду говорить о семейных ценностях, от Марка три-двадцать и далее. Я бы настоятельно…

— Почту несут, — перебила его она, махнула рукой, здороваясь.

Почтальон улыбнулся в ответ, открывая черную форменную сумку.

— Преподобный, — сказал он, отдавая мистеру Оуэну завернутый в коричневую бумагу пакет с каталогом садового инвентаря из Лондона. Его присылали каждый год в непреходящей надежде, что провинциальный священник вдруг возьмет да и закажет дорогую немецкую лопату или лейку.

— Миссис Брукс, — почтальон протянул Присцилле кремовый конверт, подписанный красивым крупным почерком. — Вам привет из дальних стран. Это первое письмо от мистера Брукса из Сингапура?

Присцилла смотрела на конверт, как на змею в траве. Потом улыбка раздвинула ее губы, и преподобный Оуэн вздрогнул. Теперь она казалась смотрящей на змею Евой, уже съевшей яблоко, уже ослушавшейся господа, познавшей добро и зло.

— Да, — сказала она и взяла конверт. — Но я уверена, что следующим пароходом получу еще одно.

Она убрала письмо в карман, но тут же достала, покачала головой, глядя на почтальона и мистера Оуэна.

— Лучше так, — сказала она непонятно. Сняла перчатку, надорвала конверт, вытащила письмо и начала читать.

В секунду, когда ее пальцы коснулись бумаги, у преподобного Оуэна стиснуло сердце от отчетливого предчувствия беды — как тогда, когда его Агнес, вернувшись с рынка, сказала «ноги промочила, замерзла так, что их не чувствую, ну да ерунда, сейчас отогреюсь».

Порыв ветра бросил с серого неба пригоршню холодной водной пыли, тряхнул ветки тиса, загудел в колокольне.

— Нет, — сказала Присцилла. — Нет! Нет!

Она скомкала лист бумаги в кулаке, огляделась невидящим взглядом, подняла голову к небу и закричала в страхе и отчаянии. Кинулась бежать, запуталась в платье, упала на дорожку, прямо на обрезанные ветки. Перекатилась и замерла без чувств.

— Джон, в церкви на подоконнике ларец с нашатырем и солями, — скомандовал старый священник, приседая над женщиной. Он свернул свой плащ, подложил Присцилле под голову. Она дышала ровно, на щеке наливалась кровью царапина от шипа. Поднял письмо, пробежал глазами мятые строчки.

Дорогая миссис Брукс, с глубоким прискорбием я вынужден сообщить вам о смерти вашего мужа, Джеремайи Брукса, 16-го апреля сего, 1864 года. Перенесенный на корабле тиф сильно ослабил его организм, и, хотя окончательное выздоровление казалось не за горами, вчера его состояние резко ухудшилось. Ночью он скончался в своем номере отеля «Раффлз».

Мы с Джереми должны были стать партнерами по торговле в Сингапуре, а впоследствии и в Австралии. Многие мечты умерли прошлой ночью вместе с вашим мужем и моим добрым другом.

Я направляю официальные документы поверенному в Лондон, они свяжутся с вами по вопросам вступления в наследство и уплаты необходимых налогов. В бумагах я нашел этот подписанный на ваше имя конверт и, на правах друга, сообищю горестную весть лично.

Джереми вспоминал вас перед смертью и все повторял «Прис пусть простит, пусть простит». Я не знаю, к чему это относилось, но молю вас простить его и носить траур с чистым сердцем.

Засим остаюсь, с глубоким прискорбием,

Искренне ваш,

Адам Лоренс, эсквайр

Мистер Оуэн опустил руку с письмом и увидел, что Присцилла очнулась и лежит, не двигаясь, смотрит серыми глазами в низкое серое небо.

— Я не знал, что ты его так любила, — пробормотал священник. — Мне очень жаль, девочка моя. Прими мои соболезнования.

— Нет, — тихо, но отчетливо сказала женщина. — Никто никогда никого так не ненавидел, как я его.

— Тогда почему ты плачешь? — спросил мистер Оуэн. — Почему ты плачешь, Прис?

Не отвечая, она села, огляделась, вытерла слезы и кровь со щек. Поднялась, не глядя старику в глаза.

— Мне нужно побыть одной, — сказала она и ушла, склонив голову.

Преподобному Оуэну показалось, что вслед за Присциллой двинулась с кладбища тень, рябь воздуха, на мгновение размывшая ее тонкую фигурку в простом черном платье.

Почтальон наконец подоспел с ненужным уже нашатырем.

Священник кивнул, забрал у него ларец, рассеянно попрощался. Сейчас пойдет Джон Аллен разносить почту и новости. К вечеру весь городок будет знать, что Присцилла Брукс овдовела, и в какое отчаяние ее привело письмо из Сингапура.

— Что-то тут нечисто, Агнес, — сказал старик, и ветки розовых кустов кивнули на весеннем ветру, соглашаясь с ним.

Медиум

Мадам Клэр остановилась отдышаться, оглядывая живописные окрестности. Хорошо, что она отказалась от предложения вдовы Брукс взять экипаж. Хотелось прогуляться, подышать свежим морским воздухом, чудно отличным от лондонской дымной гнилости.

Только поэтому она и ответила на письмо, согласилась приехать так далеко — уж очень место хорошее, море. Клиентов ей и в Лондоне хватало — и безутешные вдовы, и потерявшие детей родители, и любовники, взыскующие наставлений из высших сфер.

Глубока река человеческого горя, мощна ее стремнина. Если не уметь грести — разобьет твою лодку, утащит на дно. Но мадам Клэр была потомственной ясновидящей, ее небольшое комфортное судно направлялось умелой, слегка циничной рукой. Вот и сейчас, любуясь зелеными изгибами окрестных холмов, стальным блеском моря, обрамленного чистой линией белых утесов, она прикидывала в уме, во сколько обойдется вдове Брукс выяснение отношений с поселившимся в доме призраком.

У молодых вдов призрак почти всегда — муж. А еще чаще — их собственная истерия.

Истерическое нервное расстройство поражало женщин направо и налево. Хорошо, что медицина шагнула вперед, и умелый врач, применяя очищенное масло и особую технику массажа тазовой области, за несколько минут снимал нервические симптомы.

«И дышится легче», — Клэр с удовольствием подумала о ресницах молодого доктора Хьюго, крепости его длинных пальцев и сладком опустошении «нервного пароксизма», достигаемого в конце массажа. То же ощущение, впрочем, вспоминалось ей из ранней юности в совсем другом контексте — когда в доме гостил кузен Джек и они убегали от гувернантки на чердак…

Мадам Клэр вздохнула, зашагала вверх по дорожке, и вот уже стучала скобой в виде лебедя в дверь премилого коттеджа миссис Брукс.

Дверь открыла молодая горничная в простом черном платье и с забинтованной рукой. Очень красивая и грустная. Гостья ожидала, что девушка почтительно присядет и отправится за хозяйкой, но та кивнула.

— Добро пожаловать, мадам Клэр.

Значит, это и была вдова Брукс.

Клэр шла по длинному коридору в гостиную, неодобрительно думая о мужчинах, которые женятся вот на таких совсем еще девочках, вместо того, чтобы искать пару среди достойных ровесниц, которые уже и жизнь узнали, и приобрели душевные достоинства, недоступные особам юным.

Присцилла сначала нервничала, сидела на самом краю кушетки, и все оглядывалась по сторонам, но потом подала чай с печеньем — сама, в доме больше никого не было — и вроде бы успокоилась.

Призрак появился месяц назад, в тот день, когда пришло письмо о смерти мужа.

Сначала его видела только сама Присцилла — в углах комнаты, на расстоянии. Черная рябь в воздухе, если присмотреться, складывалась в человеческую фигуру. Через несколько дней рябь стала внезапно возникать на пути, Присцилла не успевала остановиться и входила в нее, как в клок тумана. Тогда у нее закладывало уши, темнело в глазах и появлялось чувство, что она не может вздохнуть. Через неделю, шагнув в рябь, она будто провалилась в темную, горькую воду.

— Меня нашла Дженет, наша служанка, — сказала Присцилла. Её зубы стукнули о край фарфоровой чашки. — Она говорила — лицо у меня было серое, я дышала хрипло. Сама я этого не помню. Очнулась в постели.