Море штормит

— Да что ты, Алешка! Не собьюсь…

— Бери, говорю. Все будет как надо…

Вскоре подвал опустел. Алексей долго лежал один. Он не знал, сколько прошло времени — час, два, а может быть, три… Попробовал встать. Ухватился одной рукой за выступ в стене, другой оперся о пол, затем о край ящика из-под патронов. Придавленная пустым автоматным диском, на ящике лежала карта-трехверстка. В глаза бросился обведенный красным квадрат 21-46. Порт, элеватор, пакгаузы — координаты десантного отряда…

Сверху доносилась частая пальба. Вокруг гремело, щелкало, ухало. Вытянув вперед руки, Алексей медленно направился к лестнице. Споткнулся, но удержался на ногах. Передохнув на перилах, снова двинулся вперед.

С трудом протиснулся в люк, затем ползком добрался до баррикады у ворот элеватора. Здесь теперь хозяйничали с «максимом» Колесников и взявшийся помогать ему связист. Они удивленно глянули на Алексея, но промолчали. Стриженый парень протянул ему свой автомат и кивком указал на ящик с гранатами.

Алексей сделал лишь несколько одиночных выстрелов, как вдруг снова все стихло. Немцы отошли назад и залегли за шоссе, метрах в двухстах от позиций десантников.

— Сейчас опять двинут со всех сторон, — устало сказал связист и покосился на Алексея. — С лимана фриц теперь тоже жмет. Катера подтянули…

Из-за поворота дороги показались два «тигра». Бронированные машины с лязгом и скрежетом двинулись через пустырь к элеватору. Моряки приготовили гранаты. Когда до укрытия десантников оставалось метров пятьдесят, машины остановились. Из орудийного ствола одного танка ударила маслянистая жидкость, из другого — струя огня. Пламя охватило стены элеватора, административный корпус, склады. В порту начался пожар.

Поливая баррикады и здания огнем, танки двинулись вдоль укреплений. С гранатами в руках Алексей бросился наперерез «тиграм». Передний танк грузно перевалился через стену из ракушечника и тараном пошел на баррикаду Андрея Хворостова. Гранатой и бутылкой с горючей жидкостью его остановил Кирилл Бочко. Но все так же лез напролом второй «тигр». Навстречу ему рванулся Колесников. Он метнул гранату и упал на груду дымящихся камней. Танк продолжал надвигаться, прижав десантников к земле пулеметной очередью. Алексей замер у края ограды. Вот уже «тигр» совсем рядом. Обдало горячей волной.

— Получай же за все! За Испанию! За батю! За Петровск!

Пошатнувшись, Алексей шагнул из укрытия и что есть силы бросил в пятнистый танк связку гранат…

НЕИЗВЕСТНЫЙ ХУДОЖНИК

— Капитан Рогов, — козырнув, представился Анне Георгиевне худощавый темноволосый человек в форме военврача. Под мышкой он держал большой пакет, завернутый в плотную бумагу и тщательно перевязанный шпагатом. — Мы покидаем ваш город. А у меня к вам важный разговор.

— Входите.

Они прошли через несколько темных залов. Под ногами хрустела штукатурка. В маленькой комнатушке, где теперь поселилась Анна Георгиевна, было так же сонно и тихо, как и во всем большом и угрюмом здании музея.

— Потревожил я вас, собственно, вот по какому случаю…

Все началось с той минуты, когда в санбат, разместившийся в старинном особняке с колоннами, двое санитаров осторожно внесли тяжело раненного лейтенанта-моряка. Накрытый черным флотским бушлатом, он глухо стонал. Голова и грудь моряка были забинтованы, и от этого еще темнее казалось его смуглое, покрытое крупными каплями пота лицо. Прощупывая пульс, Рогов подивился богатырскому сложению лейтенанта и тут же подумал, что возьмется его оперировать, каким бы ни был результат осмотра. Но уже через несколько минут понял, что спасти этого человека может только чудо. Две пули почти у самого сердца, осколочное ранение в голову, раздроблено колено, большая потеря крови. И все-таки Рогов решился:

— В операционную. Срочно!

С тонким сухим шуршанием ланцет рассекал сплетения мышц. Медленно вздымались и сразу же опадали легкие. А рядом, едва не касаясь руки хирурга, устало пульсировало сердце. Натуживаясь из последних сил, оно упрямо продолжало выстукивать свою угасающую «морзянку».

Только через полтора часа, передав инструмент ассистенту, Рогов вышел в коридор. Кое-как добрел до окна. Подставил голову теплому ветру. В лицо плеснулся каравайный запах распаренной, слегка дымящейся земли.

— Товарищ капитан… — Неслышно к нему подошла Зина Осадчая, молоденькая кареглазая медсестра, прозванная в санбате Светлячком. — Что с моряком?

— Накладывают швы.

— Выживет?

— Пока жив.

Что он мог еще сказать? Одной операцией тут не обойдешься.

Зина спустилась по лестнице в сад. Рогов не видел ее лица, но знал, что по щекам у Светлячка сейчас катятся слезы.

Полтора года назад эта тоненькая городская девушка, мечтавшая стать артисткой, пошла на курсы медсестер. На фронте, таясь от товарищей, в часы ночных дежурств она читала книгу Станиславского «Моя жизнь в искусстве» и, закрыв глаза, шепотом произносила на память длинные монологи из Шиллера и Шекспира. Она и не подозревала, что о ее увлечении знает весь санбат. Выглядела Зина чересчур уж хрупкой, насквозь гражданской. Даже пилотку носила как шляпку. И вначале Рогов не без раздражения удивлялся, как это ей, такому Светлячку, удалось попасть на фронт. Но однажды, увидев, как она тащила на себе из-под обстрела раненого бронебойщика, он стал по-другому воспринимать и ее мечтательность, и само ее присутствие в санбате. И думал теперь о ней неизменно с нежностью. Оттого и не смог отказать, когда Зина снова подошла к окну и попросила:

— Товарищ капитан, разрешите сопровождать раненых. Все-таки будет тяжелый…

— Только возвращайтесь скорее. И будьте осторожны, — не удержался Рогов, хотя уже тысячу раз давал зарок никого не напутствовать этими нелепыми словами.

Примерно через час в санбат прибыл на мотоцикле связной из штаба.

— Специальная передача для гвардии лейтенанта Нарожного. — Связной протянул Рогову большой запыленный пакет.

— Что это?

— Сказано, картина. Для моряка. В штабе так полагают: будет при нем — скорее вернется в строй.

— Плохо с моряком, — вздохнул Рогов. Он сразу догадался, о ком идет речь. — Отправили в тыл. Надежды почти никакой.

— Жаль… Парень-то вроде Поддубного. — Мотоциклист сокрушенно развел руками. — И с картиной теперь…

— Погоди, — остановил его Рогов. — Давайте-ка ее сюда. Будет жив твой лейтенант, приедет после войны в Петровск и найдет свою картину в здешнем музее. Так в штабе и доложи. — И поинтересовался: — А что за картина такая? Художник он, что ли?

— Понятия не имею, — пожал плечами связной. — Может, кто подарил. А могло статься, сам нарисовал. Нынче все в форме. Поди разберись, кто из них, кабы не война, был бы сейчас инженером, а кому в художниках ходить. Третьего дня вон зенитчики одного своего схоронили. Смирный такой, неприметный был. Спирта в рот не брал. А оказалось — знаменитый человек. В самый раз перед войной новую звезду на небе открыл. Вот ведь бывает.

Распаковав пакет, Рогов прислонил картину к колонне. Отступив на несколько шагов, сощурил глаза.

Но тут же встрепенулся, вытер рукавом повлажневший лоб.

— Ух ты, черт!..

С туго натянутого холста живыми, раскаленными болью и гневом глазами в упор на него смотрел смертельно раненный моряк. В какой-то дерзко самобытной манере художнику удалось запечатлеть неповторимый миг наивысшего напряжения человеческой воли. Солдат морской пехоты был изображен по грудь. Но угадывались по всему и ураганный разворот могучего торса, и намертво сжатая в правой руке тяжелая связка гранат. Виделось уже за краем холста: мгновение — и пружинистым рывком моряк бросается вперед, навстречу надвигающемуся танку. Ни в ту минуту, ни после Рогов так и не мог объяснить, почему, глядя на этого человека в выгоревшей бескозырке, он сразу же подумал о подвиге. Одно он мог сказать наверняка: ощущение героического момента, неистребимой жажды боя нарастало по мере того, как взгляд все глубже проникал в суровую синь бушующих глаз матроса.

Художнику не удалось закончить портрет. Были проработаны только основные линии лица. Кисть металась по холсту очень нервно. Отдельные детали были лишь намечены коротким мазком. Художник торопился, быть может, накануне боя, в минуты недолгого затишья, уловить и перенести на холст самое главное, без чего немыслимо было бы представить образ воина, стоявшего у него перед глазами.

Рогову вспомнился далекий довоенный вечер в Андреевске, когда в актовом зале мединститута он доказывал пришедшим на диспут горнякам, что Врубель никакой не декадент, а лучше Васильева никто еще не мог проникнуть в душу русской природы. «Ничего! — захотелось ему вдруг крикнуть во весь голос. — Все еще будет! И картины, и музыка, и чтение книг до утра! И снова будут мечтать ребята о вьюжных зимовках и дальних перелетах, об операциях на сердце и бог знает о каких фантастических подвигах и делах!.. И тогда, подумалось ему, глядя на картину, рожденную в окопах, быть может, яснее представит себе какой-нибудь безусый парнишка, что такое настоящая мечта и что ему самому нужно совершить, чтобы шагнуть от нее еще хотя бы на шаг вперед».

Взяв портрет, Рогов вышел на крыльцо и здесь столкнулся с Зиной Осадчей. Она только что возвратилась из рейса.

— Ну как, довезли?

— Жив, — прошептала Зина и, увидев портрет, удивленно отстранилась. — Откуда это у вас?

— Для моряка передали. Для Нарожного. Больше пока ничего не знаю, к сожалению…

Зина вдруг заговорила горячо, быстро.

— Моряк-то всю дорогу метался. Бредил, клятву какую-то вспоминал. И ласково так звал кого-то: «Браток… Браток…» И про портрет говорил…

— Что говорил?

— Не помню, товарищ капитан. — Зина виновато потупила взгляд. — Где уж там было слушать. Боялась, бинты сорвет.

Вот, собственно, и все, что я хотел вам рассказать…

Рогов внимательно посмотрел на Анну Георгиевну.

Она продолжала молчать. Лицо ее было неподвижно.

— Я думал, вас заинтересует эта история. Пытался даже выяснить некоторые подробности. — Женщина отвернулась к окну. Рогов окончательно смутился. — Перед войной Нарожный учился в кораблестроительном. Похоже, что неплохо рисовал. У него даже прозвище было Художник. А вот о портрете толком не знает никто. Могли бы что-то подсказать его друзья. Только все они погибли во время десанта. Я, собственно…

— Среди десантников был мой сын, — не оборачиваясь, прервала его Анна Георгиевна. — Был… — голос ее осекся. — Понимаете?..

Рогову показалось, что в комнате качнулись стены. Он медленно поднялся, не глядя нащупал фуражку.

— Понимаю.

И торопливо стал заворачивать портрет, который уже совсем было распаковал. Бумага зашелестела на всю комнату.

Анна Георгиевна обернулась. Солнечный свет из окна позолотил ее седые волосы.

— Не нужно. Пусть останется здесь. — И неуверенно добавила: — Здесь ведь все-таки музей….

СЕРЕЖКА

В тот день Анна Георгиевна впервые после освобождения города ощутила желание что-нибудь сделать, приложить к чему-то истосковавшиеся по доброй работе руки. Она разыскала лопату и попыталась вскопать палисадник. Но земля была твердой, спекшейся, как шлак. То и дело лопата со скрежетом натыкалась на обломки камней, на еще не успевшие заржаветь осколки, куски металла с рваными краями. А ведь до войны под окнами музея цвели георгины, ярко пылали маки, до поздней осени тянулись к солнцу ослепительно белые астры…

А сейчас… К чему это все? Для кого? Чего еще ждать от жизни? Ни близких, ни друзей. Ни надежд, ни сил… Вот мимо идет босоногий сероглазый мальчишка. Старенькая, рваная куртка с чужого плеча, противогазная сумка за спиной. Есть ли у него дом, есть ли у него на обед хотя бы черствая корка хлеба? А сколько сейчас таких обездоленных, исхлестанных горем людей. Какие уж тут цветы и пейзажи…

Мальчик засмотрелся на рельефные изображения бронзовых львов, которыми была украшена дверь музея.

С деловым видом он подошел ближе, окинул взглядом все здание и удовлетворенно кивнул головой:

— Я враз узнал — картины тут!

Анне Георгиевне понравился его выговор, мягкий и в то же время чуть-чуть гортанный. Так говорят на Херсонщине, на приморском юге Украины. Она подозвала мальчишку. Тот, не дожидаясь приглашения, присел на ступеньку.

— Почему ты решил, что здесь картины?

— Тю! Да у нас такая карточка була.

— А где же твой дом?

— Спалили нашу хату. — Мальчик по-взрослому развел руками. — Нема зараз ничо́го.

— Ты что же — один?

— Звичайно, один. А то с кем же?.. — В неторопливой речи мальчишки причудливо смешались русские и украинские слова. Чувствовалось, что он уже давно бродит по пыльным дорогам и жизнь научила его не сразу выкладывать людям нелегкие раздумья о своей неладной сиротской судьбе. — Сестра була. В Неметчину угнали. Где там дождаться…

— Плохо одному…

— Погано, — со вздохом согласился мальчишка и снова не по-детски строго посмотрел на Анну Георгиевну. Да так, что ей даже сделалось не по себе. Захотелось обнять этого доверчивого мальчугана, прижать к груди его русую голову, сказать ему ласковое слово, чтобы он тут же повеселел, разом позабыв свои горести и тревоги.

— Зовут-то тебя хоть как?

— Сережка… Бойко…

У него едва приметно дрогнули губы. Наморщив лоб, он энергично шмыгнул носом.

— Я человека насквозь бачу. — Он хитровато прищурился. — Вот вы добрая. Потому и я к вам чин чинарем.

Тут он ловко снял свой «противогаз» и вытряхнул прямо на крыльцо целый склад провианта: две банки тушенки, большой кусок пшеничного хлеба и синенькую пачку рафинада. Торопясь, пояснил:

— Иду по улице, писни спиваю, а назустрич — командир якийсь. Поманил до сэбэ и банки дае. Беги, каже, до музея скорийш, щоб аж штаны в шагу трещали. Весь груз передай гражданке, которая там живет… А сам, каже, держи шматок сала с горбушкой. Я то сало з одного разу ковтнул. Ох и вкусное. Чистый сахар! — Сережка кашлянул и подвел итог: — На месяц добра.

— Послушай. — Анна Георгиевна не знала, что и подумать. — Кто же все это прислал?

— Да я вже ж казав. — Сережка снова надел сумку через плечо. — Командир якийсь. Я спочатку думав, родич ваш. А вин просто хитрый. Станет тебя, каже, спрашивать, хто передал, отвечай: старичок усатый. От ведь придумал! А еще капитан, и в фуражке…

Анна Георгиевна вспомнила недавнего гостя, его рассказ о неизвестном художнике и остро ощутила вдруг, как в сердце, наперекор нестихающей боли и горьким думам последних дней, оттаивает, оживает то самое, извечно живущее в человеке тепло, без которого нельзя идти к людям, смотреть им в глаза.

— Сережка, — она обняла его за плечи, — а хочешь… — И увидев, что мальчик растерянно улыбнулся, отчего-то вдруг неестественно звонко сказала: — Хочешь, я угощу тебя печеной картошкой?

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

— Понимаете ли, собственно, в чем здесь загвоздка, — расстроенно объяснил Зине Рогов. — Не найти сейчас людей, которые близко знали Нарожного. А сам лейтенант, вчера сообщили, в безнадежном состоянии. Даже не, приходил в сознание. Вот и докопайся теперь, кто автор портрета. А ведь такой талантище!

Они начали грузить санбатовские машины.

— Что уж вы так убиваетесь, товарищ капитан? — Зина укоризненно покачала головой. — Похудели совсем. Будто вините себя за что. Да если бы не война…

— Знаю, что война. А только подвиг не должен затеряться во времени. Поймите, Зина, тот, кто написал этот портрет, что там ни говори, — самый настоящий герой. Мне даже кажется, что между десантом и неизвестным художником определенно есть какая-то связь.

— Вы говорили, у Нарожного среди десантников были друзья, — напомнила Зина.

— Беда в том, что никто не назвал их по имени. Да и кого, собственно, искать? Почти все десантники погибли. — Рогов вздохнул. — Не за что даже зацепиться, чтобы построить хоть какое-то предположение.

— Вы, товарищ капитан, — улыбнулась Зина, — прямо как Шерлок Холмс. Неизвестно ведь ничегошеньки. А вы по каким-то крохам, намекам…

— Верно, знаем мы пока что весьма немного. Да только Конан Дойл тут ни при чем. Проницательный джентльмен с Беккер-стрит искал, насколько помнится, преступников. Похитителей там разных, шантажистов, охотников до чужого наследства. А мы с вами ищем героя.

Рогов задумался, барабаня пальцами по дверце фургона. Потом вдруг хватил по ней кулаком:

— Вот увидите, Зина, настанут еще такие времена, когда по всему земному шару будут разыскивать героев: затерявшихся в дебрях путешественников, приземлившихся в пустыне авиаторов, пропавших без вести первопроходцев. Вот, это скажу я вам, будет время!..

— Товарищ капитан! — К ним подбежал шофер головной машины. В руке он держал газету. — Наша, армейская. Только что получили. Вы, говорят, Петровским десантом интересовались…