Священная земля

— За такие книги в Афинах дают не больше пяти драхм, — сказал Соклей. — Ты знаешь это не хуже меня, о великолепный. Так почему на Родосе должно быть иначе?

— И афинские писцы такие же тощие и голодные, как Главк, — возразил Никандр. — Я хочу для себя лучшей жизни. Я достоин иметь больше покупателей.

— Чего я только не хочу, — парировал Соклей. — Но это не значит, что я получу желаемое, и даже, что мне это нужно.

Никандр снова фыркнул.

— Доброго дня, — холодно сказал он. Теперь, когда торг закончился, он даже не мог оставаться вежливым. И откуда взяться покупателям, которых ты якобы заслуживаешь, если изо всех сил стараться отпугнуть людей?

Поликл, сын Аполлония, тоже переписывал книги на продажу, но его лавка оказалась закрыта. Сосед-плотник оторвал взгляд от стула, к которому приделывал ножку.

— Ты найдешь его в таверне вниз по улице, — сказал он.

— О, — замялся Соклей. — А он сможет говорить о делах?

— Тут не угадаешь, — ответил плотник и взял маленький напильник.

В таверне воняло прокисшим вином и жиром, в котором владелец жарил закуски, купленные посетителями где-нибудь в другом месте. Перед Поликлом стояла глубокая как море кружка. Взгляд писца — бледного человека с сухой левой рукой, по всей видимости не годившегося для более тяжелой работы, был таким мутным, что Соклей понял: он уже не раз осушил её.

— Радуйся, — сказал Соклей.

— Радуйся и ты, — Поликл еле ворочал языком, Соклей с трудом понимал его. Писец поморгал: — Я тебя где-то раньше видел, да? — он отхлебнул из своей огромной кружки.

— Да, — ответил Соклей, ни на что особо не надеясь, и назвал свое имя.

Поликл наклонил голову и едва не навалился на стол. Вновь обретя равновесие он сказал:

— А, да, я тебя знаю. Ты тот торговец, один из тех торговцев. Чё надо?

— Книги, — ответил Соклей. — Самые интересные книги из "Илиады" и "Одиссеи". Если они у тебя есть, я куплю.

— Книги? — Поликл будто впервые слышал это слово. Потом опять медленно склонил голову. На этот раз ему удалось усидеть прямо.

— А, да, — снова сказал он, — я их помню.

— Отлично. Мои поздравления, — удивительно, как он в таком состоянии хоть что-то помнил. — Так они у тебя есть?

— Есть что?

— Лучше поговори, когда он протрезвеет, приятель, — сказал хозяин таверны.

— А такое бывает? — поинтересовался Соклей. Хозяин лишь пожал плечами в ответ. Соклей снова взялся за Поликла:

— Пойдем. Давай сходим к тебе домой, если у тебя есть книги, которые мне нужны, я дам за них деньги.

— Деньги? — снова удивился Поликл.

— Деньги, — повторил Соклей и пояснил, будто говорил с идиотом: — Ты сможешь купить на них ещё вина, — и тут же устыдился того, что подстрекает писца к саморазрушению.

Как бы там ни было, это сработало. Поликл осушил кружку и мотнулся к нему:

— П'шли…П'шли д'мой. Я не… не знаю… что у меня есть. П'смотрим.

Он попытался пройти сквозь стену. Соклей перехватил его и повернул в нужном направлении, не дав расквасить нос о кирпичи.

— Пошли, друг. Сейчас дойдём потихоньку, — сказал Соклей, сам толком не веря своим словам.

Вести Поликла вниз по улице было все равно что вести парусное судно по бурному морю при переменчивом ветре. Переписчик шатался и спотыкался, и в итоге навернулся в фонтан.

Может позволить ему слегка промокнуть? — подумал Соклей, подхватывая его снова, — это может его слегка протрезвить. И отрицательно покачал головой. В фонтане Поликл просто может захлебнуться.

Сосед-плотник снова взглянул на них поверх стула:

— Ого, а я и не думал, что ты сумеешь вытащить его из таверны.

— Честно говоря, я тоже, — Соклей не испытывал гордости по этому поводу. — Теперь посмотрим, стоила ли овчинка выделки.

Когда они оказались внутри, Поликл покопался в свитках папируса и сунул один Соклею:

— Вот. То, что тебе нужно?

Соклей развязал верёвку, развернул свиток и горестно вздохнул. Он повернул свиток так, чтобы Поликл видел его. Он был пуст.

— З'раза, — пробормотал писец. — С'час найду др'гой… Вот!

Без особой надежды Соклей взял и развернул новый свиток. Не Гомер, это точно. Это оказалась какая-то поэма неизвестного автора, даже с первых строк такая непристойная, что и Аристофана вогнала бы в краску.

Соклей хотел было вернуть её писцу, но передумал. "Будь я скучающим солдатом-эллином в Финикии, хотел бы я это прочесть?"— задал он себе вопрос и кивнул. Несомненно. На самом деле, он и сам прочел ещё несколько строк — конечно, только чтобы убедиться, что дальше продолжается в том же духе. Поэма не подвела.

— Беру, — сказал он. — Что ещё у тебя есть?

— Н'знаю, — ответил Поликл, будто понятия не имел, чем занимался в последнее время. А может так и было.

— Вот. Эт' новая, — протянул он Соклею ещё один свиток.

Соклей начал читать: это оказался кусок трактата Ксенофонта об искусстве верховой езды. Подобное солдат может счесть интересным, или хотя бы полезным. Начиналось всё хорошо — аккуратным и четким почерком как у Главка, но уже вскоре качество начало падать. Соклей с грустью подумал, что Поликл переписывал, будучи нетрезвым. Почерк превращался в неразборчивые каракули — строчки ползли вкривь и вкось, появились грамматические ошибки. Ошибки, за которые мальчика, только встающего на путь грамоты, просто бы выпороли. Какие-то слова зачёркнуты и только часть пятен — от чернил. А уже посреди свитка слова попросту иссякли.

— Хорошая, но она не годится, — сказал он.

— Эт' п'чему же? — вопросил Поликл. Соклей показал ему дефекты. Писец отмахнулся:

— Кому какая разница?

— Тому, кто её купит у меня? — сухо предположил Соклей.

— И что? К'гда он это увидит, ты будешь уже далеко. Да-ле-коооо, — повторил он, замахав руками, как крыльями, и хрипло расхохотался.

— Прости, но нет. Я не вор, — сказал Соклей.

— Ты беспокоишься из-за всякой ерунды, — пожурил его Поликл.

Сколько таких книг он уже продал? Если он продавал их родосцам, дела у него скоро пойдут худо. Если дела пойдут плохо, он будет больше тревожиться. Если будет больше тревожиться, станет больше пить. Будет больше пить — появится больше книг, подобных Ксенофонту… если вообще будут книги.

Опечаленный Соклей поднял скабрезную поэму и сказал:

— Я дам тебе пять драхм за это, — щедрое предложение за не слишком длинный свиток. Поликл лишь таращился на него. — Пять драхм. Ты меня слышишь?

— Да, — сказал писец. — Пять драхм. Пр'сти, наилучший. Жаль, что больше у меня ничего нет, но… — Возможно, он хотел что-то объяснить, но не нашел слов. Да они ему и не очень-то требовались.

Соклей оставил пять драхм на виду и вышел, почти выбежал из лавки писца, сказав ему на прощание:

— Удачи.

Много ли удачи принесут эти пять драхм Поликлу? Или, что куда более вероятно, он их просто пропьет?

Он, безусловно, сочтет это удачей. Но Соклей покачал головой. Насколько то, что Поликл считал удачным в пьяном угаре, действительно принесет ему пользу? Соклей боялся, что лишь помог писцу продолжать спиваться.

Он вздохнул и поспешил прочь, обратно к своей обустроенной жизни. Он торопился уйти подальше и от того, что только что совершил. Хотя Поликл не последовал за ним, вероятно, он будет благодарен настолько, насколько вообще способен его одурманенный ум.

* * *

— Удачи! — крикнул отец Менедема с причала.

— Удачи! — повторил дядя Лисистрат, — Доброго пути и скорейшего возвращения.

— Спасибо, отец. Спасибо, дядя, — прокричал Менедем с кормы "Афродиты", готовой уже отплыть. Лишь пара канатов связывала её с Родосом: груз уже на борту, как и команда. Вскоре акатос выйдет в виноцветное море, чтобы узнать, какая прибыль их ждёт (если ждёт вообще) на востоке.

— Удачи! — крикнул финикиец Химилкон. Яркое весеннее солнце отражалось от массивных золотых колец в ушах торговца. Несколько гребцов "Афродиты", хотя и эллинов, носили свое богатство подобным же образом, а у ещё одного мочка уха была порванной и сморщенной, что говорило о том, что его богатство когда-то насильно у него вырвали.

Химилкон добавил что-то ещё на гортанно-свистящем языке. Соклей, стоящий в паре локтей от Менедема, запинаясь, что-то ответил на нем же.

— Что он сказал? — спросил Менедем, — и что ты ответил?

— Он сказал почти то же, что отец — пожелал нам удачи в пути. Я поблагодарил его.

— А, — склонил голову Менедем. — Ты и правда выучил эту варварскую болтовню, да?

— Немного, — ответил Соклей. — Я могу считать. Могу торговаться. Могу заказать еду или попросить комнату в таверне. Могу быть вежливым.

— Этого более чем достаточно, — Менедем указал на причал: — Вон идёт твой зять.

— Счастливого пути, — слегка задыхаясь крикнул Дамонакс. — Пусть боги даруют вам добрую погоду и хорошую прибыль. У вас отличное масло на продажу.

— Да, мой дорогой, — ответил Соклей, доказав, что может быть учтивым на греческом не хуже, чем на арамейском. Менедем коротко кивнул — он до сих пор не хотел везти оливковое масло в Финикию.

Соклей отвернулся от Дамонакса и обратился к Диоклею:

— Мы готовы?

— Будем, как только отдадим причальный канат, шкипер, — ответил Диоклей. Возраст начальника гребцов — лучшего моряка из известных Менедему — приближался к сорока пяти годам, его короткая борода поседела. Если он не мог чего-то добиться от корабля и команды, значит никто не мог.

Несколько человек на пирсе позаботились о последней детали, связывающей "Афродиту" — канатах, что удерживали её с носа и кормы. Моряки свернули канаты и уложили их. Ради отплытия гребцы заняли все сорок весел торговой галеры и выжидательно уставились на Диоклея, стоявшего на приподнятой корме рядом с Менедемом.

— Как только будешь готов, — прошептал Менедем.

— Хорошо.

Келевст вытащил бронзовый квадрат на цепочке и небольшой молоточек, которым отбивал ритм. Повысив голос, чтобы его расслышали и на носу, он громко произнес:

— Так, ленивые олухи, я знаю, что всю долгую зиму вы полировали отнюдь не весла, а свои хрены, но сейчас на нас смотрят, а потому мне не хочется выглядеть сборищем придурков, понятно? Так что, если вы даже не понимаете, что вы делаете, делайте вид, что понимаете, понятно?

— Если они ошибутся, он заставит их пожалеть об этом, — произнес Соклей.

— Именно так он и сделает, — отозвался брат, — такова его работа.

Диоклей поднял колотушку, Менедем положил руки на рукояти рулевых весел. Они не были такими гладкими, как ему бы хотелось, отполированными долгим тесным контактом с его мозолистыми ладонями: "Афродита" потеряла оба рулевых весла в двух отдельных столкновениях в прошлом году, а их замена все ещё вызывала жалость утраты. Время это исправит, подумал Менедем.

Донг! — Диоклей ударил по квадрату и одновременно выкрикнул, "Риппапай!", чтобы помочь гребцам поймать ритм. Донг! "Риппапай!" Донг! "Риппапай!".

Гребцы не подвели. Они гребли так, будто служили на триреме или пентере родосского военного флота. Несомненно, большая их часть там и служила когда-то. Сначала медленно, а потом всё быстрее "Афродита" заскользила прочь от пирса.

— Хорошего плаванья! — выкрикнул напоследок отец Менедема. Менедем оторвал руку от рулевого весла и, не оглядываясь назад, помахал.

— Удачи, — пожелал дядя Лисистрат.

— Пусть вам сопутствует удача! — добавил Дамонакс. Груз его оливкового масла на борту акатоса давал причины беспокоится об удаче.

Искусственные молы защищали Великую гавань Родоса от волн и ветра, и вода оставалась гладкой, как шлифованный мрамор, а башня в основании восточного мола, оснащенная метателями дротиков и камнеметами, удерживала вражеские военные корабли на расстоянии. Солдат на башне — с такого расстояния крохотный, как муравей, помахал "Афродите". Менедем помахал в ответ.

Группа солдат в сверкающих нагрудниках и шлемах шагала по молу в направлении его окончания. Раннее утреннее солнце играло на стальных наконечниках копий. Через воду донёсся приглушенный расстоянием голос офицера "Шевелитесь, жалкие сонные ублюдки! Мертвыми отоспитесь".

— Прямо как Диоклей, — тихо прокомментировал Соклей.

— Ага, его работа не слишком-то отличается, правда?

Мелкие рыбацкие лодки тоже устремились из гавани. Двигаться так быстро, как "Афродита", они не могли и потому спешили убраться с её пути. Их капитаны не желали, чтобы позеленевший бронзовый таран акатоса с треском врезался им в борт или корму. Рыбаки и Менедем махали друг другу, пока галера проскальзывала через узкий канал в открытое море.

К выходу устремилось и большое крутобокое парусное судно, сильно нагруженное зерном, вином или чем-то ещё объемным. Как и любое крутобокое судно оно двигалось только при помощи паруса. Малочисленная команда налегала на кормовые весла, но неуклюжее корыто не слушалось. Ждать, пока оно поравняется с галерой — абсурд. Менедем потянул рукоять одного кормового весла и толкнул от себя другое. Грациозно, как танцор, торговая галера развернулась вправо, проплывая мимо парусника Менедем крикнул его капитану:

— Как зовётся твоя неуклюжая баржа? Морская улитка?

— Я уж лучше побуду на её борту, чем на посейдоновой многоножке, — ответил тот.

Оба продолжали обмениваться беззлобными оскорблениями, пока быстро двигавшаяся "Афродита" не оставила посудину далеко за кормой.

Ещё одно крутобокое судно, на этот раз с раздутым северным ветром квадратным парусом, только входило в гавань, когда "Афродита" уже выплывала из неё. И опять галера оказалась намного маневреннее. Менедем прижался к молу, давая встречному кораблю место для маневра, хотя ширина входа в гавань не превышала пары плетров.

Когда акатос вышел в открытое море, характер движения изменился. Ветер бросал волны в лицо, галера стала раскачиваться. Менедем сохранял равновесие даже не задумываясь об этом, а Соклей ухватился за поручень, да так, что побелели костяшки — ему в начале каждого плавания требовалось какое-то время, чтобы обрести "морские ноги" и "морской желудок".