Собраніе сочиненій В. Г. Тана. Томъ пятый. Американскіе разсказы

Въ кухнѣ, на большой газовой плитѣ кипѣли два огромныхъ чайника съ кипяткомъ для чаю, и въ духовомъ отдѣленіи жарился сочный ростбифъ и національный американскій индюкъ, принятый Матреной Ивановной въ составъ рождественскаго ужина вмѣсто отечественнаго поросенка.

Матрена Ивановна сбилась съ ногъ, перебѣгая изъ кухни въ переднюю и обратно и наблюдая, чтобы все было въ порядкѣ.

Она чувствовала себя, какъ полководецъ во время рѣшительной битвы. Это былъ первый праздникъ, который она устроила послѣ трехлѣтняго пребыванія въ Америкѣ, и расходы были такъ велики, что, если бы не участіе гостей, она совсѣмъ бы разорилась.

Въ сущности говоря, праздникъ былъ устроенъ въ складчину.

Пренадинъ принесъ ветчину, Подшиваловъ и Рудневъ заплатили за пиво. Даже шампанское прислалъ пріятель Усольцева, Пѣткевичъ, который, однако, не могъ придти на вечеръ, ибо получилъ приглашеніе на польскую вечеринку въ другомъ концѣ города.

Гостей было человѣкъ двадцать, не считая дамъ. Все это были мелкіе русскіе люди, ремесленники и фабричные рабочіе, которые въ послѣдніе годы постепенно начинаютъ появляться на американскомъ берегу среди плотныхъ рядовъ западно-славянской эмиграціи. Всѣ они были молоды и жили въ Нью-Іоркѣ недолго, не больше, чѣмъ два или три года. Нѣкоторые пріѣхали совсѣмъ недавно и знали по-англійски лишь нѣсколько необходимыхъ словъ. Впрочемъ, даже старожилы трехлѣтней давности говорили по-англійски чрезвычайно плохо. Въ поискахъ работы и даже при покупкахъ въ лавочкѣ они употребляли русскій языкъ, который, благодаря широкой волнѣ русскихъ евреевъ, осѣвшей въ Нью-Іоркѣ, имѣетъ въ иныхъ частяхъ огромнаго города полное право гражданства. Нѣсколько евреевъ тоже замѣшались среди собравшагося общества. Они происходили изъ обрусѣлыхъ семей и, несмотря на огромную притягательную силу еврейскихъ клубовъ и общественныхъ круговъ, предпочли нѣсколько отбиться въ сторону, вмѣстѣ съ небольшимъ русскимъ кружкомъ, который уже складывался въ самостоятельную ячейку.

Дѣти, плясавшія вокругъ елки, занимали по отношенію къ англійскому элементу совсѣмъ другое положеніе, чѣмъ ихъ родители. Все это были совсѣмъ крошечные ребятишки. Старшей дѣвочкѣ было только семь лѣтъ. Они были привезены въ Америку, когда едва начинали лепетать. Въ Нью-Іоркѣ они сразу стали играть съ англійскими дѣтьми, а старшіе даже ходили въ дѣтскій садъ, какіе устроены повсюду въ Нью-Іоркѣ, въ качествѣ подготовительной ступени къ начальной школѣ. Въ результатѣ всѣ они отказались отъ русскаго языка и перешли на англійскій. У Усольцевыхъ было три дѣвочки, изъ которыхъ старшей было шесть, а младшей три года, и дѣти постоянно говорили между собой и съ родителями по-англійски. Родители отвѣчали по-русски, но, волей-неволей, должны были прислушиваться къ непонятному, гортанно-шипящему лепету своего потомства. Это былъ одинъ изъ самыхъ вѣрныхъ путей, по какимъ даже домосѣдныя хозяйки и старухи научаются по-англійски въ Америкѣ. Нельзя сказать, впрочемъ, чтобы взаимное пониманіе было изъ лучшихъ. Младшая дѣвочка уже почти не понимала по-русски.

Матрена Ивановна пріѣхала въ Америку на сносяхъ, и Уличка уже сознавала преимущество своего рожденія, конечно, просвѣщенная своими болѣе взрослыми сверстниками. По крайней мѣрѣ она топала ногами и поднимала крикъ, если кто-нибудь осмѣливался называть ее Russian.

— Неправда! — кричала она. — Папа и мама Russian, и Муся и Женя, — а я American.

«Такъ пляшутъ, пляшутъ, пляшутъ                       маленькія куколки»…

Хороводъ неожиданно остановился. Уличка застряла въ тѣсномъ мѣстѣ передъ каминомъ и рѣшительно отказывалась двинуться дальше, несмотря на увѣщанія ея ближайшихъ сосѣдей, которымъ все еще хотѣлось плясать.

Дѣвочка въ розовомъ платьѣ и съ голубымъ бантомъ въ бѣлокурыхъ волосахъ, завитыхъ въ длинные, некрасиво висѣвшіе локоны, отважилась даже на толчекъ; но Уличка быстро наклонилась и больно укусила ее въ плечо. Черезъ минуту она опять повернулась къ камину.

— Мѣшокъ мой! — кричала она, поднимая вверхъ маленькій черный чулочекъ. — Злые эльфы уронили мой рождественскій мѣшокъ…

Съ самостоятельностью, отличающей американскихъ маленькихъ людей, дѣвочка даже сдѣлала попытку вскарабкаться вверхъ по наличнику камина, придерживаясь за вѣтви ели, и повѣсить свой чулокъ на прежнее мѣсто, надъ отдушиной.

Въ нижнихъ вѣтвяхъ елки раздался трескъ, но десятокъ дѣтскихъ рукъ схватили Уличку за ноги и стащили ее внизъ.

Практичные маленькіе люди не желали, чтобы рождественское дерево было испорчено прежде времени. Уличка принялась такъ громко кричать, что Матрена Ивановна, наконецъ, оторвалась отъ окончательнаго размѣщенія закусокъ.

— Кто кричитъ? Улька? — весело спросила она, подходя къ группѣ шумѣвшихъ ребятишекъ. — Сказывайте, кто кого обидѣлъ?

Уличка опять затопала ногами.

— Противные русскіе ребятишки уронили мой хорошій американскій чулокъ, — визжала она, захлебываясь отъ гнѣвныхъ слезъ.

Реальные враги въ головѣ Улички заняли мѣсто воображаемыхъ, и она совсѣмъ забыла о злыхъ эльфахъ.

— Ну, не плачь! — успокоивала ее мать. — Дай, я повѣшу его на мѣсто!

Дѣвочка тотчасъ же перестала плакать.

— Выше повѣсь, — сказала она, слѣдя за руками матери. — Пусть Санта-Клаусъ увидитъ мой чулокъ первымъ.

— Мама! — прибавила она довѣрчивымъ тономъ. — А что Санта-Клаусъ принесетъ мнѣ?.. какъ ты думаешь?..

— Куклу! — сказала мама, улыбаясь. — Большую, съ фарфоровой головой.

Кукла была уже куплена и лежала въ нижнемъ ящикѣ комода, конечно, помимо вѣдома маленькой Улички.

— Кокло! — мимоходомъ передразнила дѣвочка свою мать. — Говори лучше: doll.

Онѣ все время говорили на разныхъ языкахъ, но мать пересыпала свою рѣчь англійскими словами для лучшаго пониманія дѣвочки, и для человѣка со стороны ея жаргонъ показался бы совершенно непонятнымъ.

— А еще что? — тотчасъ же прибавила Уличка.

— А еще candy (конфеты)… — сказала Матрена Ивановна, опять употребляя англійское слово.

— Какія candy, шоколадныя? — оживленно воскликнула дѣвочка. — Ахъ, хорошо!.. Добрый, добрый Санта-Клаусъ… — мечтательно прибавила она и даже закрыла глаза въ избыткѣ восторга.

— А мнѣ что принесетъ! А мнѣ? — кричали другія дѣти, обступая мать и теребя ее за полы.

— А кишъ! — отмахнулась Матрена Ивановна. — Завтра увидите.

Она опять бросилась къ столамъ, но на порогѣ остановилась съ гостьей, долговязой и бѣлокурой бабой, которая была одѣта совсѣмъ по-русски, въ ситцевомъ платьѣ и съ шалью на плечахъ, и смотрѣла на эту сцену съ недоумѣвающимъ и даже нѣсколько боязливымъ любопытствомъ.

— Чего это они лопочутъ? — спросила гостья, указывая пальцемъ на ребятишекъ.

Онѣ были изъ одного города, и мужья ихъ когда-то работали въ одной мастерской, но Илья Никитичъ раньше дерзнулъ на переселеніе въ Америку и взялъ съ собою жену. Павелъ пріѣхалъ только черезъ годъ, по его вызову; а жена Павла, Дарья, явилась всего три дня тому назадъ, ибо раньше этого времени мужъ все не могъ рѣшиться купить для нея шифъ-карту. Въ этомъ случаѣ, какъ и во всѣхъ человѣческихъ дѣлахъ, эмигранты тянулись длинными и непрерывными рядами, цѣпляясь другъ за друга, какъ крючки и петли. Ряды, шедшіе изъ Россіи, до сихъ поръ начинались изъ Ковны или Бердичева и тащили въ Америку только каширныя петли. Усольцевъ началъ собой одинъ изъ русско-славянскихъ рядовъ, и по его слѣдамъ успѣло явиться уже нѣсколько новыхъ звеньевъ.

— Чего же это они лопочутъ, мать моя? — повторила Дарья низкимъ голосомъ, поглядывая на ребятишекъ даже не совсѣмъ доброжелательными глазами.

— А это, видишь, они чулки повѣсили, — сказала хозяйка, указывая на наличникъ камина, гдѣ рядышкомъ красовались три дѣтскихъ чулка съ широко разставленнымъ устьемъ, — для Санта-Клауса, а по-нашему для Николы Чудотворца. Потому, по американской вѣрѣ, — продолжала она, — Санта-Клаусъ приходитъ ночью, сквозь трубу спущается и кладетъ гостинцы въ чулки этые…

— Ужли правда? — спросила гостья съ озадаченнымъ видомъ.

— Ну, вотъ! — сказала хозяйка снисходительнымъ тономъ. — Сами, конечно, покупаемъ.

— Поживешь, все узнаешь! — прибавила она съ сознаніемъ собственнаго превосходства.

— Премудрость! — вздохнула гостья. — Русскіе ребятишки, а лопочутъ по американски…

Она неторопливо перешла комнату, стуча своими тяжелыми башмаками, и усѣлась въ группѣ женщинъ, которыя весело болтали между собой, на половину не понимая другъ друга и поминутно разражаясь хохотомъ по поводу взаимныхъ недоразумѣній. Кромѣ нея и хозяйки въ комнатѣ не было православныхъ русскихъ женщинъ, ибо младшіе члены русскаго общества пріѣхали еще «въ холостомъ видѣ», по опредѣленію самаго разбитного изъ нихъ, Ванюшки Руднева. Одна гостья была женой одного изъ вышеупомянутыхъ обрусѣлыхъ евреевъ, хотя она говорила по-русски хуже своего мужа; другая была русинка изъ угорской Буковины; третья какая-то иная австрійская переселенка, не то словинка, не то словачка. Другіе члены общества были такъ мало знакомы съ австрійской національной картой, что даже не подозрѣвали разницы. Но когда она говорила, они прислушивались съ нѣсколько недоумѣвающимъ видомъ. Звуки и слова ея рѣчи звучали совсѣмъ похоже по-русски, но какъ-то отказывались складываться въ удобопонятныя фразы.

Были еще двѣ дѣвушки, еврейки, уже совсѣмъ плохо говорившія по-русски. Ихъ пригласили для танцевъ и для компаніи Рудневу и его сверстникамъ. Онѣ долго упирались, но потомъ согласились, увлекаемыя желаніемъ посмотрѣть настоящихъ русскихъ молодыхъ людей.

Рудневъ и его ближашій товарищъ Подшиваловъ, присѣвшіе у противоположной стороны, переглянулись, поднялись съ мѣстъ и направились къ выходу. Они уже вынули изъ кармановъ мягкія складныя фуражки, которыя, повидимому, были заранѣе приготовлены, но вдругъ разсмѣялись и вернулись назадъ. Этотъ домъ служилъ уже около года мѣстомъ собраній, но хозяинъ былъ совсѣмъ непьющій и не ставилъ на столъ даже пива. Нѣкоторые изъ молодыхъ гостей завели привычку безшумно спускаться по лѣстницѣ и переходить черезъ дорогу къ ближайшему кабаку, гдѣ можно было пополнить недостатки хозяйскаго гостепріимства. Рудневъ и Подшиваловъ посѣщали собранія правильно и такъ же правильно совершали путешествіе внизъ. Въ концѣ концовъ эта привычка достигла машинальности, которая даже въ этотъ торжественный день чуть не отправила ихъ въ американскій кабакъ.

Павелъ, высокій и нескладный, похожій на деревянный столбъ, кое-какъ обвѣшанный одеждой, уже стоялъ у стола съ закуской и, видимо, поджидалъ компанію.

— Иваны, идите сюда! — воскликнулъ онъ обрадованнымъ тономъ. — Выпьемъ, Иваны, ради праздника!

И Рудневъ и Подшиваловъ имѣли одно и то же имя. Оба они были низкаго роста, съ разбитными лицами и проворными движеніями. У Руднева, который происходилъ изъ петербургскихъ цеховыхъ, лицо было сѣрое и тусклое и имѣло забубенно-мочальный видъ. Подшиваловъ былъ родомъ изъ рязанской деревни Подшиваловой. Черты его лица были тонки, и сквозь бѣлую кожу проступалъ легкій румянецъ. Когда онъ разсказывалъ о своихъ похожденіяхъ, глаза его играли яснымъ, простодушнымъ, немного лукавымъ выраженіемъ.

А поразсказать было что. Оба пріятеля, прежде чѣмъ попасть въ Америку, нѣсколько лѣтъ скитались по всевозможнымъ Европамъ, то вмѣстѣ, то порознь. Рудневъ прожилъ три года въ Парижѣ и мало-помалу сталъ своимъ человѣкомъ въ Сентъ-Антуанскомъ предмѣстьѣ. Однажды, подъ хмелькомъ, онъ забрался на верхушку большого каштана на бульварѣ Бастиліи и сталъ показывать собравшейся толпѣ разныя гимнастическія шутки.

Полицейскій стоялъ внизу и ругался.

— Пожалуйте на дерево, господинъ! — вѣжливо приглашалъ его Рудневъ. — Погоняйтесь за мной, какъ бѣлочка за бѣлочкой…

Въ эту ночь Рудневъ положилъ начало своему знакомству съ французскимъ участкомъ и могъ на досугѣ сравнить его съ отечественными клоповниками.

Подшиваловъ попалъ въ Лондонъ; потомъ, не зная ни слова по-англійски, ушелъ пѣшкомъ въ Шотландію, какъ ходили древніе русскіе путники, и попалъ въ Глазго, на лѣсную выставку. Не имѣя ни гроша денегъ въ карманѣ, онъ умудрился брать маленькіе подряды на столярныя работы. Черезъ мѣсяцъ Подшиваловъ вызвалъ къ себѣ Руднева, и они вдвоемъ заработали около сотни фунтовъ. Они разговаривали съ продавцами лѣса при помощи аршина и цифръ, которыя одинаковы во всѣхъ странахъ; а съ заказчиками вели родъ нѣмой торговли.

Послѣ выставки Рудневъ, въ свою очередь, сманилъ Подшивалова въ Парижъ. Пріятели усердно принялись прочищать глаза англійской выручкѣ. Но черезъ двѣ недѣли какой-то случайно подвернувшійся землякъ ухитрился вытащить у Подшивалова прямо изъ кармана весь остатокъ наличности. Подшиваловъ поскучалъ два дня, потомъ продалъ золотые часы и уѣхалъ въ Америку. Черезъ полгода онъ опять вызвалъ своего пріятеля. Оба они были хорошими столярами и безъ труда достали себѣ работу. Подшиваловъ вступилъ въ рабочій юніонъ и получалъ двадцать долларовъ въ недѣлю. Рудневъ пока ходилъ по болѣе дешевымъ мастерскимъ и присматривался къ порядкамъ.

Пренадинъ и Эпингофъ, услышавъ привѣтливый звонъ стаканчиковъ, тоже подошли къ столу. Пренадинъ былъ маленькій, стройный хохликъ изъ Волынскаго мѣстечка Забѣльникъ. Мѣстечко было почти сплошь населено евреями, и онъ прекрасно говорилъ на «жаргонѣ» и даже свободно разбиралъ квадратную еврейскую грамоту. Когда онъ попалъ въ Кіевъ, въ мастерскую, надъ нимъ много смѣялись по этому поводу; но здѣсь, въ Нью-Іоркѣ, это умѣнье пригодилось. Онъ работалъ вмѣстѣ съ евреями, разглаживалъ утюгомъ суконное платье. Трудъ этотъ нездоровый и плохо оплачивается, но Пренадинъ какъ-то мало думалъ объ этомъ. Вмѣсто того, чтобы учиться новому ремеслу, онъ все говорилъ, что хочетъ научиться по-лошенкойдышь (по-древнееврейски). Помимо этого, онъ порядочно говорилъ по-польски и зналъ по-англійски настолько, чтобы читать газеты. Въ концѣ концовъ, быть можетъ, въ этомъ гладильщикѣ скрывался недоразвившійся филологъ. Эпингофъ, высокій и бѣлобрысый, былъ токарь по желѣзу и жилъ въ Америкѣ уже двѣнадцать лѣтъ. Настоящая его фамилія была Ефимовъ, но нѣмцы-товарищи перекрестили его въ Эпингофа. Много лѣтъ онъ вращался совершенно внѣ русскаго круга и уже сталъ отвыкать отъ русскаго языка, но Усольцевъ случайно отыскалъ его и привлекъ къ интересамъ собраннаго имъ кружка.

— Да, славная страна Америка! — сказалъ Павелъ, — можно похвалить…

Павелъ работалъ при токарной машинѣ. Своими большими, заскорузлыми отъ мозолей руками онъ заставлялъ ее обращаться, какъ слѣдуетъ, быстро и равномѣрно. Работа была тяжелая, но Павелъ былъ силенъ, какъ конь, и обращалъ вниманіе только на количество долларовъ, выработанныхъ въ недѣлю. Онъ началъ съ восьми и въ теченіе года дошелъ до четырнадцати долларовъ.

Рудневъ хитро подмигнулъ лѣвымъ глазомъ.

— Знаемъ мы, чѣмъ Америка угодила тебѣ! — сказалъ онъ.

Павелъ былъ издавна одержимъ страстью къ накопленію, но раньше ему трудно было отложить что-нибудь изъ скромной восьмигривенной платы. Здѣсь, въ Америкѣ онъ сразу началъ каждую недѣлю носить деньги въ банкъ. Онъ жилъ очень скаредно, и хотя любилъ выпить, но все норовилъ на чужой счетъ. Между прочимъ, онъ могъ выписать свою жену на полгода раньше, но никакъ не могъ рѣшиться вынуть изъ банка часть своего сокровища. Впрочемъ, и послѣ этого у него осталось больше сотни долларовъ. Это былъ типичный представитель того предусмотрительнаго слоя рабочихъ, который, урѣзывая свои потребности, наполняетъ сбереженіями мелкіе банки Америки и Европы и заставляетъ ученыхъ экономистовъ говорить о возрастаніи народнаго благосостоянія, въ ожиданіи, пока какой-нибудь ловкій спекуляторъ не пуститъ въ трубу цѣлую стаю мелкихъ сбереженій.

Павелъ сдѣлалъ видъ, что не слышитъ словъ Руднева.

— По-нашему живи на всѣ мѣдныя, — сказалъ Рудневъ, — а не то что складывать грошъ на грошъ, какъ сорока.

— Полно врать! — сказалъ Павелъ. — Ты гдѣ ноне работаешь, Ваня?

Безпокойный нравъ Руднева заставлялъ его мѣнять мастерскія чуть не ежедневно. Раза два онъ приходилъ на мебельную фабрику, гдѣ работали Усольцевъ и Павелъ, но, повздоривъ съ уставщикомъ, уходилъ на другой конецъ города, въ Бруклинъ или Джерси-Сити.

— Третьяго дня француза разыскалъ, — сказалъ Рудневъ. — Тоже мебельщикъ, рестораны снаряжаетъ. Говорю ему: «Я, молъ, изъ Парижа, землякъ. Мнѣ надо работу»…

— Лопни твои глаза! — выругался Эпингофъ по-англійски. Послѣ солидной нѣмецкой компаніи, которая интересовалась преимущественно пивомъ и сосисками съ капустой, онъ чувствовалъ, что кровь его обращается быстрѣе среди этого оригинальнаго сборища русскихъ странниковъ.

— А онъ говоритъ: «Развѣ ты французъ?» — продолжалъ Рудневъ, — «Да, молъ, говорю, русскій французъ, петербургскій цеховой изъ Лондона и Парижа».

— А онъ что сказалъ, собачье мясо? — опять выругался Эпингофъ.

— А онъ меня французскимъ коньякомъ угостилъ, — сказалъ Рудневъ.

— А въ недѣлю почемъ? — спросилъ практичный Павелъ.

— По спинѣ толкачомъ! — сказалъ Рудневъ. — Пятнадцать въ недѣлю, коли надо.

— А ты почто вчера на работу не пришелъ, Ваня? — сказалъ опять Павелъ, обращаясь на этотъ разъ къ Подшивалову.

Поступки обоихъ Ивановъ были для него полны неожиданности, и въ минуты, когда его мысленный взглядъ не былъ занятъ болѣе серьезными дѣлами жизни, онъ любилъ обращать его къ приключеніямъ своихъ безшабашныхъ пріятелей.

Подшиваловъ весело засмѣялся.

— А на что работу? — сказалъ онъ, тряхнувъ волосами. — Я вотъ колесо купилъ.

Колесомъ онъ называлъ велосипедъ, по вольному переводу съ англійскаго.

— Велосипедъ? — удивленно переспросилъ Павелъ. — За сколько?

— Въ разсрочку, — сказалъ Подшиваловъ, — двадцать семь долларовъ.

— Вчера цѣлый день ѣздилъ… — прибавилъ онъ со счастливымъ лицомъ. — Важная штука. Даже старину вспомнилъ.

Къ его моложавому виду не совсѣмъ шли эти старинныя воспоминанія, но пріятели научились ѣздить на велосипедахъ еще во время скитаній по Европѣ, и проворный Подшиваловъ одно время даже хотѣлъ принять участіе въ любительской гонкѣ въ Парижѣ.

— Безпутная твоя голова! — не вытерпѣлъ Павелъ, — этакая уйма денегъ!

— А куда ихъ? — махнулъ рукой Подшиваловъ. — Пить не хочется.

— Ванька! — прибавилъ онъ, обращаясь къ Рудневу. — И ты купи колесо. Сядемъ на колеса и укатимъ въ Санъ-Луисъ.

Въ послѣднее время пріятели стали обдумывать планъ, чтобы уѣхать въ Санъ-Луи, гдѣ подготовлялась всемірная выставка, и снова заняться тамъ столярными работами по примѣру прежняго опыта. Но Рудневу пока нравился Нью-Іоркъ, и онъ не хотѣлъ уѣзжать изъ этого веселаго города. Оба они, впрочемъ, были способны на такой подвигъ, какъ неожиданно укатить на велосипедѣ за полторы тысячи миль, даже не обращая вниманія на невыплаченную разсрочку.

— Не хочется пить! — укоризненно повторилъ Рудневъ, не обращая вниманія на предложеніе товарища. — А мнѣ вотъ хочется!..

Онъ налилъ себѣ еще рюмку.

— А ты почему товарища покидаешь? — прибавилъ онъ полусердито, видя что Подшиваловъ не слѣдуетъ его примѣру. — У, ты, косопузый!

Подшиваловъ былъ, какъ сказано, ловокъ и строенъ, но въ качествѣ рязанца имѣлъ всѣ права на этотъ, освященный вѣками, эпитетъ.

Подшиваловъ посмотрѣлъ Рудневу внимательно въ лицо.

— А ты съ кѣмъ дрался, Ваня? — сказалъ онъ инсинуирующимъ, ласково-насмѣшливымъ тономъ.

У Руднева подъ правымъ глазомъ былъ довольно большой синякъ, хотя онъ былъ не очень замѣтенъ на его буромъ лицѣ.

— Съ городовымъ! — сказалъ Рудневъ. — Я вчера ночевалъ въ участкѣ… — прибавилъ онъ, не сморгнувъ глазомъ.

Павелъ даже присвистнулъ.

— А сегодня былъ въ кортѣ, — продолжалъ Рудневъ невозмутимо, — въ судѣ, то-есть. Судья говоритъ: «Зачѣмъ вы дрались?» — «Я, говорю, ваша честь, разнималъ ихъ, а они убѣжали. А городовой, говорю, подъ фонаремъ дремалъ, облокотившись, то-есть, да съ просонковъ меня и поймалъ»…

Облокачиваться на фонарь запрещено американскимъ полицейскимъ и наказывается значительнымъ денежнымъ штрафомъ.

— А судья что? — спросилъ Подшиваловъ смѣясь.

— А судья говоритъ: «Молчите, — говоритъ, — не то оштрафую васъ на три рубля, доллара, то есть».

— Надо всего попробовать! — прибавилъ онъ съ сосредоточеннымъ видомъ. Онъ, очевидно, окончательно рѣшился придать своему знакомству съ участками международный характеръ.

— Можно похвалить Америку… — повторилъ Павелъ, возвращаясь къ занимавшему его вопросу. — Для мастерового человѣка очень подходящее мѣсто…

— Пропади ты съ Америкой! — грубо сказалъ Рябчиковъ, тоже присоединившійся къ компаніи у стола.