Русская литература от олдового Нестора до нестарых Олди. Часть 1. Древнерусская и XVIII век

Ну, во-первых, тогда уже правят цари.

Из зала: Царь.

Так, другие идеи?

Из зала: Глава церкви.

Патриарх то есть. Другие идеи?

По сути своей, Великие Минеи Четьи представляют собой весь свод православия. Вот всё, что есть православие, в эти двенадцать томов вошло. То, что в эти двенадцать томов не вошло, то не есть православие, включая «Повесть о Петре и Февронии», большой привет нынешнему празднику.

Вы уже предельно сузили возможный круг. Вы высказали, что главный читатель есть царь, и мною было сказано, что это мнение неверное. Тогда вы решили пойти по более духовной стезе и предположить, что главный читатель – это есть кто-то из церковников, а кто-то из церковников – это в данном случае патриарх. И вам тоже сказали, что эта идея неверная. У нас осталось очень мало кандидатур. Кто есть главный читатель всего свода православия?

Царь – нет, патриарх – нет. Думайте! Двенадцать томов, двадцать лет работы. Энциклопедия русского православия. Кто есть главный читатель? Да, это делалось под руководством патриарха, поэтому он главный редактор. Он не автор, авторов там много. Кто главный читатель? Вы знаете. Я не задаю вам вопрос, ответа на который вы не знаете. Если бы вы не знали, я бы сказала. Вы знаете ответ. Окажется всё очень просто, это я гарантирую.

Из зала: Кто-то, кому надо предъявить отчет.

Ну-с, кому надо предъявлять отчет? Вот оно, православие, на, смотри, какое оно у нас. Кому?!

Из зала: Иностранные послы.

Я вас умоляю, послы тут совершенно ни при чем. Вы уже видели отношение к католичеству. Примерно как к мусульманству. Послы – иноверцы, и точка.

Из зала: Богу?

Браво! Один человек сообразил.

Богу, дорогие мои, Богу. Они были верующие люди, в отличие от присутствующих. Тираж Великих Миней Четьи был три экземпляра. Первый экземпляр – в главный собор Московской Руси. Это какой? Совершенно справедливо: Успенский собор Московского кремля. Второй экземпляр – в старейший собор Московской Руси. Это сложный вопрос, я вам дам подсказочку. Это до присоединения Украины, поэтому София Киевская не подходит. Но это Иван Грозный – и конец Новгородской вольницы. Да, именно: София Новгородская, древнейший собор Московской Руси. И третий экземпляр лично Ивану Васильевичу в библиотеку.

Ладно, отдохните от моих зверских вопросов и от XVI века тоже. Я хочу обратить ваше внимание вот на что. Оцените ситуацию: эта книга написана, и она лежит в соборе? Конечно, в дальнейшем списки будут делаться. Но всё-таки главное, что книга эта есть некий магический артефакт, наполненный знанием. И вот она лежит, и от нее некие… флюиды спасения души идут. Она лежит – и источает благость, по мнению положивших ее. Посмотрите в этом аспекте на наши советские библиотеки, от которых мы сейчас избавляемся. У кого дома не стоит два собрания сочинений Некрасова? Причем оба неполные. У моей матери так стоят. У меня, возможно, тоже стоят, потому что я далеко не до всех шкафов добралась. Я сама, когда была студенточкой, покупала какие-нибудь издания «Дантовских чтений», которые мне были совершенно не нужны. Я даже понимала, что эта не та книга, в которую я сейчас вгрызусь и буду ее зачитывать до дыр. Но пусть это будет дома. Потом до меня дошло, что вот это «пусть будет дома» я не буду покупать, потому что, во-первых, у меня не так много места, а во-вторых, я буду покупать книги, которые все-таки буду читать, а не которые «пусть будет». Но это та же идея, что книга есть магический артефакт, излучающий вокруг себя спасение души, будь то в непонятном вам христианском аспекте, будь то в более понятном вам научном аспекте. То есть если у меня будет дома лежать сборник научных статей по Данте, то, глядишь, я Данте-то и буду понимать. А ведь вроде не шестнадцатый век на дворе…

Так что у наших нечитаемых домашних библиотек вот такие глубокие корни. И отношение к книге как к тому, что не магический артефакт, а носитель информации, оно у нас только сейчас появляется. Мы вряд ли скачаем книжку, которую не будем читать, но, возможно, мы купим книжку, которую не будем читать. Любопытный парадокс.

Вы продолжаете отдыхать, а я продолжаю мое лирическое отступление о том, что общего у XVI века с советской культурой.

У кого дома есть Большая советская энциклопедия? Я знаю несколько домов, где она есть. У нас ее, к счастью, не было. Так вот, вы понимаете, что такое Большая советская энциклопедия? Это опять же книга, которой ты не очень будешь пользоваться. Но это книга, которая придает серьезность, значительность, основательность. Это знак состоятельности, черт побери! – места много жрет, не во всякий дом влезет, и еще знак политической лояльности. Я с Большой советской энциклопедией работала несколько раз в своей жизни. Иногда очень сильно удивлялась ее статьям, что, впрочем, не входит в нашу тему. Там были такие трактовки фактов, что у меня глаза на лоб лезли, причем я не о советской истории, отнюдь. И я, честное слово, предпочту Википедию, которой мы привыкли не доверять, которую мы привыкли перепроверять, и это классно, что у нас сейчас такое отношение! Но при этом мы по инерции верим БСЭ – как труду надежному, как достоверному.

Я вас хочу подвести к тому, что энциклопедия – это свод того, что есть в государстве, что есть в культуре. Это не справочник. Это самоописание культуры. То, что есть в Большой советской энциклопедии, было ценностью в Советском Союзе. То, что есть в Википедии, есть в нашей культуре. Видите, какое у нас, с нашим критическим отношением к Википедии, здравое самоописание культуры! Мы говорим: Вики может ошибаться. Большая советская энциклопедия истинна, как кремлевская стена. В смысле, представляется таковой.

Итак, когда культура начинает порождать энциклопедии, то это не стремление к знаниям, это стремление написать автопортрет. Осознать самого себя. И XVI век на Руси-матушке – это время бешеного количества энциклопедий. Вот вам список (выучивать не обязательно, но осознать – непременно!). Создается «Русский хронограф» – свод событий русской истории, то есть, считайте, Большая историческая энциклопедия (причем начинается он с библейских исторических книг, потом идут Троянская война, Эней и история Рима, Александр Македонский). Создается самая крупная из русских летописей – Никоновская. Создается «Лицевой свод». Что это такое? Это тоже летопись. Но это летопись какая? С картинками. Абсолютное большинство иллюстраций в книгах по русской истории, где вы видите картинку из летописи, – из Лицевого свода. То есть это иллюстрированная историческая энциклопедия. Дальше создается полный биографический словарь, говоря на современном русском языке, а говоря по-древнерусски – «Степенная книга»: собрание биографий всех выдающихся деятелей русской истории. И наконец тогда же создается большая энциклопедия домашнего хозяйства… Переведите на древнерусский язык.

Из зала: «Домострой».

Замечательно. Давайте мы его немножечко почитаем, а потом вернемся к политике. Я с вами попредаюсь неким ностальгическим воспоминаниям, потому что читать его в прекрасном 1988 году было делом увлекательным. Я с той поры не особо перечитывала. Мне хватило.

Что мы с вами в первую голову знаем о «Домострое»? Мы знаем, что домостроевские порядки – это то, что родители имеют право бить своих детей. Это, конечно, правда. Но надо понимать, что «Домострой», в отличие от «Книги о вкусной и здоровой пище» (тоже энциклопедия!), касался всех вопросов устроения жизни и, что самое любопытное, «Домострой» описывает – вы будете сильно удивляться! – то, что в сегодняшней культуре называется термином «средний класс». То есть вы увидите, что там речь идет о хозяйке, которая что-то отдаст слугам. Или же что рачительная хозяйка умеет делать сама, ручками то и это, но при том она управляется со слугами так-то. И хозяин тоже должен следить, чтобы слуги не воровали. То есть, с одной стороны, они трудятся сами, они не на полном обеспечении, но, с другой стороны, слуги у них есть. Идеал среднего класса.

Как я уже сказала, «Домострой» нам дает полный свод правил жизни. Поэтому чему посвящена первая часть «Домостроя»? Рассказывайте мне.

Из зала: Духовному.

Духовному. Вот именно! Наловчились уже. Уже понимаете, что речь идет о православных людях. Поэтому, как уже говорилось, ответственность за спасение душ – жены, детей и…

Из зала: Слуг.

…слуг, совершенно справедливо! – лежит на хозяине. Поэтому первая часть «Домостроя» будет посвящена религиозным вопросам. Как следует в церковь ходить, праздники соблюдать, посты соблюдать и прочее и прочее. Затем переходят к вопросам семейным. И вот тут, действительно, в частности будет: «Наказывай сына в юности его, ибо упокоит тебя в старости твоей и придаст красоты душе твоей, и не жалей ребенка. Если прутом посечешь его, не умрет, но здоровее будет, дабы ты, казня его тело, душу его избавляешь от смерти. Если дочери у тебя, направь на них свою строгость, так ты сохранишь их от бед телесных и не посрамишь лица. И не твоя вина, если по глупости своей нарушит она девство и станет известна знакомым твоим. Если дочь отдашь беспорочной, то великое дело совершишь, ибо в любом обществе похвалишься. Любя сына своего, учащай ему раны, и потом не нахвалишься им. Наказывай сына с юности и потом порадуешься в зрелости. Воспитай дитя в запретах, найдешь в нем покой и благословение. Не улыбайся ему, играя. В малом послабишь – в большом пострадаешь. Не давай ему волю в юности, но сокруши ему ребра, пока он растет». Вот так. «Сокруши ребра». Ноу комментс, как говорится.

Я вот что хочу сказать. Вам надо понимать, что «Домострой» с этими представлениями не на пустом месте вырос. «Домострой» здесь резюмирует то, что в принципе культурой наработано, потому что русская культура и, шире, славянская культура относятся к тем, кто считает, что строгость и жестокость с детьми – это норма. И я здесь всегда привожу вот какой пример. Когда я была студенточкой и учила польский язык, мы проходили числительные (что неудивительно). И мы, в частности, читали по-польски следующее упражнение – подчеркну, ради числительных! В переводе текст примерно таков: «Идет человек по улице и видит: сидит старик и плачет. Человек его спрашивает: почему пан плачет? Тот отвечает: “меня побил отец”. – “А за что же вас побил отец?” – “За то, что я не слушался дедушку”. – “А сколько же пану лет?” – “Шестьдесят лет”. – “А сколько же лет вашему отцу?” – “Восемьдесят лет”. – “А сколько же лет вашему дедушке?” – “А дедушке сто лет”». Самое шокирующее то, что это упражнение на числительные. Ситуация несколько фантастична, потому что, как вы понимаете, до ста лет мало кто доживал, но при этом предполагается, что ничего фантастического, кроме редкостного долгожителя дедушки, тут как бы и нет. И это Польша, у которой «Домостроя» не было. Понимаете, это действительно славянский менталитет. И если посмотреть на то, как мы сейчас относимся к нашим детям и как в современном обществе любые побои родителей в отношении детей будут восприниматься как ай, какой ужас, то есть чему радоваться. Потому что, дорогие мои, когда мы говорим: ай, какой кошмар, родитель побил ребенка! – это значит, что наше общество очень гуманное. А вот когда это банальное упражнение на числительные, то есть когда сама ситуация не выглядит исключительной, вот тогда, извините, это традиционное общество.

Идем дальше. Давайте посмотрим образ жены. «Если дарует Бог жену добрую, получше камня драгоценного, такая по корысти добра не лишит, всегда хорошую жизнь устроит своему мужу. Собрав шерсть и лен, сделает, что нужно, руками своими, будь как корабль торговый, вбирая в себя богатство и возникая из ночи. И даст она пищу дому и дело служанкам, от плодов своих рук увеличит достояние намного» и т. д. «Не угасает ее светильник всю ночь. Руки протягивает к прялке, а персты берутся за веретено. Милость обращает на угоду и плоды трудов подает нищим, не беспокоится о доме муж ее; самые разные одежды расшитые сделает мужу своему, и себе, и детям, и домочадцам своим». Вот такой вот образ рачительной хозяйки.

Мы с вами о всяких страстях наговорились, а теперь поговорим о страстях другого рода. Я недаром упорно сравниваю «Домострой» с «Книгой о вкусной и здоровой пище», потому что я-то сама человек, воспитанный в традиционной русской семье, то есть битый-перебитый, и эти пассажи про то, как надо бить ребенка, я воспринимала, будучи студенткой, абсолютно спокойно. Для меня в восьмидесятые годы факт битого ребенка – это была абсолютнейшая норма жизни. И вот когда я первокурсницей – до сих пор помню этот день! – села читать «Домострой», я ожидала увидеть там какие-то описания зверств. Ну, прочла то, что вам цитировала. Ничего особенного, всё как дома. А шокировало меня там совершенно другое. Это был 1988 год. Вы помните, что творилось на наших прилавках в восемьдесят восьмом году? Это было время, когда мы стремительно переходили от советского дефицита к жути девяностых. Когда уже возникали очереди на несколько часов за обычными продуктами. Понятие «достать» было абсолютнейшей нормой жизни. Мои одногруппницы в университете начинали рассказывать анекдоты про бутерброд с хлебом. Впереди были анекдоты про «Взвесьте мне килограмм еды. – Приносите, взвешу». И вот в это время я читала «Домострой». Буквально следующее: «А еду мясную и рыбную, и всякие пироги, и всякие блины, и всякие каши, и кисели, всякие блюда печь и варить, – все бы сама хозяйка сама умела, чтобы всех слуг научить всему, что знает». И так далее все, как это надо учить делать: «А с Семенова дня купит яловую телку или что нужно, но не сразу, а выждав, когда подешевле станет – тогда ты побольше и купишь. Мясо про запас засоли и провяль, а потрохом семья всю осень сыта. На коже да на сале половину денег вернешь, да еще и сала для себя натопишь, запасешься жиром. А потроха, головы, уши, губы, височные кости и мозг, кишки, осердье, копыта, ноги, печень, почки женки обработают да кашею жирной со шкварками начинят – а каша была бы овсяная, гречневая да ячневая, да всякая, какую захочешь». И так далее. «Свиней, выращенных дома, забивай осенью и туши про запас…» У вас тут уже желудки урчат, я не буду продолжать цитату. На сытый желудок сами почитайте. В конце восьмидесятых годов читать про это немыслимое гастрономическое изобилие никаких нервов не хватало. И в моем сознании «Домострой» – это книга о том, как много и вкусно жрали на Руси.

И заметьте, что такое «Книга о вкусной и здоровой пище»? Там же чуть ли не каперсы упоминаются. Мы, конечно, в итоге смогли купить каперсы и поняли, что они по вкусу похожи на оливки, только без косточек, и нам не нужны. И зря, пожалуй, эта соленая ерунда была таким предметом вдохновенных грез, но когда в пятидесятые годы в рецепте упоминаются каперсы, то это производило соответствующее впечатление. То есть надо понимать, что «Домострой» в его гастрономической части, равно как и «Книга о вкусной и здоровой пище», это некая социальная утопия. «Домострой» – он весь социальная утопия. Он описывает идеальную семью, как она должна быть и жить. Да, наверное, какое-то количество людей в России могли жить на материальном уровне, описанном в «Домострое». «Домострой» несколько более реалистичен в этом плане. «Книга о вкусной и здоровой пище» – это чистейшей воды утопия, потому что там, где еда с каперсами, там хозяйка не готовила.

Еще один момент. Я вам десять раз произнесла слово «утопия» применительно к русскому тексту XVI века. Да, этот утопический идеал весьма деспотичен. Но если вы помните историю, то XVI век – это, собственно, «Утопия», которая книга Томаса Мора, а еще это Кампанелла и другие утописты. И если вы откроете их тексты, то ой. Они от антиутопий отличаются только идиллическим настроем, а так… мы примерно это проходили сегодня в «Повести о Дракуле». Ну или в «Домострое».

Это очень интересное явление – утопическая мысль на Руси. То, что XVI век был веком утопий, хотя контакты между Русью и Европой были минимальны.

Итак, мы вернулись к политике, и у нас снова Дракула. Но Дракула уже не фантазийный, а несколько более реальный.

Жил да был русский публицист Иван Пересветов. Он приехал в Москву, ища себе места, и был, разумеется, карьеристом, но в хорошем смысле слова. То есть он мечтал хорошо послужить Московскому царству и, в частности, имел много разных замечательных идей, как практических, по делам службы, так и публицистических. И он вздумал учить Ивана Васильевича, как надо царством управлять. Но поскольку он был умный человек, то он, естественно, учил не от своего лица, а, дескать, есть такой замечательный Петр, молдавский воевода, он правит своим государством молдавским очень мудро: так-то и так-то. Это хороший, работающий дипломатический прием. То есть понятно, что все идеи, изложенные в сочинении Ивана Пересветова, это идеи самого Пересветова.

Почитаем. Я буду читать в переводе, нам и перевода хватит, чтобы насладиться. «Пусть, с Божьей помощью, всякий, кто хочет, знает, что, когда пропадает у царя врожденная воинская доблесть и сходит на него великая кротость, это и есть происки врагов его: не будет царь помышлять ни о военном деле, ни об управлении царством своим, а станет веселиться с теми, кто распаляет ему сердце гаданиями и путями различных соблазнов». И вот я это читаю, и у меня возникает мой любимый вопрос из двух букв: чё?! То есть кротость царя – это происки его врагов. У меня возникает вопрос: кто по вероисповеданию был Иван Пересветов? Потому что что-то такое я помню, что кротость – это христианская добродетель. Здесь же кротость – это страшная беда. Я замечу, сразу выдав вам сюжетный спойлер, что в конце своего послания Иван Пересветов будет призывать взять Казанское царство. То есть в это время Иван Грозный еще молоденький, он, собственно, еще не Грозный.

Читаем дальше: «И о том читают мудрые философы, что такой справедливости, как в твоем царстве-государстве, не будет во всей вселенной…» Какая же там будет справедливость? «…от великой грозы твоей мудрости как от сна проснутся царские лукавые судьи, чтобы устыдиться своих лукавых дел, и сами на себя будут удивляться, что обирали без счета». Это, конечно, у студентов-журналистов шло на ура, потому что проблема коррумпированности чиновников – каждый раз как сегодняшняя. Каждый раз кажется, что вот раньше-то на Руси всё было в порядке. Между тем известен ответ Карамзина на вопрос «Как дела в России?» в двух словах? Карамзину двух слов не понадобилось: «Воруют…»

Дальше интереснее: «Ты, грозный и мудрый царь, приведешь к покаянию грешников, введешь в свое царство справедливость, а Богу воздашь сердечную радость».

Итак, от грозы и мудрости должны проснуться лукавые судьи. Собственно говоря, мы с вами всё это сегодня уже читали. Только там это была вроде как неполезная повесть, а тут уже и не повесть и вроде как полезная.

«Вот что говорит Петр, молдавский воевода, о первом турецком царе султане Магомете: “Хоть неправославный царь, а устроил то, что угодно Богу: в царстве своем ввел великую мудрость и справедливость…” – Вам уже страшно? – …по всему царству своему разослал верных себе судей, обеспечив их из казны жалованьем, на какое можно прожить в течение года. Суд же он устроил гласный, чтобы судить по всему царству без пошлины, а судебные сборы велел собирать в казну на свое имя, чтобы судьи не соблазнялись, не впадали в грех и Бога не гневили». Такой разумный, несмотря на то что мусульманин (как литературный персонаж, разумеется). Но дальше начинается уже знакомое: вельможу за верную службу наградит, а «…если провинится судья, то по закону Магомета такая предписана смерть: возведут его на высокое место и спихнут взашей вниз и так скажут: „Не сумел с доброй славой прожить и верно государю служить“. А других живьем обдирают и так говорят: „Нарастет мясо, простится вина“. И нынешние цари живут по закону Магометову с великой и грозной мудростью». То есть заметьте, что понятия «грозный» и «мудрый» совершенно сращены. Посмотрите на высказывания наших сталинистов? Пойдите в ближайший ВКонтакт или еще куда-нибудь. И вы поймете, что ничего нового нету. Это один из краеугольных камней нашей культуры – грозный и мудрый царь.

«Так говорит Петр, молдавский воевода, о греческом царстве: „При царе Константине… управляли царством греческие вельможи и крестное целованье ставили ни во что, совершали измены, несправедливыми судами своими обобрали они царство, богатели на слезах и крови христиан…“» и т. д. Тоже очень знакомая идея: царь хороший, плохие бояре. Вы не представляете, как эта идея была развита при Сталине! Про фильм «Иван Грозный» я промолчу, вы в курсе. А вот есть такая малоизвестная вещь как «Георгий Саакадзе», а снял это Михаил Чиаурели – тот самый, что снимал «Падение Берлина» и прочие панегирики Сталину. Так вот там – я глазам своим не поверила! – главный герой из-за происков злых вельмож вынужден перейти на сторону врагов Грузии, приходит с вражеской (!!) армией воевать против этих самых вельмож, терпит поражение, но в итоге так и остается положительным. Я в шоке от этого фильма… он еще и снят очень мощно, но его этика выносит мозг картечью… Давайте вернемся к Пересветову, там пока полегче. «А теперь сами же греки за гордость свою, за беззаконие… откупают у турецкого царя веру христианскую: большой оброк платят они турецкому царю, а сами… в неволе живут» у него. Итак, мы выучили, что во всем виновны вельможи. А царь в самом худшем случае слаб. Или вообще лапушка.

«С великим чувством говорит Петр, молдавский воевода, о вере христианской царства русского. И все просят Бога, государь, чтобы царство восточное и русский царь – благоверный и великий князь всея Руси Иван Васильевич – укрепили христианскую веру. Вся греческая вера гордится теперь этим русским царством». Это мы уже обсудили. Дальше нечто свежее: тех, кто «удачу отнимают у царя и царскую мудрость, ересью и чародейством… таких надо в огне сжигать и другим лютым смертям предавать, чтобы не умножились беды. Без меры их вина, что воинский дух царя укрощают и царские замыслы пресекают. А царю нельзя быть без воинского духа». Это была теория, теперь Пересветов перейдет к практике.

То есть – к Казанскому царству. Тут всё прекрасно, я читаю медленно, чтобы вы оценили. «Если хотеть с Божьей помощью добыть Казанское царство, нужно без снисхождения к себе послать к Казани войска, ободрив сердца им, воинам, царским жалованьем, дарами и доброй заботой, а других удалых воинов послать в казанские улусы с приказом улусы жечь, а людей рубить и в плен брать, тогда смилуется Бог и подаст свою святую помощь». Я с этой политической программой не спорю. Казань надо было взять. И, действительно, всё надо было делать примерно так. Но когда мы в этом контексте видим «смилуется Бог», возникает некоторый эмоциональный диссонанс. Особенно с учетом того, что кротость вдруг из разряда христианских добродетелей пропадает… Логично, в этом контексте она попадает в разряд недостатков. Поэтому кротким быть нельзя, но Бог – смилуется. У меня когнитивный диссонанс от такого.

Мы тут с вами видели, что Иван Пересветов устами своего виртуала ополчается против гадателей. Но! Он ополчается против плохих гадателей. Гадатели бывают разные, не путайте, н-да. «…многие мудрые люди, мудрые философы предрекли… по небесным знамениям про царственное твое предназначение, что будешь ты великим государем, и тебе, государь, Бог покорит врагов твоих. Вычитали они с Божьей помощью в книгах, что будешь ты владеть многими царствами». Так что по небесным явлениям предрекают Ивану Васильевичу… что? грозную мудрость. Я, ей-богу, не понимаю, вас удивляют последующие события? Действительно, несмотря на все ужасы, хоть Грозный, хоть Сталин – крупнейшие исторические личности. С грозной мудростью всё было нормально.

Засим мы с вами переходим к этой грозной мудрости непосредственно. От Грозного сохранилось очень много текстов. Грозный был очень образованным человеком и очень плодовитым автором. И учебник хвалит его за умение писать в самом разном стиле. В некоторых текстах он вполне изъясняется по-церковнославянски – и действительно дает образцы этого стиля. Там, где он писал королеве Елизавете, он говорит как мудрый и сильный политик. Он и в страхе писал, да, в «Каноне ангелу грозному». Поэтому он как публицист действительно чрезвычайно интересен.

Но, как вы понимаете, из всего его литературного наследия мы с вами проходим переписку с Курбским. По опять же причинам отчасти политическим, а отчасти из-за проблемы языка и стиля, о которой мы будем говорить в следующий раз. Я сегодня буду говорить об этой переписке, но не очень-то ее цитировать. А если цитировать, то места политические, а не стилистические. Потому что со стилистикой… тут наша родная культура себе вырыла не то что яму, она себе вырыла большое кладбище. А когда она в этот гигантский некрополь в XXI веке пошла падать, то она принялась ругаться, что она падает в гигантский некрополь, который весь XX век она успешно копала. В том числе и во всех учебниках, где речь идет о том, что достоинством стиля Грозного, как вы наверняка знаете и без меня, считается живость его речи, «кусательный стиль», введение просторечий. И эти же люди меня будут ругать за слово «черт» в лекции. Ну, я вас умоляю! Я просто филологически подкованный человек. Меня учили, что Грозный писал хорошо, Аввакум писал хорошо…

Но об этом будем говорить в следующий раз, чтобы вы увидели всё в подробностях. А нас сейчас интересует другое. Курбский бежал в Литву, к врагам. И оттуда, с безопасного расстояния, пишет свое послание. А Грозный в своем ответе… что он утверждает? Он утверждает борьбу с боярами, весьма любезную сердцу советского человека. О чем сегодня уже бысть речено. Бояре во всем виновны, а Грозный хоть и жестокий, но сильный и потому прав. Это раз. Дальше, Грозный утверждает ненависть к изменникам родины. Курбский раз бежал, а не погиб, то он изменник, и, соответственно, он за это будет советской культурой успешно осуждаться. Хотя, как изменник, он, собственно, ничего дурного и не сделал. Всё это идеально просто ложится в советскую культуру. Шестнадцатый век, Советский Союз – разница в костюме, ей-богу. Вот почему переписка с Курбским станет самым востребованным из сочинений Грозного, и за это ему простят всю его жестокость.

Вот давайте об этом немножечко и поговорим. Итак, Курбский пишет Грозному: «Зачем, царь, воевод, дарованных тебе богом для борьбы с врагами, различным казням предал, и святую кровь их победоносную в церквах Божьих пролил…» Еще раз и медленно. Пролил их кровь где? – в церквях! Кхм, сейчас-то у нас всё плохо с православием, а на Руси-матушке всё с православием было хорошо – тишь, да гладь, да божья благодать. И вот Курбский обвиняет Грозного в том, что какие-то вельможи победоносные, полководцы, были убиты непосредственно в церкви. Что любопытно, Грозный в своем ответе невозмутимо будет упоминать убийство в церкви. Правда, он будет заявлять, что это были совсем другие вельможи. Оценили? Представьте себе, что у нас сейчас кого-то в церкви убьют. Такое не влезает наше сознание. Вот как на самом деле было на прекрасной благочестивой Руси.

Что надо понимать, говоря о культурном контексте? Что свое послание Курбский предназначал отнюдь не только лично Грозному. Разумеется, это послание расходилось по европейским дворам. Это был не акт личной переписки, а то, что мы сейчас называем термином «открытое письмо», то есть актом некоей политической полемики. Грозный на это откликается. Его ответ на первое послание в двадцать раз больше послания Курбского, и он его озаглавливает «Во всё Российское царство…», то есть это будет зачитываться в церквях.

Поскольку я не могу жить без XX века, то помните ли вы судьбу фильма «Александр Невский»? Фильм снимают в условиях, когда война с Германией кажется неминуемой. Именно поэтому это сражение на Чудском озере, а не Невская битва. Дальше что происходит? Фильм получает премию, страна рада, грады веселы, Эйзенштейн счастлив, Черкасов счастлив… Всем хорошо. Дальше – Пакт о ненападении с Германией. И фильм мгновенно исчезает с экранов кинотеатров. Он сразу же из востребованного становится негласно запрещенным. Дальше у нас начинается Великая Отечественная война, когда этот фильм снова в строю. И вопрос из «Что? Где? Когда?»: на каком ордене с изображением Александра был изображен Николай? На ордене Александра Невского, на котором логично изображен Николай Черкасов. То есть сначала фильм у нас шел на ура, потому что он отвечает актуальным политическим задачам, потом он под запретом, потому что политические задачи сменились, потом снова на ура. При чем тут переписка Грозного с Курбским? При том что Грозный свое послание предназначал Курбскому в последнюю очередь, а в первую очередь, как уже было сказано, «во всё наше Российское царство», и это послание имело несколько редакций. И в первой редакции упоминались некоторые бояре, которые потом, во время введения опричнины, были репрессированы, говоря современным языком. И поэтому Грозному пришлось быть самому себе цензором и это послание редактировать. Вот вам проблемы пропагандистского искусства в XVI веке. Всё родное, всё знакомое, только вместо кинотеатров – церкви.

Что ж… Грозный и бояре – это будет относительно большой пассаж (мы с вами опять два часа просидим), но я просто не могу об этом не сказать, это факт большой и значимый. Грозный делает очень любопытную вещь. Для него Курбский с его посланием становится символом бояр, которые идут против государства. Обратите внимание: Курбский и Грозный – ровесники. Тем не менее Грозный пишет очень любопытные вещи. Я читаю сразу в переводе: «…обещал я подробно рассказать, как жестоко пострадал из-за вас в юности и страдаю доныне. Было мне было три года, брату моему год…» Еще раз напомню, Курбский – ровесник Грозного. Быть виновным в том, что пострадал Грозный, когда ему было три года, Курбский не мог по очень уважительной причине. Тем не менее, поскольку Курбский стал знаковой фигурой для оппозиции, он попадает под раздачу. Итак, давайте смотреть, что ж там было? «…мать наша, благочестивая царица Елена, осталась несчастнейшей вдовой, словно среди пламени находясь: со всех сторон на нас двинулись войной иноплеменные народы – литовцы, поляки, крымские татары, Астрахань, ногаи, казанцы, и от вас, изменников, пришлось претерпеть разные невзгоды и печали, ибо князь Семен Бельский и Иван Ляцкий, подобно тебе… сбежали в Литву, и куда только они не бегали, взбесившись, – и в Царьград, и в Крым, и к ногаям, и отовсюду шли войной на православных». И дальше идет перечень всевозможных его бедствий. «Было мне… восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили царство без правителя, об нас же, государях своих (т. е. о нем и его младшем брате), никакой заботы сердечной не проявили, сами же ринулись к богатству и славе и перессорились при этом друг с другом. И чего только они не натворили!.. Нас же с единородным братом моим, святопочившим в Боге Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чем нам воли не было, но все делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас не взглянет – ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб на господ. Кто же может перенести такую кичливость?» Смотрите, что он делает такого ужасного? Он сидит, положив ногу на стул. Вот здесь надо сделать лирическое отступление о символике верха и низа в русской культуре. Тот же самый Грозный будет вступать в абсолютно интеллигентную полемику с папским легатом Антонио Поссевино, где будет говорить, что папа Римский совершает чудовищный грех – не угадаете какой. Он носит крест на туфлях! Действительно, папские туфли с крестом. Антонио Поссевино будет русскому царю объяснять, что Господь к кресту был прибит всем своим телом и поэтому крест на туфле – это совершенно допустимо. На что Грозный будет с гневом ему говорить, что всё, что ниже пояса, – всё греховно, и тем самым крест на туфлях – это святотатство. Вот символика креста в православии. Крест ни в коем случае не может находиться ниже пояса, это осквернение креста. Этот момент очень серьезно прописывался в руководствах для иностранных послов, которые прибывали на Русь: если их крест будет свисать на живот, русские придут в страшное возмущение. И я, помнится, в 90-е годы, когда возила студентов на практику, потом уже упомянутому староверу с бурей эмоций рассказывала про студенточку, у которой здоровенный крест смачно шлепал по пряжке джинсов. И мой друг вполне разделял мой негодующий пафос, потому что надо же знать религию, к которой принадлежишь.

Возвращаясь к князю Василию Ивановичу Шуйскому, который, стало быть, сидит, положив ногу на табурет. В русской культуре всё, что ниже пояса, относится к отрицательной сфере, к сфере, маркированной негативно, и заметьте, у нас очень долго это держалось. Например, я прекрасно помню по временам своего детства, что в драке были категорически запрещены удары ногами. Потому что удар ногой – это удар оскорбительный. Дерешься – дерись кулаками. И поэтому на каратистов мы смотрели с огромным изумлением. Сюда же: изображение американцев как людей, которые при первой же возможности кладут ноги на стол, – это подчеркивало не просто распущенность, но и крайнюю неприличность. Восприятие всего связанного с ногами как недостойного – это сейчас, видимо, из нашей культуры совершенно ушло, судя по вашим удивленным глазам. Так что надо понимать, что поза Шуйского просто откровенно, вызывающе неприличная. Он оскорбляет царевичей, и неудивительно, что спустя десятилетия Грозный ему эту позу не может простить.

Дальше давайте почитаем, как всё хорошо было на матушке-Руси и как плохо всё сейчас. «Так же вот и князь Андрей Шуйский и его единомышленники явились к нам в столовую палату, неистовствуя, захватили на наших глазах нашего боярина Федора Семеновича Воронцова, обесчестили его, оборвали на нем одежду, вытащили из нашей столовой палаты и хотели его убить. Тогда мы послали к ним митрополита Макария и своих бояр… передать им, чтобы они его не убивали, и они с неохотой послушались наших слов и сослали его в Кострому, а митрополита толкали и разорвали на нем мантию с украшениями, а бояр пихали взашей». Попытайтесь представить это сейчас. Н-да, раньше уважали православных священников, теперь вот их не уважают, про них теперь гадости в Интернете пишут. Всё-таки эта переписка – потрясающий этнографический справочник, очень избавляет от иллюзий. «Это они-то – доброжелатели, вопреки нашему повелению хватали угодных нам бояр и избивали их, мучили и ссылали?.. Когда же нам исполнилось пятнадцать лет, то взялись сами управлять своим царством, и, слава Богу, управление наше началось благополучно. Но так как человеческие грехи часто раздражают Бога, то случился за наши грехи по Божьему гневу в царствующем граде Москве пожар, и наши изменники-бояре, те, которых ты называешь мучениками… как бы улучив… время для своей измены, убедили скудоумных людей, будто мать матери нашей, княгиня Анна Глинская, со своими слугами вынимала человеческие сердца и таким колдовством спалила Москву. И по наущению наших изменников, народ, собравшись… с криками захватил в приделе церкви… нашего боярина, князя Юрия Васильевича Глинского, втащили его в… церковь Пречистой Богородицы и бесчеловечно убили напротив митрополичьего места, залив церковь кровью, и, вытащив его тело через передние церковные двери, положили его на торжище как осужденного преступника. И это убийство в церкви всем известно, а не то, о котором ты… лжешь!» Как вы понимаете, выяснение, какое убийство в церкви всем известно, говорит о том, что убийства в церкви были – да, достаточно редкими, чтобы вызывать возмущение.

На этом информативная часть у нас заканчивается, а эмоциональную, стилистическую часть я вам оставлю на следующий раз. В следующий раз мы продолжаем читать Грозного, мы с вами наслаждаемся Аввакумом, одним из величайших стилистов Руси-матушки, и разбираем «неполезные повести» XVII века. Вы понимаете, что в XVI веке эту сорную траву выкосили, но в XVII веке сорная трава сказала «Накося выкоси!» еще раз. Вот это нас с вами ждет.

Лекция 7. Вторжение повседневности в литературу

Мы с вами остановились на Иване свет-Васильевиче. И остановились мы на его ругачестве с Курбским, начали читать нотариально заверенные скриншоты флейма, говоря современным интернетным языком. В этих параллелях нет ничего удивительного, потому что, когда вы читаете любую полемику – она может быть литературной, философской, она может быть изданной отдельно, она может относиться к любому веку, к любой культуре, – вы неизбежно будете видеть массу параллелей с тем, что сейчас в Интернете происходит. Я, например, в свое время начиталась такой полемики в рамках тибетской буддистской философии в памятнике XV века. Юзер такой-то сказал то-то, громим его, юзер другой сказал то-то, и его тоже разгромим. Знаете, когда ты начитался такой полемики в высоких произведениях мировой культуры, то после этого начинаешь смотреть на наши интернетовские дискуссии другими глазами. Во-первых, ты видишь, что ничего не ново под луной, за исключением объема. Во-вторых, и самое главное, ты видишь, что полемика как форма существования мысли (полемика злая, местами с переходом на личности), это очень интересное явление, потому что она существует столько, сколько существует письменность. По сути, это даже не желание разгромить или унизить оппонента, а стремление поставить перед лицом если не вечности, хотя бы долговременности свое субъективное мнение. И я еще раз повторю мою любимую шутку про нотариально заверенные скрины интернет-флэйма. И я еще раз говорю, что в этом смысле современная культура от их полемики отличается только одним – количеством. То, что раньше было доступно единицам, в крайнем случае – десяткам, сейчас доступно тысячам и миллионам людей. И дальше уже каждый полемизирует в меру своего интеллекта и прочих душевных качеств.

Итак, мы сегодня заканчиваем тексты Грозного, то есть XVI век, дальше мы вынужденно следуем логике учебника, читаем такую бескультурную фигню, как «Савва Грудцын» и «Фрол Скобеев», то есть плутовские повести XVII века, и далее разбор этой части древнерусской литературы завершаем произведением, название которого надо всё-таки произносить полностью, то есть «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное». Между прочим, идею поставить себя перед лицом времени (а лучше – вечности) оно воплощает на пятьсот процентов. Вы понимаете, что сама идея написать собственное житие – это такой скандал, что по сравнению с ним Грозный с Курбским – интеллигентные мальчики, говорящие друг другу вежливые слова под присмотром гувернеров. Потому что Аввакум в сто раз скандальнее их обоих – уже самим заголовком своего произведения.

И раз уж я упомянула название сего безобразия, то я хочу обратить ваше внимание на еще одну бяку. Бяка следующая. Будем мы сегодня говорить о расколе, будем мы сегодня говорить об идеологии старообрядчества. Вы прекрасно и без меня знаете, что Аввакум отстаивает старые традиционные ценности. Угу. И устраивает такое новшество, которого не устраивал никто, никогда и нигде. Это очень любопытный парадокс культуры. То есть, если ты хочешь отстоять старое в борьбе с новым, ты неизбежно ломаешь то, что хочешь сохранить. Ты должен бороться с новыми формами, и поэтому твое возрожденное старое оказывается таким принципиально новым, что мне страшно, можно я под стол спрячусь? Это парадокс. Точно также сейчас все наши рассуждения о духовных скрепках (спасибо Интернету за прекрасный сатирический термин) – это ведь что такое? Это попытка отстоять старые христианские ценности в условиях абсолютно атеистического мировоззрения. И возникает принципиально новое. Эти самые духовные скрепки и возникают – термин свежий, наполнение еще свежее. Посмотрите на современных коммунистов, которые все в церковь ходят, – какое отношение они имеют к марксизму-ленинизму? Кхм, косвенное. Они вынуждены отстаивать старое в условиях нового, и в них больше от XXI века, чем ото всего, что с Марксом и Лениным было связано. Это нормальное явление. И Аввакум оказывается впереди планеты всей настолько, что его порыв вообще никаких аналогов в культуре не будет иметь. Понимаете, это первый скандалист Земли Русския. Не по датам, по масштабу. Затмил Грозного!

И вот вопрос. Эти три реалии, то есть Грозный, плутовские повести и «Житие Аввакума, им самим написанное», у нас в одну лекцию влезли, честно говоря, по техническим причинам: курс сжатый. Самые знаковые вещи мы свалили в одну кастрюлю. Что у нас в этой кастрюле получилось? Что объединяет эти три явления культуры, три явления литературы? Объединяет принципиальная установка на народность.

Лирическое отступление. В школе проходили: Ломоносов, теория трех штилей. Высокий штиль – оды, трагедии, средний в драме, в частности, используется, низкий можно использовать в сатирах, в драме низким штилем могут разговаривать слуги… Что-то такое помним. А вот студент, который это проходил в институте, должен знать такую штуку, как отличие трех штилей Ломоносова от поэтики Буало. В чем оно заключается? Оно заключается в том, что в России всё всегда делается через плечо. Причем левое. Причем не всегда свое. То есть Буало расписал три стиля (высокий, низкий, средний) по литературным жанрам: такой-то жанр следует писать в таком-то стиле. Что сделал Ломоносов? Ломоносов написал, что допустимо при таких-то обстоятельствах (которые явно не относятся к теме нашей лекции) соединять в одном произведении высокий штиль со средним или средний штиль с низким, а иногда и даже все вместе. Понимаете? Допускается смешение. И это мы с вами будем сегодня читать. С плутовскими повестями всё понятно, это средний и низкий штиль. Грозный, в отличие от Курбского, пишет… да, вполне по Ломоносову! Вот Курбский – человек европейской культуры: всё должно быть четко, ясно и по полочкам. Курбский пишет что первое послание Грозному, что второе… пишет, руководствуясь европейскими учебниками риторики, правилами, расписанными не кем-нибудь, а Эразмом Роттердамским. И хотя с Интернетом у них было плохо, но распространение информации как-никак шло, и Курбский прекрасно знает, что его послания будут читать при европейских дворах… знакомая ситуация: мы тут на форуме флеймим, на нас ссылки на других ресурсах, растет количество просмотров данной темы… У них это читалось помедленнее, чем у нас, потому что напряженка с Интернетом, но всё-таки тоже было. Итак, Курбский действует по европейским правилам. Что делает Грозный? Черти что и сбоку даже нету бантика. Грозный смело смешивает эти самые штили. Ломоносова еще нет, но штили все равно есть. Грозный соединяет высокое с низким. За что, между прочим, он получает осуждение от Курбского. Известная цитата:

Широковещательное и многошумящее твое писание приях, и выразумѣх, и познахъ, иже от неукротимаго гнѣва со ядовитыми словесы отрыгано…

И его тоже проняло! Дал сбой!

…еже не токмо цареви, так великому и во вселенной славному, но и простому убогому воину сие было не достоило, а наипаче такъ ото многихъ священных словес хватано…

Видите, он старается, он так старается, что употребляет безупречную церковнославянскую форму глагола: «приях» вместо уже нормальной тогда «принял», но за всеми этими изысками стиля он не может не начать браниться в ответ на толстый троллинг Грозного, причем браниться с первой же строки.

…со многою яростию и лютостию, не строками, а ни стихами, яко есть обычай искуснымъ и ученымъ… в краткихъ словесѣх многой разумъ замыкающе, но зѣло паче мѣры преизлишно… цѣлыми книгами… цѣлыми посланьми!

Это не нуждается в переводе. Я хочу заметить, что, по крайней мере в университетской среде, выражение «широковещательное и многошумящее писание» стало просто мемом. Причем оно стало мемом гораздо раньше, чем само слово «мем» вошло в нашу культуру. Если нам надо было обругать какую-нибудь статью научную, то так ее «широковещательным и многошумящим писанием» и называли. Любопытный момент: второе послание Курбского, хотя оно вообще коротенькое, по сути, сводится к первым четырем строкам, всё остальное уже вода.

Но его разбор у меня случился к слову, а слово было вот о чем. Что и у Грозного, и во всей красе у Аввакума, простонародный язык будет активнейше входить в язык литературный (за что, в частности, Курбский ругает Грозного). И поэтому ломоносовская идея, что разные штили допустимо смешивать в одном тексте, как вы видите, глубоко национальная. Эту часовню, в смысле – поэтику Буало, у нас на Руси разрушили еще в XVI веке. Причем Буало еще никакого нет, а у нас уже развалили его поэтику. И западного образования человек – Курбский – это уже осудил. Грозный здесь предвосхищает свое время, и заметьте: XVI век – это время, казалось бы, торжества высокого штиля, торжества правильности, торжества государственности. И что делает царь-батюшка? Матерится, как последний извозчик. Аввакум же будет это делать настолько виртуозно, настолько мастерски, что я, надеюсь, смогу передать вам свое восхищение им как писателем. Он настолько ловко перескакивает от абсолютно разговорной речи к безупречному церковнославянскому языку, что, ой, мама! Ну и плутовские повести до кучи – с ними будет всё просто. Там только она и есть, эта возлюбленная учебником народность и разговорность. И вот здесь мы с вами имеем очень любопытную параллель с современностью. Потому что всяческие выраженьица типа «аффтар жжот», «пеши исчо» и тому подобные возникли в конце XX века в среде людей образованных. И возникли они как протест против окосневшей советской культуры. Если вы посмотрите, кто сейчас будет использовать выражения типа «аффтар жжот», «пеши исчо», то вы увидите, что это сплошь и рядом будут делать люди, которые в своем, казалось бы, безграмотном тексте все запятые расставят, сволочи. То есть они говорят на иностранном языке. Родной язык у них – русский литературный, и это сквозит! Они говорят с хорошим литературным акцентом. Но употребляют иностранную лексику, то есть лексику малограмотную и имитирующую малограмотную. Ну и я там же… вы слышите, каким языком я читаю лекции. У меня один вопрос: у нас в учебнике было написано, что Аввакум – это хорошо. Я могу вам привести цитату про то, что Грозный с его вульгаризмами – это тоже хорошо. Учебник убедил, что это хорошо. Чудненько. Раз учебник мне сказал, что это хорошо, то почему бы и мне не делать то же самое? Правда, ругаться на уровне Грозного у меня пока не выходит, но я работаю над своим стилем. Правда, потом коллеги, которые преподают по учебнику, падают в обморок: как можно таким языком лекции читать?! Это бескультурье!

Итак, чрезмерное закручивание гаек, как это было в XVI веке, как этим занималась советская культура, – это закручивание логично вызывает обратный процесс. Но чтобы мы завопили о культурном кризисе, чтобы я начала ругать «фигней» плутовские повести XVII века, а вы – называть бескультурьем Интернет, нам мало того, что происходит в душах и мозгах. Нам еще нужна радикальная смена физического носителя информации. Не пугайтесь, я сейчас вернусь к своей обычной стилистике. В переводе на язык Грозного: вдруг малограмотные начинают, гады, писать, потому что им выдали носитель, который, сволочь, стерпит – и именно в такой модальности! Что это был за носитель в XVI веке? Бумага! Она появилась. Ее стало много. Понимаете, пока образованные писали на пергаменте, а остальные на бересте, пока бумага была импортной, писали мало! По делу писали. На бересте вы не напишите роман Донцовой. Неудобно. Береста маленькая. А на пергаменте вы роман Донцовой не напишете по другим причинам: потому что если вас интересует роман Донцовой, у вас нет доступа к пергаменту не то что на уровне «написать на нем», но и на уровне «подержать в руках такой артефакт». Мы будем разбирать сегодня плутовские повести – «Фрола Скобеева» с «Саввой Грудцыным». Слушайте, ну чем это отличается от романов Донцовой, кроме отсутствия детективной линии? Чем, объясните мне?! Как в том анекдоте: «Ничем, дяденька». Реалии жизни изменились, а по сути это ведь одно и то же. Вот какое зло страшное от бумаги! Ровно такое же, как сейчас от Интернета. Почему у нас сейчас эта жуткая проблема малограмотности? Почему ее не было в прекрасном Советском Союзе? Вы знаете, как пишут люди моего возраста? И старше меня? Имеющие высшее образование, но не филологи? Вы знаете, что у них с грамотностью? Я знаю. Можно, я под стол спрячусь? Мне страшно. Потому что запятые там будут идти как угодно, и лексика там тоже иногда выдает перлы, которые весьма далеки от литературного языка. Просто-напросто в советское время абсолютное большинство населения не писало ничего, кроме открыток к Седьмому ноября и Вось мому марта, понимаете? Просто-напросто. И уровень их грамотности был не виден. И уровень их косноязычия – тоже. Дальше этим людям дали ноутбук со смартфоном, они стали писать много потому, что они болтают в Интернете.

Задумайтесь над этим парадоксом: как только появляется физический носитель информации, более мощный, чем предыдущий, так в культуру стремительно врывается шквал бескультурья. Но бескультурье древнее проходят в вузе, а бескультурье современное принято осуждать. Хотя статья про «олбанский язык» в Вики уже есть, ура.

Знаете, я сегодня решила перечитать эти самые повести плутовские. Перечла. По-древнерусски. Гм, как это было у классика… «как будто бы в Отечестве с друзьями, своя провинция». Та же самая малограмотность, то же самое косноязычие, которые сейчас в родном Тырнете, тот же канцелярит, которым пытаются изобразить образованность. Я вас уверяю, что в XVII веке проблема «малообразованные люди дорвались до того носителя информации, который все стерпит», стояла ровно так же! За что спасибо, в одном случае, советской казенной культуре, в другом случае спасибо Великим Минеям Четьям и всем подобным предприятиям XVI века, которые напрочь убили всё «неправильное».

Я еще не иссякла ругаться, не думайте обо мне так хорошо. Мы имеем еще одну чрезвычайно любопытную проблему. Наша дорогая советская культура была, как вы знаете, рабочее-крестьянской. И, соответственно, всё, что соответствует простому народу, это ура и круто. И поэтому, ежели царь выражается как простолюдин, это учебник сразу поднимает на ура. А надо бы на вилы поднимать! (Но на вилы поднимал Курбский. Из Польши. Длинные рукоятки у вил… И то не хватило.) Давайте посмотрим, чем нас осчастливил учебник. Как я говорила, учебник у меня 1956 года – эталон советской идеологии. «Грозный не стесняется бранных выражений…» Это его учебник хвалит, поймите меня правильно. И далее: «…“собака”, “собачий”, “пес” и пр. Он употребляет разговорные выражения “аз на то плюнул”, “а он мужик очюнной врет, а сам не ведает что”. Он пользуется поговорками, пересыпает речь восклицаниями: “ох!”, “увы!”, “горе ей!”» Умилительная картина: царь ругается как простой человек. И в этом умилении воспитано поколение наших родителей, что говорить о нас?! Мы выучили, что просторечие – это достоинство, и сказали учебнику: «Аффтар, выпей йаду!»

А теперь стоп – двадцать первого века хватит, мы возвращаемся в шестнадцатый.

По поводу «пса» и «собаки». Почему это бранное выражение? Я прошлый раз специально эти жуткие ругательства убирала из текста, цитируя вам Грозного. Чтобы не отвлекаться. Итак, вы должны понять, что любая матерщина меркнет по сравнению с этим гнуснейшим оскорблением (и, кстати, в известной фразе про «…твою мать» табуировано самое страшное слово – слово «пес», которое там подлежащее; да, оно такое ужасное, что его не смели произносить в матерной ругани). Вы уже дрожите? Отлично, переходим к строгой науке.

Я объясняю это в связи с двумя персонажами мировой культуры, один – Грозный, а второй – Гомер, который тоже словом «пес» в разных выражениях очень жестко ругается. Надо понимать следующее. Собака на протяжении практически всей истории человечества была животным, которое в дом не впускали. Все разновидности домашних собачек – это явление века примерно с восемнадцатого, и в Европе, а не на матушке-Руси. Собака – падальщик. Я всегда по этому поводу цитирую новгородскую летопись о голоде в Новгороде, и в переводе интересующий нас пассаж звучит так: «И было горе. На торгу множество трупов, по улицам множество трупов. Не могли псы съесть все трупы». Я выдержу паузу, чтобы вы представили себе эту картину.

По улицам городов всегда бегали бродячие собаки. Сталкивались с ними? Даже в начале двухтысячных в Москве были очень страшные стаи бродячих собак. На меня однажды они хотели напасть, но я вела себя достаточно корректно, и всё обошлось. Читаем рассказы путешественников двадцатого века: в городе, на окраине, бродячий пес, гоняющий какой-нибудь череп с остатками волос, это нормально. На кладбище не очень глубоко в землю зарывали. А если даже глубоко зарывают, то нищий сдохнет на улице, вот тебе и пожива для бродячих собак.

Дворовые псы – дело другое, конечно, но они не были милым другом хозяина, они сидели на цепи, и отношение к ним было соответствующим. В деревне до конца двадцатого века собака – нечистое животное.

Поэтому, когда мы читаем хоть Гомера, хоть Грозного, каждый раз, когда вы видите слово «пес», переводите с языка одной культуры на язык другой культуры. Подставляйте слово «бомж». Ну такой нормальный, основательно воняющий бомж: вошел в вагон метро, вы сидите на другом конце – а запах и до вас. Вот пусть он вам представляется: вонючий, омерзительный и всё такое. И каждый раз, когда вы будете подставлять слово «бомж» на место слова «пес», вы будете понимать, что царь-батюшка выразился очень крепко. Пишется «пес смердящий» – читаем «бомж вонючий». И вам сразу будет всё ясно. Вы будете не очень соглашаться с учебником, который хвалит Ивана Грозного за активное использование бранных выражений. Давайте почитаем то, что я вам давеча убирала из цитат. «Что же ты, собака… пишешь и жалуешься? Чему подобен твой совет, смердящий хуже кала? Или, по-твоему, праведно поступили твои злобесные единомышленники, сбросившие монашескую одежду и воюющие против христиан?» Заметьте, Грозный всячески делает вид, что простонародный язык у него родной, но выдает, выдает его литературный акцент. Как вам нравится слово «злобесный»? В оригинале: «Или мниши праведно быти, еже от единомыслен никовъ твоихъ злобесныхъ учинено». У него сразу же вылезает великолепный церковнославянский язык, несмотря на то что в соседней фразе он использует разговорные формы. Понравилось ему слово «злобесный», несколько раз употребляет. «Мне было три года, брату же моему год, а мать наша, благочестивая царица Елена, осталась несчастнейшей вдовой, словно среди пламени находясь: со всех сторон на нас двинулись вой ной иноплеменные народы – литовцы, поляки, крымские татары, Астрахань, ногаи, казанцы, и от вас, изменников, пришлось претерпеть разные невзгоды и печали, ибо князь Семен Бельский и Иван Ляцкий, подобно тебе, бешеной собаке, сбежали в Литву, и куда только они не бегали, взбесившись, – и в Царьград, и в Крым, и к ногаям, и отовсюду шли войной на православных». Это мы с вами уже разбирали, но теперь – без купюр.

Ну, пожалуй, хватит с Грозным разбираться. Теперь мы с вами по контрасту пойдем заниматься плутовскими повестями. Читать их, конечно, это отдых для студента, потому что в кои-то веки появляется увлекательный сюжет, и если «Повесть о Савве Грудцыне» еще тяжелая (весь ее сюжет я без шпаргалки не осилю), то «Фрол Скобеев» – это, знаете, такой хорошенький рассказик, так бодренько читается. Между тем возникает печальный вопрос. Что, все предыдущие века развития древнерусской литературы – они что, ради этой фигни были, да? Вот ради этих увлекательных рассказиков? Печально, очень печально. Это проблема неизбежного культурного регресса вследствие чрезмерно закрученных гаек. И я снова о феномене романов Дарьи Донцовой. Потому что, по сути, это то же самое. Потому что это для человека, который вертится в мясорубке, хуже, чем белка в колесе, – для него вот пишет Дарья Донцова. Это человек, едущий на работу пару часов каждый день; он, подходя к метро, покупает в киоске новый роман Дарьи Донцовой, доехав за два часа, он его прочитывает и, прочтя, отправляет в урну. И логично, что он на следующее утро будет спрашивать: «А где ее новый роман?» Эти произведения затыкают определенную психологическую дыру. Почему возникло такое явление, как иронический детектив? Потому что многие люди ездят на работу по два часа в один конец. Каждый день. И они это будут читать. Они ничего другого читать в это время не способны.

Вернулись в XVII век. Есть такой прекрасный исследователь древнерусской литературы – Анатолий Демин. Бессменный руководитель семинара по древнерусской культуре в Институте мировой литературы. И он в одной из своих книг отмечал очень любопытное качество героя XVII века. Это живость. Герой суетится, скачет, он в постоянном движении, движении, движении, он носится, как теннисный мячик. Сравните с современным стрессом! Дальше интереснее. В XVII веке мы имеем дело с роскошнейшим духовным кризисом. Я не про раскол, про раскол будет дальше. Я про выражения типа «Бог-то Бог, да и сам не будь плох», «На Бога надейся, а сам не плошай» и тому подобные. Понимаете? То есть мы имеем дело с решительным переносом внимания с вечного на посюстороннее, на здешнее. В XVII веке русский человек начинает носиться как ошпаренный. Возникают принципиально новые формы жизнедеятельности, темп жизни резко увеличивается. Еще чуть-чуть – и русский человек будет жить в том темпе, чтобы прочитывать роман за два часа в метро. И то, что возникают откровенно развлекательные плутовские тексты, совершенно закономерно и абсолютно понятно. Они будут востребованы, их будут переписывать на бумаге, скорописью. «Савва Грудцын» – это еще повесть, которая как-то пытается вписываться в контекст древнерусской культуры: грамотка Саввы – его сделка с дьяволом, последующие рассуждения о греховности этого (которое все студенты пропускают на скоростях), в конце герой заболевает, ему надо избавиться от этой самой грамотки, которую он дьяволу написал, и так далее. То есть там какой-то морально-нравственный духовный аспект есть. Но надо понимать, что когда мы с вами говорим о любых произведения древней литературы, то имеем дело не с текстом, а со списками текстов. И в абсолютном большинстве списков всех этих велеречивых духовных рассуждений просто не будет, их банально ленились переписывать – это студенты их пробегают по диагонали, потому что имеют дело с академическим изданием, а уж в Интернете пробегать по диагонали еще проще, еще веселее. Поэтому эти благочестивые занудства как тогда никто не читал, так и сейчас. Причем «Савву Грудцына» будут переписывать в XVIII веке. Абсолютное большинство списков относится к XVIII веку – да, рукописная традиция еще долго будет существовать. И там текст покоцан примерно наполовину. Всё сведено к очередному детективчику Донцовой. С «Флором Скобеевым» проще, там выкидывать нечего. Там авантюрная любовная история – больше авантюрная, чем любовная. Герой – плут, он влюбился в дочь стольника, подкупил ее няньку, хитростью проник в дом в женском платье, хитростью овладел девушкой, но, несмотря на всё это, она в него умудрилась влюбиться, дальше ее увозят в Москву, он едет за ней, изыскивает способы снова с ней встретиться, приезжает в качестве кучера на карете, так ее похищает, с ней венчается, стольник начинает ее везде разыскивать, и в конце концов Фрол встречается с ее отцом, сообщает, что вот, твоя дочь у меня, я твой зять; бедный отец, с одной стороны, в ужасе, что она замужем за таким отвратительным человеком, с другой стороны – счастлив, что нашлась, и дальше замечательный момент, когда он велит слуге никого не впускать, потому что, дескать, я со своим зятем вором Фролом Скобеевым обедаю. «Зятем вором» – прелестно же! Вот и весь сюжет, симпатии даже современного читателя – на стороне этого пройдохи. Легонькая плутовская вещь.

С «Саввой Грудцыным» всё потяжелее и посерьезнее. С одной стороны, нас ждет описание прегрешений героя, постигшей его кары, чудесного исцеления, с другой – вполне обычная волшебная сказка, где и дары волшебного помощника, и троекратное одержание победы над богатырями, и, как резонно сообщает учебник, «автор повести попеременно следует то одной, то другой сюжетной схеме, что было практически невозможно в литературе предшествующих периодов». Ну да, эффект литературы на распутье. Давайте посмотрим основные моменты, я не буду пересказывать весь сюжет. Сначала любовная история: Савву соблазняет жена купца, к которому он был отправлен, потом, будучи ею очарован – не в переносном смысле, а в прямом, то есть околдован, – он произносит слова, что продал бы душу дьяволу, чтобы ею овладеть. Дьявол к нему является, Савва подписывает грамотку, этой женщиной, разумеется, овладевает, дальше он вынужден бежать, и у него начинаются приключения. Он становится солдатом, затем офицером, он троекратно побеждает богатыря и прочее-прочее, а потом, естественно, его ждут кара и покаяние – и освобождение от власти дьявола. «Стали солдатами…» – это он и дьявол, которым вместе с ним ходит как его друг. «…стали вместе ходить на занятия. Бес Савве подарил такие способности к учению, что тот превзошел и опытных воинов, и начальников. А бес под видом слуги ходил за Саввой и носил его оружие…» Полковник «…увидел молодого юношу – отличника в учебе, отменно выполняющего все упражнения без единого порока в артикуле… Полковник удивился… назвал его сыном, вручил украшенную бисером шляпу со своей головы и дал под начало три роты новобранцев». (Бисер – это, скорее всего, жемчуг.) И далее в том же духе. В петровское время такое переписывать и читать было на ура. А вы мне, надеюсь, простите, что я не буду больше задерживаться на этом предке «Гардемаринов».

Прежде чем переходить непосредственно к Аввакуму и разбирать его текст, я хочу пояснить, что такое был раскол и в чем был его трагический абсурд. Итак, жили-были разные деятели русской церкви, и они столкнулись с проблемой оскудения веры в народе. «На Бога надейся, а сам не плошай» – как я уже говорила, это поговорка XVII века. Отчетливый религиозный кризис на Руси – вот, сказочки про сделку с дьяволом сочиняют! В этой ситуации самые разные деятели русской церкви сказали примерно одно и то же: в древности всё было в порядке, а сейчас всё плохо. Как будем спасать ситуацию? Элементарно: надо, чтоб всё стало как в древности. Логично? Пока да. Проблема началась дальше. Где у нас в древности было самое правильное христианство? Разумеется, в Византии. Следовательно, всё должно быть как в Византии. То есть если мы сейчас всех вернем к нормальному византийскому состоянию, всё наше православное христианство станет как в Царьграде, и немедленно всё будет прекрасно, духовные скрепы скрепятся, все нехорошие пословицы и поговорки исчезнут, и русский народ снова к Богу обратится. Эта идея возникла у самых разных деятелей церкви. На каком слове хоть смеяться, хоть плакать? Придется, конечно, плакать, потому что история была страшная. На словах «всё как в Византии». Потому что, как вы прекрасно понимаете, к семнадцатому веку 1453 год был давно позади. Константинополь захвачен турками. Это не отменило христианство уже в Стамбуле, помните? Но это отменило целый ряд моментов, связанных с церковными реалиями Стамбула. Должен ли священник быть стрижен коротко или должен он носить длинные волосы? По византийскому образцу? Правильный ответ: а вам, простите, какую Византию? Ежели вам Византию десятого века, константинопольскую, то надо ему стричься. А ежели вам Византию турецкую, стамбульскую, то всех церковных служителей перевели в разряд светских лиц, а светские лица Византии носили длинные волосы. То есть длинные волосы стали атрибутом священника после падения Константинополя. Никон сказал: посмотрите на священников в Стамбуле – у них длинные волосы, значит, и у нас должны быть длинные волосы. Аввакум и другие деятели старообрядчества сказали: этого не было в десятом веке, мы делаем всё по византийскому образцу десятого века, надо коротко стричься. Оценили? То же самое касается шапочки-камилавки, которая просто восходит к турецкой феске. То же касается рясы с широкими руками, которая просто восходит к турецкой одежде. То есть Византия за пару веков отуре чилась, и то, что касается внешнего вида священников в никоновских реформах, просто соответствовало отуре ченной Византии. Что Никону и пытались сказать Аввакум и иже с ним. Что надо ориентироваться на Византию, но Византию десятого века. А древние традиции Византии на Руси сохранились значительно лучше, чем у греков. В чем проблема? Это же касалось и перевода текстов. Никон сказал: надо всё заново перевести с греческих текстов. Но вот добраться до древних греческих текстов оказалось сложновато, и переводили в итоге с итальянских изданий. Язык греческий, но типографские итальянские издания. А традиции, которые потом станут старообрядческими, восходят к греческим образцам десятого века. Вот что такое суть раскола: на какую Византию ориентироваться? Всё это было бы спором тупо- и остроконечников, если бы не привело к большой крови.

Давайте почитаем Аввакума всё оставшееся время. И его-то читать надо не в переводе, потому что грешно Аввакума переводить, потому что, я уже сказала, Аввакум смешивает церковнославянский с живым древнерусским, смешивает не моргнув глазом, и это здорово. Я сейчас приведу знаменитую цитату, а вы обратите внимание, что в этой цитате форма с содержанием расходятся больше, чем мировоззрение Аввакума с мировоззрением Никона, черт меня подери! Аввакум утверждает одно, а говорит совсем другое. «…аще что реченно просто, и вы, Господа ради, чтущии и слышащии, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет». Оцените. Безупречное причастие: «чтущие и слышащие», «хощет». Не «хочет» по-русски, а «хощет» – чистейший церковнославянизм. Это он-то не обвык виршами философскими речи красить?! Как сказано у Шекспира, «леди протестует слишком бурно»! Он в этой цитате ведет себя прямо противоположно тому, что утверждает. Он абсолютно свободно использует русский язык и церковнославянский, причем в дополнительной дистрибуции (простите, из меня иногда вырываются плохие слова, которых я набралась в юности). Сейчас сами увидите, что это такое. «Вы, Господа ради чтущие и слыщащие…» – когда он говорит о Боге, он логично переходит на высокий штиль. И дальше – «словес», а не «слов»! Как речь идет о Боге, так сразу же Аввакум дает церковнославянизмы. То есть для него два языка – русский и церковнославянский – четко соотносятся с мирским и вечным, божественным. Ни одного случайного церковнославянизма у него не будет! Но поскольку он священник, то границы профанного и сакрального у него иногда очень интересно смещаются.

То есть он как раз прекрасно умеет речи красить виршами философскими, так что мне аж понадобился бесовский термин «дополнительная дистрибуция». Но Аввакум – человек очень начитанный, он знает тенденцию автора прибедняться. Дескать, умею мало, пишу плохо… Стандартное извинение в начале текста той эпохи, скорее западноевропейского, чем русского. Между тем его словарный запас превышает среднестатистический словник русской повести я не знаю во сколько раз. Это самый богатый литературный язык после разве что «Слова о полку Игореве». М-да, простите его простую речь… Бумага, конечно, стерпит, но кто-то немножко врет.

Читаем дальше. Со скромностью у Аввакума было понятно как. То есть никак совсем. Он рассказывает о солнечном затмении. «…солнцу затмение было; в Петров пост, в пяток, в час шестый, тьма бысть; солнце померче». Смотрим язык. «Знамение было». Русский разговорный язык. По-церковнославянски будет «знамение бысть». Он использует «было», «в пяток» – никакой «пятницы»! – опять же разговорное слово. «В час шестый, тьма бысть, солнце померче». Аввакум прекрасно может написать «померкло». Но он переходит сразу на церковнославянский. «…и протопопа Аввакума, беднова (через «в» – не «бедного», как мы с вами пишем, у нас это наследие исторической орфографии; а он здесь о себе с использованием максимально разговорной формы) горемыку, в то время с прочими остригли в соборной церкви власти и на Угреше в темницу, проклинав, бросили». Опять он использует русское слово «бросили». То есть, когда он говорит о знамении, о том, что относится к воле Божией, у него сразу же пошел церковнославянский. Как только он переходит на себя, «беднова горемыку», то сразу же – на не просто русский язык, а на русский язык, полностью лишенный орфографических правил, то есть на запись фонетическую. Это что касается его стиля. Теперь смотрите, что у него с содержанием. Про что мы только что прочли? Его бросили в темницу. Это печальное событие, безусловно. Но это совпало с солнечным затмением. Тьма бысть, солнце померче. Так? То есть он возводит себя на такой пьедестал, что о печальном событии в биографии (действительно печальном: темницы там были страшенные) сообщает немного-немало – затмение. Да-да, а я еще очень скромный. Нет, вот уж в этом протопоп Аввакум точно был не замечен!

Дальше идет история, как он к некой женщине воспылал страстью и что он при этом с собой делал. «Аз же, треокаянный врач…» – он прекрасно умеет говорить о себе словом «я», обычным русским словом, существующим еще с XII века, но здесь он использует церковнославянизм, сейчас поймете почему. «…внутрь жгом огнем блудным, и горько мне бысть в той час: зажег три свещи и прилепил к налою…» – опять же «свещи» вместо русского «свечи» «…и возложил руку правую на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжение». Сцена искушения, вполне житийная. В нем возникло желание по отношению к этой женщине, он зажег три свечи и положил руку на пламя. Ч-черт! Характер. Характер там, конечно, невероятный. Вообще Аввакум человек был бешеный, человек был страшный, страшный даже не в смысле деяний, а в том, что человек с такой бескомпромиссностью, с таким неукротимым темпераментом будет сеять разрушения вокруг себя независимо ни от чего. Он просто не может не рушить всё вокруг – он слишком страстный и в любви, и в ненависти, и во всех возможных чувствах. И если смотреть издалека, он ничего кроме восторга не вызывает. А вот кому не повезло быть вблизи, тем бы, конечно, хотелось оказаться подальше.

Следующий эпизод. К великой печали всех, кто любит русскую народную культуру, это история про скоморохов. «Придоша в село мое плясовые медведи с бубнами и с домрами, и я… изгнал их, и… бубны изломал на поле един у многих, и медведей двух великих отнял, одново… – «одного» через «в» пишется – …ушиб…, а другова отпустил в поле» (опять же – «другоВа»). Итак, в село приходят скоморохи. Скоморохи считаются крайне отрицательными личностями, церковь всячески осуждала их за все их пенья, танцы, и, хотя это было местами действительно похабным, церковь-то всё это объявляла просто бесовским. Поэтому ненависть Аввакума к ним вполне понятна (а я, как фольклорист, плачу кровавыми слезами). Оцените историю про двух медведей. Вы себе представляете силищу и когти этого зверя?! А Аввакум – одного ушиб. Человек, который умудрился зашибить медведя, это страшный человек. Нормальных сил на это не хватит, это нужен бешеный всплеск адреналина.

«…меня Василей Петровичь Шереметев, пловучи Волгою в Казань на воеводство… велел благословить сына своего Матфея бритобрадца. Аз же не благословил, но от Писания ево и порицал, видя блудолюбный образ. Боярин же, гораздо осердясь, велел меня бросить в Волгу и, много томя, протолкали». Приплыли. Они плывут, а мы приплыли к самой шокирующей теме. Итак, кто такой бритобрадец, почему Аввакум его порицает и готов скорее погибнуть, но не благословить его?

Бритобрадец – это человек, который бреет бороду. Почему сын воеводы бреет бороду, а? Почему Аввакум его порицает от Писания? Да, да. Сбритая борода – это прямой знак пассивного гомосексуалиста, и поэтому, естественно, Аввакум готов погибнуть, но не благословить содомита. После этого мне будут рассказывать, что в Древней Руси гомосексуализма не было… для этого есть нормальное русское слово «мужеложство», между прочим. Еще я замечу, что есть и слово «скотоложство», и оба они принадлежат к нейтральному пласту лексики. Не к бранному, не к непристойному, нет.

Лирическое отступление о сексуальной нравственности на Руси-матушке. У священников были специальные книги для исповеди (они назывались «исповедники»), по которым вопрошали: не грешил ли так-то? И подробности по списку… И, я вам скажу, там такое, что некоторых молодых женщин невольно просвещали – как много, оказывается, в интимной жизни интересного бывает. Вас просветить? Слово «птицеблудие» слышали? Ой, да. Меня оно вогнало в краску в нежном возрасте лет сорока пяти… Так что, если вам будут вешать лапшу на уши, что Русь была строго гетеросексуальной, вы спросите, зачем в исповедниках вопрос о птицеблудии, да. Про такую обыденность, как мужеложество и скотоложество, и говорить нечего.

О более пристойном. Мы в школе проходили, что при Петре бояре были глупые и ретроградные, а Петр был прогрессивный и велел боярам бороды брить. А глупые бояре были готовы платить большие деньги, лишь бы не бриться. А Меньшиков был еще и хитрый, и он велел боярам платить эти деньги каждый год. И глупые ретроградные бояре… да-да. Вам теперь понятно то, чего не проходят в четвертом классе школы? Почему бояре были готовы откупаться, и даже каждый год, лишь бы не бриться?! Они не были глупыми, они просто не желали выглядеть как содомиты. Их можно понять! Как можно понять и Аввакума, который скорее погибнет, чем благословит этого бритобрадца.

Возвращаемся к тексту. И к очередным мифам про Русь. Итак, сейчас священников не уважают, а вот на Руси-матушке было всё чинно и благополучно. Аввакум пишет, как он некоего начальника уличал за то, что тот отнял у вдовы дочь, сделал девушку своей наложницей, Аввакум его за это порицал. Можно представить себе, зная темперамент Аввакума, как он его порицал и что с ним за это этот самый начальник сделал. Сначала «у церкви, пришед сонмом, до смерти меня задавили. И аз лежа мертв полчаса», то есть собрались толпой и избили до беспамятства, а затем «пришед во церковь, бил и волочил меня за ноги по земле в ризах», то есть это нападение на священника в церкви. К слову, Аввакум рассказывает про иного начальника, с которым отношения были не лучше – «ин начальник, во ино время, на мя рассвирепел, – прибежал ко мне в дом, бив меня, и у руки отгрыз персты, яко пес, зубами», после чего этот начальник несколько раз пытался выстрелить в него из пищали, но та давала осечку, а затем «двор у меня отнял, а меня выбил, всего ограбя, и на дорогу хлеба не дал». Я считаю, это прекрасный образец того, как на Руси уважительно относились к священнослужителям, а сейчас их, конечно, са-авершенно не уважают, хлюп.

Аввакум со своим характером умудрялся, вы меня простите за термин, наезжать на всех и всё. Под словом «всё» я, когда говорю о человеке древнерусском, в первую голову подразумеваю, как мы с вами уже мучительно выясняли, Господа Бога, потому что понятие «всё» начинается с него. «…за что ты, Сыне Божий, попустил меня ему таково больно убить тому? Я ведь за вдовы твои стал! Кто даст судию между мною и тобою? Когда воровал, и ты меня так не оскорблял, а ныне не вем, что согрешил!» Вот так он Христу выговаривает, в рамках своего жития, самим же и написанного. После этого все страдания Аввакума для нас принимают абсолютно логичный характер, вы понимаете, почему его постоянно бросали в темницу, у вас возникает вопрос совершенно другой: если человека многократно бросали в темницу, его должны из темницы каждый раз освобождать, вот это – как? Это удивляет. А то, что он снова туда попадает, это совершенно закономерно.

И вот вам цитата: «от образа глас бысть во время молитвы: “время приспе страдания, подобает вам неослабно страдати!”» «Пришло время страданий, и подобает вам неослабно страдать». Об этом мы с вами говорили уже многократно и будем говорить в следующей половине курса: страдание как ключевая ценность христианской культуры и затем одна из ценностей русской культуры в целом. Мы будем разбирать страдание как ценность (например, у Фадеева в «Молодой гвардии»), будем разбирать страдание как самоценность (у, не к ночи будь помянут, Достоевского и, тем паче не будь помянут, в «Заповеднике» Довлатова), будем разбирать «Реквием» Ахматовой… но сейчас я хочу вас подвести к очень простой мысли. Я хочу ответить (себе в первую очередь) на вопрос, как Аввакум, человек крайне традиционных взглядов, отстаивающий вековые устои, умудрился сделать эту суперноваторскую вещь? Как он, будучи таким ревнителем всего каноничного, сумел настолько разорвать с традицией? И ответ здесь для меня однозначен. Страдания – это настолько мирообразующая тема для русской литературы, что если уж я страдаю и про это пишу, то я традиционен, как таблица умножения. Формальные изыски у нас никогда не ценились, как вы помните, у нас критично только содержание, содержание же канонично на уровне попадания не просто в яблочко, а в самый его центр. А то, что житие не может быть автобиографией и наоборот, это такие же мелочи и фигуськи, как все изыски поэтов Серебряного века: ну кому они нужны, когда довлеет содержание?! И, кстати, в качестве автобиографии вполне можно разбирать «Реквием» Ахматовой. От Ахматовой до Аввакума гораздо ближе, чем от любой автобиографии в русской литературе до них обоих. Потому что все остальные автобиографии, любые там «Детства» и «Отрочества», какие только ни существуют, – что это такое? Лекарство от бессонницы, принимать по полглавы? А эти двое в веках стоят почти что рядом. Потому что у них страдание – основная тема. И это позволяет Аввакуму оказаться абсолютно в струе, просто в фарватере всей русской литературы. Он уникален, но это незаметно. И точно так же незаметны будут причины, по которым мы готовы читать «Реквием» Ахматовой. Сильно забегая вперед (спойлер на третью часть курса): сколько всего написано про репрессии, вы знаете? Не очень? А почему вы не очень знаете? Потому что вы не хотите читать про репрессии, это не та тема, про которую вы хотите читать. «Реквием» читали все. Почему? Потому что он гениально написан. И поэтому я при всей своей нелюбви к Ахматовой «Реквиемом» глубоко восхищаюсь. И Аввакума я из года в год с большим удовольствием разбираю пословно, хотя мне до проблем раскола гораздо меньше дела, чем Гамлету до небезызвестной Гекубы. Потому что это великолепно написанное произведение.

С Аввакумом, как и положено герою жития, случаются всевозможные чудеса. Мы разберем одно, но их больше. Над остальными будете размышлять самостоятельно, а вот это я вам объясню. «…после вечерни ста предо мною, не вем-ангел, не вем-человек, и по се время не знаю, токмо в потемках молитву сотворил и, взяв меня за плечо, с чепью к лавке привел и посадил и ложку в руки дал и хлеба немножко и штец похлебать, – зело прикусны, хороши! – и рекл мне: “полно, довлеет ти ко укреплению!” Да и не стало ево. Двери не отворялись, а ево не стало!» Аввакум сидит в тюрьме. В очередной раз. Не первый и не последний. И вот, после вечерни, перед ним возникает некое видение. То ли ангел, то ли человек взял за плечо, с цепью к лавке привел, посадил, дал в руки ложку и хлеба немножко и щей похлебать. Слово «щи» он здесь заменяет абсолютно просторечной формой «шти». И эти «шти» оказались «зело прикусны, хороши», то есть очень вкусные. Этот неведомый человек сказал (чистый церковнославянский: «рекл» – это идеальная литературная форма): «Это тебя укрепит» – и не стало его. «Ево» он пишет через «в», совсем просторечную форму выдает. Оцените эту совершенно замечательную игру с церковнославянским и разговорным русским! «Ево» через «в» у нас не пишут даже малограмотные тролли в комментах к политическим постам! А Аввакум это «ево» повторяет дважды, то есть это никак не может быть опиской. То есть он выражает эту двойную сущность своего спасителя через максимально маркированную орфографию: ангельское через безупречнейший церковнославянский, человеческие через самое сниженное просторечие.

Но вам-то, конечно, интересно не это… вы хотите знать, что это было за явление. То есть двери не откры вались, а некий то ли ангел, то ли человек принес ему хлеб и щи. Учитывая, что щи оказались вкусными, как это объяснять? Честно говоря, я не удивлена. Я это объясняю чрезвычайно мощной галлюцинацией, не только визуальной, но и вкусовой. Такая галлюцинация воз можна, во-первых, когда у человека очень мощно развиты эмоции, очень мощно развита вся система миро восприятия. Аввакум, бешеный холерик, на такое вполне способен. Во-вторых, для этого человек должен быть натренирован – не галлюцинировать натренирован, а концентрировать мысль.

Мне сейчас очень сложно не улететь в лекцию по буддийской практике, потому что по-нашему, по-буддийски, это называется «однонаправленная концентрация сознания». Причем явление это отнюдь не только буддийское, в этом смысл любой повторяемой молитвы любой религии. Без концентрации сознания твердить каждый день молитвы – полный идиотизм. С концентрацией сознания это духовное преображение. Аввакум это, мягко говоря, умел, поэтому его сознание было тренировано, как мышцы у олимпийца. И в критической ситуации дало то, что дало: полноценное восприятие на уровне всех чувств.

И здесь я не могу не вспомнить аналогичную историю с одним из тибетских святых. А Тибет – это суточный перепад температуры 40 градусов. Ночью минус 20, днем плюс 20. Это весна там такая, зимы похуже. Плюс высота над уровнем моря и соответствующее давление… В такой ситуации совершенно нормально, когда мощно промедитированный человек начинает волей управлять физиологическими процессами в организме. Мы это считаем невозможным, потому что мы находимся в других климатических условиях. И вот нежно мной любимый пример. Был в Тибете знаменитый йогин и поэт Миларепа, автор огромного количества стихов духовного содержания. Однажды он медитировал в пещере, и сошла лавина. У него с собой было полмешка ячменной муки. И ученики были в глубоком горе, потому что лавина – конец. Когда весной они пошли в ту пещеру, чтобы похоронить косточки учителя, он там сидел вполне себе живой и здоровый, и от этого неполного мешка ячменной муки у него что-то еще немножко оставалось.