Подвиг 1983 № 23

— Не подведу, батя, постараюсь… — шептал Алексей и все вслушивался, вслушивался в родные голоса.

Так бывает, должно быть, когда уж очень устремится душа к прошлому, когда всю память всколыхнет, перевернет…

Его натренированный за годы службы, обострившийся от постоянной опасности слух уловил угрожающие шорохи. Ползли к нему с тыла, окружая. Алексей, не поднимаясь с земли, метнул через голову гранату: после взрыва услышал вопли и стоны. И злая радость охватила его. Он стрелял из пулемета по метнувшимся от него немцам, и жгло его единственное желание: побольше набить фашистов за товарищей, за мамину обиду, за несостоявшуюся мечту — зеленоглазую девушку. Сейчас в этом, простом и жестоком желании заключался весь смысл его жизни — побольше набить. Новиков целился, сам себе подавал команду, нажимал на спусковой крючок и чувствовал, что никакая сила не заставит его уйти отсюда, что стрелять он будет до самой смерти.

Пуля затаившегося где-то на опушке леса снайпера ударила ему в грудь, между сосками. А немцы уже бежали, растворились, как тени в вечерних сумерках. Будто его толкнули — и он рухнул, не удержавшись, на ложе пулемета…

Грудь тупо болела. Он ощупал ее: пальцы стали липкими. Птенец шевельнулся под сердцем, и Алексей нашел силы передвинуть его подальше от крови, от боли.

— Живи, малыш, живи…

Алексей часто впадал в забытье, а когда приходил в себя, тревожило одно: как дома? Держится ли граница? Подошло ли подкрепление?

Немцы, ободренные долгим молчанием пулемета Новикова, попытались еще раз захватить этого непокорного русского. Алексей ухитрялся оживлять оружие. Он не слышал звука своих выстрелов, только по толчкам в руке чувствовал: стреляет. Беспорядочные, неприцельные очереди отпугнули гитлеровцев. Ночью они не посмели подобраться к страшному для них, губительному доту над Бугом — дубу-великану. А пулемет Новикова стрелял последними патронами.

Утром второго дня войны гитлеровцы подобрали беспамятного Алексея, отнесли к лодке. От толчков пришло сознание к младшему сержанту. Волны, ударяя в борт, отдавались острой болью в простреленной груди и разбитом плече. Пограничник сделал попытку приподняться, чтобы выброситься за борт, но не смог оторвать от дна даже головы. Его внесли во двор монастыря Яблечно и положили на траву.

Солдаты толпились вокруг него, кричали друг другу, что это тот самый, с дуба, который перебил целую роту… Через переводчика немецкий офицер попытался допрашивать пограничника.

— Имя, номер части, какие силы в тылу комендатуры?

Алексей с презрением смотрел на врага и не отвечал ни на один вопрос. Он еще и сейчас чувствовал толчки в руке, как при стрельбе из пулемета. Чувствовал, что истекает его последняя кровь. Ждал смерти спокойно, при ясном сознании. Он сделал все, что мог. Немцы позвали местных жителей — Александра Мамчура и Евгения Горбовца — и велели оказать помощь раненому. Но боец умирал. Мамчур наклонился над умирающим и услышал шепот:

— Как там… у нас?

— По всей границе стреляют, — поспешно бросил Мамчур.

Пограничник нашел в себе силы улыбнуться. Держатся! Стоят его друзья, непокоренные!

К Алексею подошел настоятель монастыря архимандрит Христофор.

— Облегчи свою душу. Исповедуйся, сын мой…

— Я комсомолец, — ответил пограничник. Потом, в забытьи, шептал непонятные слова, называл какие-то имена, медленно, но четко произнес:

— Из Дубицы я… Новиков… Алексей… Кого увидите из наших — передайте… Я честно…

То ли шепот умирающего был едва слышен, то ли подвел древнего архимандрита слух, но запомнилось Христофору имя Александр, вместо Алексея. Это на долгие годы затруднило поиски, но легенда о подвиге пограничника «с дуба» родилась еще тогда, на рассвете 23 июня 1941 года.

При последних словах Алексей рванул слабеющей рукой ворот гимнастерки. И тогда случилось то, что и по сегодня в монастыре называют чудом: из-под гимнастерки пограничника выпорхнул птенец. К жизни!

— Птицей вознеслась прекрасная душа убиенного… — печально и торжественно перекрестил тело советского солдата, комсомольца, безбожника, героя архимандрит. Он был очень старый человек, много смертей повидал на своем долгом веку, но с таким мужеством, силой непокоренного духа встречался впервые.

Пораженный мужеством солдата, немецкий офицер приказал похоронить его на монастырском дворе. Захоронили по старому славянскому обычаю, опустив тело воина без гроба в могилу посреди цветочной клумбы, под печальный перезвон колоколов.

А за Бугом, над Брестской крепостью, гремели орудия, отдавая прощальный салют младшему сержанту пограничных войск Алексею Александровичу Новикову.

Заботливые и благодарные руки местных жителей высадили на могиле советского солдата алые розы. Цвета его горячей крови.

Был он младшим сержантом 15-й заставы, 1920 года рождения. В Центральном архиве погранвойск сохраняется характеристика: «В политических вопросах разбирается отлично. Морально устойчив. Идеологически выдержан. Дисциплинирован. Вежлив. Аккуратен. Авторитетен.

Активно принимает участие в общественно-массовой работе. Физически развит хорошо. Школу младшего начсостава окончил с оценкой „отлично“. Стажировку прошел отлично…»

За мужество, проявленное в бою с немецко-фашистскими захватчиками, Алексей Новиков посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени. Его имя присвоено одной из пограничных застав над Бугом. Возле дуба-исполина воздвигнут памятник воинам-героям. На заставу имени Алексея Новикова приезжали его мать, сестра, братья Василий и Анатолий. На эту встречу пришли и польские пограничники. Вместе они посетили братскую могилу советских солдат близ города Бяла-Подляска Польской Народной Республики, где захоронены и останки Алексея Новикова. У костра дружбы семья Новиковых передала орден Отечественной войны на вечное хранение пограничникам. Братья Алексея Новикова, передавая погранзаставе дорогую реликвию, заявили:

— Пусть орден Алеши постоянно напоминает молодым воинам о мужестве павших, зовет на подвиг.

Каждый год 22 июня бьют колокола старого монастыря над мирной пограничной рекой. Призывают: помните!

К ставшему легендарным дубу со всех концов нашей страны, из дружеских нам пределов идут люди, чтобы поклониться героям, сильным духом, верным Отчизне до последнего, смертного часа. Чтобы из живительных родников легенд и сказаний, рожденных благородной памятью народов, обновить запас сил, мужества, любви.

Я знал Алексея Новикова. Служил с ним в одном пограничном отряде — 17-м Краснознаменном. Вместе кончали школу младшего начсостава. Рядом, над Бугом, встретили кровавый рассвет…

Каждый, кто прошел войну, носит в себе свой нерукотворный музей. У каждого есть хранилище совести, пережитого, есть свои мемориалы и дорогие до конца дней места.

Для меня одно из таких святых мест до последнего дыхания — роща над Бугом и дуб-великан, более трехсот лет стоящий в окружении своих сыновей, внуков и правнуков.

Ныне — дуб Алексея Новикова.

•

Александр ПОДОБЕД

Александр Иванович Подобед родился в 1930 году под Минском. С 12-летнего возраста связным принимал активное участие в партизанском движении в Белоруссии.

В комсомол принят в 1945 году. В послевоенной школе стал секретарем бюро ЛКСМБ. Являлся комсомольским активистом и на фабрике, где работал, а вечером учился.

Награжден медалями «За отвагу», «За Победу над Германией в 1941―1945 годах» и другими. Окончил Московское Краснознаменное военное училище имени Верховного Совета РСФСР, юридический институт. Юрист, член Союза журналистов СССР.

Печататься начал с 1947 года. Автор двух книг и многих публикаций.

Провал агента «Загвоздика»

Повесть

Капитан Шульце, начальник 318-й абвергруппы, получил из Берлина приказ. Этот совершенно секретный приказ, как и все предыдущие, адресовался не только ему, но и командиру 201-й охранной дивизии.

Отпустив подчиненных и оставшись один в кабинете, Рейнгольд Шульце не спеша вскрыл пакет. Судорожно старался предугадать содержание очередного послания. Предательски дрожали пальцы. Как себя ни настраивал на спокойный лад, из этого ничего не получалось.

У него возникло опасение, будто в столице рейха уже полностью осведомлены о всех неудачах возглавляемой им группы. В Берлине-то спокойнее. Там, судя по всему, не представляют, что значит воевать в Белоруссии…

«В течение оставшихся дней покончить с деятельностью партизанских банд в вашем районе», — гласил первый пункт приказа. Шульце горько усмехнулся: легко сказать — покончить! Можно подумать, что он до сих пор ничего не делал, что карательные акции им не предпринимались. Другое дело — что они дали? Партизаны смело вступали в бой, а когда силы становились слишком неравными, отстреливаясь, уходили в глубь лесов и болот, а потом появлялись снова, да еще в большем количестве, чем прежде.

«В течение оставшихся дней…» — повторил Шульце. У него, привыкшего к пунктуальности, такая неопределенная формулировка в первый момент вызвала недоумение. Но, поразмыслив, он вычислил: «оставшиеся дни» — это как раз те, что остаются до начала еще одного решающего наступления… Такая догадка подтверждалась и следующими пунктами этого документа.

Далее строжайше предписывалось принять все меры к полному исключению любых актов диверсий и саботажа на железной дороге, станциях, разъездах, обеспечить бесперебойное движение воинских эшелонов на фронт и с фронта.

Шульце по привычке потер мочку правого уха, встал, прошелся по кабинету. Очевидно, фюрер что-то затевает… Спохватился, потянул дверь, проверил, закрыта ли? Снова опустился в кресло, удобно вытянув под столом ноги.

Да, судя по всему, решающего наступления осталось ждать уже недолго. Скорей бы! Тогда и он, капитан Шульце, вздохнет свободнее, почувствует себя тверже, увереннее на этой проклятой земле белорусской. Она хоть и за сотни километров от фронта, но покоя ни днем ни ночью.

Капитан вдруг испугался собственного вывода: леса-то почти закрыты для немцев! Больше того, появились целые районы, где полностью функционирует Советская власть. Гауптман поежился.

И разве только партизаны не дают покоя Шульце и его коллегам? А подпольщики? Сколько времени абвергруппа занимается их розыском — и все безрезультатно. Шульце уже твердо убедился: костяк подпольщиков наверняка составляют опытнейшие большевистские разведчики. Что только абвергруппа не предпринимала — даже напасть на их след не удалось. Это и ставило под угрозу все благополучие Шульце и даже его семьи.

Итак, «директору» штаба «Валли-3» Геллеру, руководителю из Берлина, Шульце не мог доложить ничего нового. Еще в прошлый раз ему ясно дали понять: если он не покончит с большевистским подпольем, может сам поставить крест на своей карьере. И не помогут никакие связи с влиятельными лицами. Он это хорошо понимал. Полученное секретное распоряжение о вербовке провокаторов и лазутчиков из местных жителей и военнопленных до сих пор не выполнено. Правда, в последние дни все же удалось кое-что сделать по подготовке отдельных полицаев к засылке к партизанам и подпольщикам. Но об этом «кое-что» Шульце решил пока умолчать. Еще неизвестно, чем увенчается такая попытка.

Он знал крутой нрав «директора», который всегда ждал только ощутимых результатов. До чего ж хорошо, находясь в Берлине, вытягивать жилы из таких, как он, Шульце. А с кем приходится иметь дело ему? С белорусским народом? Что за народ! Дикий, лапотный, из болот и лесов, этот народ не склонился перед великой империей. Вся цивилизация, интеллигентная Европа стала на колени перед фюрером. А здесь второй фронт. Шульце из школьных учебников даже не помнит ее, эту Белоруссию. А как дерутся! Мертвые опасны. Оживают! Выбираются из могил.

— Нн-еет! — вскочив с кресла, раскаляясь, заорал Шульце. — Мы сотрем эту Белоруссию с лица земли, распашем города, а оставшихся в живых превратим в своих рабов!

Поостыв, задумался. Хорошо, что подчиненные не слышат.

Шульце вновь сел за стол, нажал потайную кнопку. В кабинет вошел дежурный и, щелкнув каблуками, замер у двери.

— Капитана Зегерса ко мне!

Дежурный исчез.

«Взвалю всю вербовку агентов на Зегерса, — решил Шульце, — пусть возится с ними. Тогда не останется времени плести интриги против меня».

Зегерс вошел без стука. Это покоробило шефа, однако от замечания воздержался. Приняв деловой тон, предложил:

— Давайте, Зегерс, еще раз уточним план засылки наших людей к партизанам и подпольщикам…

Сам Шульце план этот знал наизусть. Но мог ли он лишить себя удовольствия еще раз унизить своего заместителя, поставив его в положение экзаменуемого школяра?

Зегерс понял это. Внешне же остался невозмутимым. Вытянувшись перед столом, за которым восседал Шульце, пункт за пунктом изложил все задачи, разработанные для тех, кому предстояло «внедриться» к партизанам и подпольщикам. В задачах предусматривалось: выявление численности партизанских отрядов и подпольных групп, их расположение, фамилии руководителей, связи… Неясным по-прежнему оставалось только одно, но самое главное: кто и как эти задачи будет выполнять?

— Людей среди полицаев подобрали? — спросил Шульце.

— Я вам еще вчера докладывал, — ответил Зегерс, — подходящих кандидатур нет. Одни просто трусливы. Других партизаны уже достаточно знают по карательным акциям.

— Плохо ищете, — прервал Шульце, — действуйте активнее. И не останавливайтесь ни перед чем. Надо — арестуйте, мучайте, пригрозите смертной казнью. В конце концов найдется же такой, который для спасения своей шкуры предаст мать родную. И больше, дорогой Зегерс, никогда мне не говорите, что таких людей нет. Они всегда были, есть и будут.

В ответ Зегерс щелкнул каблуками, вскинул подбородок, давая понять, что указание шефа понял и выполнит.

Шульце вдруг более мягко спросил:

— Когда из рейха прибыли Сметанин и Драгун?

— Вчера в 23.00.

— Где разместили?

— На «Зеленой». Как условились.

— Из местных жителей их кто-нибудь видел?

— Никак нет. Все было сделано, как предусмотрено.

— О прибытии доложите в «Валли-3».

— Уже доложено, — ответил Зегерс с затаенным злорадством. — «Валли-3» характеризует Сметанина и Драгуна как весьма перспективных.

— Это мне известно, — небрежно заметил капитан.

— Отъявленные рецидивисты, — ровным голосом продолжал доклад Зегерс, — в рейхе они сидели в концлагере. В тридцать девятом году гестапо выпустило этих бандитов и передало в распоряжение абвера. О них докладывали лично адмиралу Канарису.

— Господин Зегерс! — вскочив с кресла и побагровев до корней волос, закричал Шульце. — Я запрещаю в моем присутствии непочтительно отзываться о людях, чьи заслуги признаны адмиралом Канарисом.

— Но… господин капитан! Я считаю долгом своей чести доложить вам все известные мне подробности об этих русских. Особенно о Сметанине. Абвер на них делает большую ставку. Не зная деталей, вы рискуете… Впрочем, господин капитан, — он сделал многозначительную паузу, — …вы и сами знаете, чем может это кончиться…

Шульце понял, что переиграл. Вяло опустился в кресло.

— Нервы. Нервы, дорогой Зегерс. Уж лучше на фронт, чем в этой дыре… Прошу вас, продолжайте.

— Оба отличились. Особо в акциях по уничтожению русских и других славян в рейхе и Франции. Местные условия и обычаи белорусов изучили превосходно.

— Каким образом? — тихо спросил Шульце, давая понять, что стычки как бы не было.

— Родители — помещики из здешних мест. По наследству, по крови, должно быть. А главное — в рейхе прошли, кроме тюрьмы и концентрационного лагеря, отменную подготовку в специальной школе. Изворотливы, быстро ориентируются в любой обстановке, хитры, чрезвычайно коварны и жестоки.

— Ладно, — оборвал Шульце. — Пусть два дня отдыхают, осваиваются. Прикажите непременно ознакомиться с местностью. Сметанина направьте в полицию, Драгуна — в охранное. И чтоб легенда выдерживалась от буквы до буквы. И побег к партизанам, и все прочее чтобы выглядело достоверно. Если потребуется, то разрешаю им ликвидировать какого-нибудь раззяву из полицейских. В случае чрезвычайных обстоятельств разрешаю пустить в расход двух-трех полицейских. Но преподнести это надо Сметанину и Драгуну как акт нашего исключительного доверия… Это дело тоже поручаю, Зегерс, вам. Под вашу полную ответственность. Все. Вы свободны.

«А ведь неплохо придумано, — сказал самому себе Шульце, оставшись один. — Надо только сообщить „Валли-3“, что операцией непосредственно занимается Зегерс. В случае неудачи все шишки ему. А если удача? Тогда напомним, кто задумал операцию, разработал и, наконец, кто, черт возьми, ею руководил!» Шульце хотелось добиться успехов и выйти живым из этой мясорубки. Выжить. Любой ценой, но выжить. Кто останется жить, тот и герой. Надо реально смотреть на вещи. Не упустить случая продвинуться по служебной лестнице. Магда, его Магда бесконечно спрашивает, когда же он наконец получит чин майора. Напоминает, что на Восточном фронте всякий может отличиться. Эх, Магда, Магда! Правда, она уже спасла его два раза от Восточного фронта с помощью своего любовника фон Экмана, полковника имперской безопасности. На этот же раз и Магда не поможет.

Шульце поднялся, в задумчивости прошелся по кабинету. Остановился у сейфа, куда убрал приказ, пришедший из Берлина. Перед мысленным взглядом вновь возникли грозные строки. Покончить с партизанами, покончить с подпольщиками. А кто они, эти подпольщики? Наверняка люди с опытом, профессиональной подготовкой.

Капитану Шульце, его заместителю капитану Зегерсу, возглавлявшим 318-ю абвергруппу, и в голову не приходило, что не партизанский отряд особого назначения, не многочисленная подпольная организация со спецподготовкой противостоит им, а всего лишь небольшая группа сельских комсомольцев, руководимая 18-летней Фрузой Деньковой. Шульце опять-таки не знал, что два дня спустя после поступления в 318-ю абвергруппу грозной бумаги из Берлина и прибытия из рейха двух «перспективных» головорезов, обольский подпольный комитет комсомола провел заседание, на котором выступил Варкиянов — комиссар партизанского отряда имени К. Е. Ворошилова.

Заседание проходило в деревне Ушалы, в доме Деньковых. Ближе к вечеру сюда по одному, по двое прибывали подпольщики. Кто-то принес гармонь, чтобы заседание в случае необходимости выдать за обыкновенную вечеринку.

Солнце уже скрылось за лесом. В притихшей, а вернее, в притаившейся деревне ни души. Будто она вымерла. В доме у Деньковых полумрак. Окна плотно закрыты льняными занавесками. На заседании, кроме Варкиянова, присутствовали: Фруза Денькова, Наташа Верман — секретарь Сиротинского подпольного райкома комсомола, Володя Езовитов, Мария Лузгина и еще пять членов подпольного комсомольского комитета. Знакомство времени не заняло. С членами комитета Варкиянов встречался и прежде. За охрану он тоже не тревожился. Она была поручена Николаю Денькову, брату Фрузы, партизану, уже испытанному в боях. Помогать ему будут его родители Савелий Михайлович и Марфа Александровна.

— Начнем, пожалуй, — сказала Наташа Верман, — слово Фрузе Деньковой.

Из-за дощатого стола, накрытого домотканым абрусом,[2] поднялась хрупкая девушка. Она машинально одернула платье и, пылая лицом, обратилась к друзьям:

— Наша комсомольская организация выросла не только количественно, но и качественно. Начали мы с семи человек, теперь нас более двадцати. Ряды патриотов растут с каждым днем. Во всех населенных пунктах нашего района хлопцы и девчата готовы воевать с фашистами. Это наш боевой комсомольский резерв. Недавно повстречалась мне одна девушка. Просила помочь связаться с партизанами. Хочет, говорит, бить врага. Я спрашиваю: «А чем бить будешь, кулаками, что ли?» А она в ответ: «Нет, автоматом!» И что вы думаете? У нее, оказывается, и в самом деле есть автомат. Нашла и припрятала… Такие факты, конечно, радуют, — продолжала Фруза, — но нельзя забывать о другой стороне дела. После диверсий на железной дороге гитлеровцы задумали подослать к нам и к партизанам провокаторов. Мы должны быть к этому готовы. Может, нам воздержаться от приема новых ребят в нашу подпольную организацию? Надо усилить конспирацию, быть предельно бдительными. И еще надо, чтобы…

Речь Фрузы прервал сигнал, поданный внешней охраной.

— Спокойно! — сказал Варкиянов. — Всем оставаться на местах, приготовить оружие.