Семь лепестков

Олег кивнул и, взяв самую тяжелую из трех сумок, начал подниматься. Старики остались у подъезда, сторожить остальные вещи. Волоча сумку, Олег с ненавистью думал, что так и не смог избавиться от школьных заповодей: переведи старушку через улицу, донеси сумку, пропусти в дверь… Впрочем, кажется, Конфуций учил чему-то подобному. Так что, может быть, поднимаясь на пятый этаж старого сталинского дома и перебрасывая с руки на руку набитый черт знает чем баул, Олег, что называется, приобретает себе заслугу.

На площадке пятого этажа он столкнулся с незнакомым молодым человеком. Олег не запомнил его: кажется, джинсы, кроссовки, обычная куртка… в память врезалось только мокрое от пота лицо и прилипшие ко лбу волосы. Показалось, что он выходит из квартиры Зары Александровны, но Олег не был в этом уверен.

Подойдя к двери, он увидел, что она не заперта, а только прикрыта. На всякий случай нажал на кнопку звонка, потом толкнул дверь и крикнул, ставя сумку на пол прихожей:

— Ау! Мила, ты дома?

Они толком не были знакомы. Конечно, он видел ее на даче у Зары Александровны, пару раз даже подвозил вместе с родителями на машине, но, пожалуй, ни разу не перекинулся даже парой слов. Два года назад на дне рождения Алены Селезневой он вдруг увидел ее и страшно удивился, что она может здесь делать. Но Мила, подарив имениннице не то книжку, не то картинку, — точно, картинку! — ушла почти сразу, а, может быть, Олег просто не заметил ее ухода, потому что Вадим привез из Питера грибов, и они начали их потихоньку есть на кухне, так что самой Алене ничего, кажется, и не досталось.

Он еще раз окликнул Милу, но вместо ответа услышал из глубины квартиры какие-то странные звуки — не то всхлипы, не то тихий вой. Он скинул сандалии и прошел по коридору. На пороге спальни он увидел Милу.

Она стояла в дверном проеме и, казалось, не замечала его. Спутанные волосы стояли на голове словно панковский гребень, на левой груди виднелся синяк, а на внутренней стороне бедер — потеки крови. Она была совсем голой.

— Что случилось? — спросил Олег.

Мила не ответила. Она продолжала тихо подвывать, и Олег сразу вспомнил, как полгода назад нянчился со своим школьным другом, выкурившим недельный запас гашиша за вечер и впавшим на несколько дней в полное невменялово. Вдруг Мила сказала:

— Он ушел?

— Кто? — переспросил Олег, вспомнив встреченного на лестнице парня.

— Дингард, — сказала Мила, — принц Дингард.

Прошло уже десять минут, а Олег все не появлялся.

— Он не может открыть дверь, а Мила спит, — сказала Зара Александровна и, кивнув мужу, — мол, оставайся здесь, — начала подниматься по лестнице.

Подъем давался ей нелегко и, чтобы придать себе сил, она на каждой площадке кого-нибудь ругала: Станислава, за то, что от него никогда не дождешься помощи, Олега, за то, что не может открыть дверь, Милу, за то, что проспит всю свою жизнь, как она уже проспала два года после школы, пока наконец не поступила в дурацкий Историко-архивный институт, только через несколько лет чудом превратившийся в модный Гуманитарный Университет.

Она толкнула незапертую дверь, про себя обругала Олега — уже чтобы унять тревогу — и, едва не споткнувшись о сумку, вошла в квартиру.

Она ожидала увидеть все что угодно, но только не это. Голая дочь стояла посреди коридора и что-то сбивчиво говорила, а Олег, словно это было в порядке вещей, слушал ее.

— Ты что, с ума сошла? — крикнула Зара Александровна и, едва только слова сорвались с ее губ, они сразу стали мыслью: «Неужели действительно — сошла с ума?» Она оттолкнула Олега и накинула на Милу висевший на вешалке плащ.

— Зара Александровна… — начал Олег, но она не слушала его.

— Быстро в спальню, — крикнула она дочери, но Мила вдруг забилась, закричала:

— Нет, нет, я не пойду! — толкнула мать в грудь и бросилась к двери.

— Ты куда? — только и успела крикнуть Зара Александровна, как Олег, на ходу вдевая ноги в сандалии, побежал следом.

Она неслась вниз по дворцовой лестнице, и мрамор звенел под каблуками ее туфель. Перебежчица из другого мира, она была обречена. Ее слова не были выслушаны — она, только она одна виновата, что привела в Семитронье чужака, человека, одно присутствие которого могло разрушить все то, что с таким трудом воздвигалось годами. Он не был Дингардом, теперь она поняла это — и, значит, она нарушила обет и обречена на изгнание. Имельда выбежала через раскрытые ворота замка, оттолкнула заступившего ей дорогу стражника, выкрикивающего чье-то незнакомое имя, и устремилась к подъемному мосту. За спиной она слышала нарастающий шум погони и вдруг поняла, что ей не суждено спастись. Лес, казавшийся прибежищем, был полон диких зверей — и их рев доносился отовсюду. Она обернулась и последний раз кинула взгляд на башни Семитронья.

— Нет! — закричал Олег, но было уже поздно. Визг тормозов, тупой удар, лужа крови. Он замер посреди тротуара и в этот момент запыхавшаяся Зара Александровна тронула его за плечо:

— Где она?

Олег покачал головой и вдруг вспомнил парня, выходящего из квартиры. Как она сказала? Принц Дингард? Что это значило? Может быть, Юлик Горский смог бы ответить на этот вопрос, да, разве что Горский.

— Где Мила, Олег? — еще раз спросила Зара Александровна, и в этот момент он услышал, как плачет подошедший Станислав Петрович, который уже понял, что случилось.

Петр Степанович не любил таких ситуаций. Все с самого начала пошло наперекосяк: сначала у «скорой» забарахлил мотор, и они застряли по дороге на срочный вызов. Пока толкали — прошло десять минут, так что когда он прибыл в недавно приватизированный Дом Политпросвета, было уже поздно. Он пощупал пульс, послушал сердце, для солидности попробовал искусственное дыхание и массаж сердца — но с первого взгляда было ясно, что рыжеволосая девушка с неподвижным опухшим лицом мертва. Он констатировал смерть, и тут же прибыла милиция. Молоденький лейтенант с плохо скрываемым раздражением осмотрел расставленную на столе серебряную посуду, плюнул в тарелку, буркнул «Буржуи, блин» и собрался писать протокол. В этот момент хозяин отозвал их обоих в сторону.

— Я должен сказать вам правду, — сказал он, — это была передозировка наркотика.

Лейтенант уже открыл было рот, чтобы сказать, что наркотики — это уголовное дело, но Петр Степанович с сомнением покачал головой. Можно подумать, уголовное дело воскресило хотя бы одного человека.

— Можно считать, что это сердечный приступ, — сказал он, и хозяин тут же перебил его:

— Вот и хорошо, пусть будет сердечный приступ. В любом случае я не хочу никаких дополнительных расследований. Давайте закроем это дело, подпишем все бумаги и разойдемся с миром, — и он вынул из кармана джинсов бумажник.

Петр Степанович не любил подобных ситуаций: ему предлагали взятку, и от этого сразу казалось, что здесь произошло преступление, следы которого пытаются замести. Он еще раз оглянулся на окружавших покойницу людей: кто-то рыдал, кто-то стоял с белым и потрясенным лицом, не было похоже, что эти люди только что отравили свою подругу и теперь пытаются скрыть это. Лейтенант тут же забыл о наркотиках.

— Поймите нас, мы ж тоже люди, — сказал хозяин, — не хочется, чтобы женькино имя трепали попусту. Вы ж понимаете… — и он открыл бумажник.

Лейтенант сглотнул.

— А если это убийство? — сказал он.

— Поверьте, — твердо сказал хозяин, — это не убийство. Шесть человек видели, как она сама, добровольно, приняла эту гадость.

— А что это было? — спросил Петр Степанович.

— А я почем знаю? — сказал хозяин, вынимая из бумажника стодоллоровые купюры.

— Так надо выяснить, как этот наркотик к ней попал… — начал было лейтенант, но собеседник, видимо, устав играть в кошки-мышки, спросил напрямую:

— Сколько?

Петр Степанович замялся: в 1994 году было трудно угадать, какую сумму денег считает большой твой собеседник. А маленькую называть не хотелось. Хозяин тем временем не спеша отсчитывал стодоллоровые купюры.

— Пожалуй, хватит, — сказал он и, глянув на Петра Степановича, добавил еще несколько, — значит, договорились? — и, разделив пачку надвое, вручил деньги своим собеседникам.

— Подписано — и с плеч долой, — сказал лейтенант, пряча доллары в карман.

Когда уехали скорая и милиция, все тут же бросились собирать вещи. Но еще до этого Альперович поймал Антона на лестнице и спросил:

— Покурить нету?

Антон покачал головой. Ожидая появления милиции, он спустил в унитаз всю траву — вдруг бы стали обыскивать? — и теперь жалел об этом. Пара хапок ему бы не повредила, а так приходилось утешаться фантазией о белой конопле, вырастающей на дне канализации из семян марихуаны, пустивших корни. Эта белая (из-за отсутствия солнечного света) конопля была настоящей легендой — все слышали о ней, но никто не пробовал сам. Слухи о ее силе тоже ходили разные: одни говорили, что это полный улет, другие — что это даже хуже подмосковной травы, совершенно безмазовая вещь.

— Жалко, — сказал Андрей и пошел к себе. — Я бы сейчас раскурился.

Он еще вечером учуял запах травы, когда Антон тянул в саду свой косяк. Андрей прогуливался с Лерой, та рассказывала об Англии, где провела последние несколько лет, а он все больше слушал, явно думая о своем. На одной из полян парка, окружавшего дом, они наткнулись на Антона, безмятежно смотревшего в чернеющее на глазах небо, куда уплывал горький дымок.

— Ага, — сказал Андрей, — узнаю запах. Трава?

Антон протянул косяк, Андрей покачал головой, а Лера сделала одну затяжку.

— Я с Англии не курила ни разу, — сказала она скорее Андрею, чем Антону.

— Как там в Англии? — спросил Антон, — в Sabresonic была?

Sabresonic было название модного лондонского клуба, о котором он несколько месяцев назад прочел в прошлогоднем номере журнала The Face.

— Ага, — сказалаЛера, — ив Sabresonic, ив The Ministry of Sound. Но самое крутое в Лондоне — это андеграундные партиз.

— А это что такое? — Антон сделал затяжку и протянул ей.

— Ну, хаус-вечеринки не в клубах. Оупен эйры и не только. Три года назад их проводили за городом, за M25 Orbital motorway. Ты знаешь — Orbital от того и Orbital, да?

— Ты любишь Orbital? — с уважением сказал Антон.

Он был потрясен. Меньше всего он ожидал найти здесь человека, разбирающегося в современном техно и английской рэйв-культуре. Спросить тридцатилетнюю толстую тетку о Sabersonic было типичным травяным приколом. Ее ответ поверг Антона в шок. В какой-то момент он даже стал подозревать, что на самом деле Лера говорит о чем-то своем, а ему только по обкурке кажется, что они беседуют об эсид хаусе и, как она это называла, клаббинге. Беседа, впрочем, увлекла его, и он даже не заметил, как куда-то исчез Андрей, а они с Лерой переместились в его комнату.

Сейчас, глядя на Леру, трудно было поверить, что что-то произошло между ними этой ночью. Она просто не обращала на него внимания, точно так же, как и все остальные. Может быть, это и есть тот самый феминизм, о котором они тоже говорили вчера — трахнуться и забыть?

Через полчаса все уже снова толпились в холле, вокруг стола, на котором еще недавно лежало увезенное в морг тело. Антон заглянул в комнату, где ночевала Женя, — ее вещи уже были собраны, и, помогая Роману вынести чемодан, он вдруг увидел валявшуюся под столом бумажку. Подняв ее, он увидел слова «Возвращайся, сделав круг», написанные сверху, а дальше какие-то алхимические символы, стрелочки и кружочки.

Он как раз рассматривал ее, когда в комнату вошел Леня. Антон сразу заметил его покрасневшие глаза, будто он только что плакал.

— Вот, смотрите, — сказал он и протянул ему бумажку. Леня глянул, словно не видя, скомкал ее и бросил в угол, пробормотав: «Чушь какая-то». Антон хотел было поднять ее, но услышал, что Владимир зовет всех в зал.

— Друзья, я попрошу минутку внимания.

Он стоял посреди комнаты, двумя руками опираясь на круглый стол и нависая над ним как над кафедрой. На секунду Антону показалось, что сейчас он скажет надгробное слово, словно священник в церкви. Но Владимир сказал:

— Вот мент, подписывая бумаги, сказал что-то вроде «подписано — и с плеч долой». Но для меня это не так. Мы все помним, что Женя сказала перед смертью: она получила эту отраву здесь. И, значит, кто-то из нас привез это сюда. Я не хочу милиции, следствия и разборок, но хочу знать, по чьей вине она погибла. Кто дал ей эту дрянь, как бы она ни называлась.

— Это была кислота, — подала голос Лера, — ЛСД по-научному. Видимо, это индивидуальная непереносимость…

— Мне насрать, как оно называлось, — внезапно заорал Владимир, — я просто предлагаю сознаться тому, кто привез сюда эту гадость. Ему ничего не будет — просто я не хочу его больше видеть. Никаких личных связей, никаких деловых контактов, ничего — пусть валит отсюда. А лучше — из России вовсе. Все мы люди не бедные, так что кто бы это ни сделал — он найдет, на что жить там, где я его никогда не увижу.

— Мы его не увидим, — сказал Роман.

Андрей согласно кивнул, а Поручик громко и отчетливо сказал, словно повторяя слова Владимира:

— Никаких деловых сношений с этим пидором.

— Да, — сказал Леня, — пусть уезжает.

Лера пожала полными плечами и заметила:

— О чем мы говорим? Ведь никто так и не сознался.

Антон еще успел подумать, что не спросили только его, и тут Леня истерически расхохотался, словно эхо повторив:

— Никто не сознался!

— Ну, тем хуже, — сказал Владимир, — я тогда сам найду его. И он еще пожалеет о том шансе, который у него был. А теперь — поехали.

На секунду его взгляд задержался на Антоне, и тот поежился.

— Пошли, — сказал Владимир, — мне надо с тобой еще расплатиться.

Антон подхватил рюкзак и пошел к выходу. Тайный смысл происходящего, внятный всего несколько часов тому назад, снова был утерян. Надо вечером заехать к Юлику Горскому, подумал Антон, рассказать ему обо всем. Может, хотя бы Горский разберется, что к чему.

Юлик Горский сидел в своем инвалидном кресле и пытался читать недавно принесенную ему английскую книгу Станислава Грофа. Ему было скучно; он бы с большим удовольствием послушал какую-нибудь музыку: стоявший в стереосистеме компакт FSOL надоел за последние сутки, но он не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы выполнить требуемые сложные манипуляции с музыкальным центром. Хотя руки еще слушались, любые мелкие движения теперь давались ему мучительно.

Горский часто думал, что во всем есть свои плюсы: после того, как в октябре прошлого года, он оказался прикован к инвалидному креслу, у него появилось куда больше времени для размышлений, медитаций и самосовершенствования. Когда американский благотворительный фонд оплатил покупку необходимого инвалидного оборудования, Горский почувствовал себя почти независимым от окружающего мира. Часами он сидел в своей квартире, слушая музыку и читая книги. Раз в сутки приходила женщина — приготовить еду, да еще вечером регулярно заходили гости.

Он опустил глаза. Вот уже полсотни страниц Гроф объяснял про голографический характер истины, которая может быть познана в каждом своем отдельном проявлении. Мысль эта была безусловно верной, но в то же время слишком очевидной для Горского. С тоской он посмотрел в окно: книги все меньше занимали его последнее время, а музыка — все больше.

Выбор музыки, которую слушал Горский, казался странным даже многим его друзьям. Как можно слушать хаус в инвалидном кресле? Как можно любить техно, оставаясь неподвижным? Но Горский, полюбивший этот саунд еще с Гагарин-Пати, считал, что танцевать надо головой, и просил приносить ему все новинки. Неподвижный танец стал для него чем-то вроде хлопка одной ладони. Впрочем, когда он уставал от подобных дзенских упражнений, он просил поставить ему амбиент, который он любил еще с тех времен, когда еще и слова-то такого не было, а был только Брайан Ино. С каким удовольствием он заменил бы сейчас тех же Future Sound of London на Питера Намлука или на второй том Aphex Twin, недавно принесенный Никитой. Может быть, все-таки попробовать сделать это самому?

Горский вздохнул — и в этот момент на стене запищал домофон, разрешив все его сомнения. Чудесное устройство, тоже поставленное на американские деньги, позволяло Горскому открывать дверь квартиры, не выходя в прихожую — одним нажатием клавиши. Точно так же, как в богатых домах открывали дверь подъезда.

— Кто там? — спросил он.

— Это Алена, — раздался искаженный голос.

— Заходи, — сказал Горский и нажал кнопку, установленную на высоте подлокотника. Несмотря на импортные лекарства, состояние Горского ухудшалось, и он все чаще думал, что если не сделать операцию, то через год его ждет полная неподвижность. Он даже знал, где и какую операцию нужно сделать — но денег не было ни на саму операцию, ни даже на то, чтобы добраться туда, куда не ходят поезда.

Алена повесила плащ на вешалку и вошла в комнату. Она кинула сумку на диван и спросила:

— Есть хочешь?

— Пока нет, — ответил Горский.

— Я тогда чай поставлю, — сказала Алена и пошла на кухню.

— Курить будешь? — спросила она, вернувшись через минуту.

— Да, — кивнул Горский, — только поставь сначала музыку…

Алена подошла к стойке CD: